Брайан Стейвли 
Пепел Нетесаного трона. На руинах империи

Звезды новой фэнтези – 

Вселенная Хроник Нетесаного трона – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=70120735
«Пепел Нетесаного трона. На руинах империи»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2023
ISBN 978-5-389-23774-2
Аннотация

Прошло пять лет после загадочных событий, описанных в «Хрониках Нетесаного трона». Все говорит о том, что Аннурская империя близится к закату. Опустошительная война и гражданские беспорядки ослабили державную власть. Почти полностью уничтожено элитное воинское подразделение, летавшее на гигантских ястребах, – гордость и слава империи. Закрылись врата, с помощью которых потомки династии Малкенианов могли мгновенно перемещаться в любую точку мира.
Император, желая восстановить численность крылатого воинства, посылает экспедицию на поиски легендарного гнездовья боевых ястребов. Опасный путь ведет через земли, где все живое гибнет или подвергается страшным изменениям. Шансов уцелеть в этом походе крайне мало, как и времени на то, чтобы вернуть державе былую мощь, но действовать надо быстро, ведь на окраине империи пробудился древний могущественный враг… И тут в Рассветный дворец является монах, требующий высочайшей аудиенции. Он уверяет, что ему известен ключ к чудесным вратам. Однако этот хитрый человек слишком дорого продает свое тайное знание…
«На руинах империи» – первая книга новой трилогии-фэнтези Брайана Стейвли «Пепел Нетесаного трона».
Впервые на русском!

Брайан Стейвли
Пепел Нетесаного трона. На руинах империи

Феликсу, помогавшему мне с чудовищами 

Brian Staveley
THE EMPIRE’S RUIN
Copyright © Brian Staveley, 2021
Map artwork by Isaac Stewart
All rights reserved

Published by permission of the author and his literary agents, Liza Dawson Associates (USA) via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

© Г. В. Соловьева, перевод, 2023
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбука®

1

На мосту было пусто.
Сначала они беззвучно, темной кляксой на звездном поле, пронеслись над водой широкого канала, едва не задев головы подгнивших деревянных статуй на мосту. Гвенна Шарп не сводила глаз с моста у Пивного рынка, высматривала силуэты соратников по крылу – Талала и Кворы, которых предполагалось подхватить на пролете.
– Сучье дело, – буркнула она. – Джак, новый заход.
По плану все было просто. Дождь, за недели раздувший каналы и затопивший нижние этажи деревянных построек, ненадолго прекратился. Хоть один вылет, не оскальзываясь на когтях, без теплых жирных капель в лицо, без дождевой пелены, сквозь которую в двух шагах ничего не разглядишь. Понятное дело, накладки случаются и в ясные ночи: перекрытые улицы, неожиданный обход стражи; а то малявка, которой давно пора бы в постель, выглянет из окна, заметит двоих в черном с мечами в заплечных ножнах и позовет папу с мамой… В мире и в лучшие времена нет порядка, а теперь времена не из лучших. Ее люди могли опоздать на точку по одной из тысячи причин, поэтому до четвертого или пятого захода Гвенна особо не тревожилась. К двенадцатому она дозрела до того, чтобы посадить птицу прямо посреди драного моста и пойти вышибать дверь за дверью.
– Еще круг? – спросил Быстрый Джак.
Пилот сидел на спине огромной птицы, пристегнутый к седлу, а Гвенна, стоя на выставленном вперед когте кеттрала, свешивалась вниз на прикрепленной к лапе страховке. В такой позиции руки оставались свободны для лука или меча; чтобы при необходимости запалить и сбросить взрывснаряд; подхватить и удержать раненого товарища, пока птица уносит их в безопасное место. Только некого было ни убивать, ни подхватывать.
Она глубоко вздохнула и немедля о том пожалела: Домбанг насквозь пропах дохлой рыбой, гнильем, дымом, горелым сахарным тростником, сточными водами – запах забивал ноздри. Гвенна велела себе не спешить, продумать все толком.
– Нет, – ответила она, поразмыслив. – Поднимаемся.
– Спиральный поиск?
Никто, кроме кеттрал, с места Гвенны не услышал бы голоса пилота. Гвенна еще помнила вылеты кадетских лет, когда удары крыльев и завихрения воздуха рвали в клочья любой звук. Но с тех пор минули годы, она прошла Пробу, выпила священное Халово яйцо, приобрела невиданную остроту восприятия и силу. Сейчас она прекрасно слышала Джака, хотя голос звучал отдаленно, как эхо. Она его и чуяла – запах пота вливался в городские миазмы вместе с едкостью размазанной по бледному лицу сажи, отсыревшей седельной кожи, и сквозь все это пробивался приторный запашок беспокойства, напоминавший Гвенне, что ей тоже не по себе.
– Да, – ответила она. – По узкой спирали. И забирай к западу.
Птица легла на крыло.
Анник Френча на соседнем когте подвинулась, легко развернулась в сбруе, подстроившись к маневру. Ее тревоги – если Анник тревожилась – Гвенна не чуяла. И голову дала бы на отсечение, что и не увидит. Лучница устроилась на сбруе, как девочка на качелях, одной рукой держа плечо лука, другой придерживая стрелу на тетиве. Анник и сама напоминала Гвенне лук: такая же тонкая, убийственная сила – а иначе как убийственной ее и назвать нельзя, – стянутая в напряженную неподвижность. Подстреленный ею человек не успевал споткнуться, схватиться за древко, а Анник уже накладывала новую стрелу, и ее голубые глаза высматривали, кого бы еще пристрелить в этом мире. Гвенна больше десяти лет летала, дралась, проходила на волосок от смерти рядом с этим бойцом. Они ссали в один горшок, пили из одного меха, проливали кровь на один клочок земли, но к ее самообладанию Гвенна так и не привыкла. Стоило взглянуть на Анник, ей вспоминались все собственные несовершенства: недостаток хладнокровия и расчетливости, дисциплины, выдержки… Вечно она не готова…
Неудивительно, что и шнурок, стягивавший копну ее рыжих волос, выбрал это самое время, чтобы развязаться. Волосы хлестали по лицу, свисали на глаза, отвлекали. Анник волосы не мешали – та раз в неделю макала голову в ведро, после чего начисто выбривала поясным ножом. Из-за этого Анник походила на пятнадцатилетнего мальчишку, только Гвенна не видела подростков, способных бы за сто шагов расщепить стрелой тростинку.
– Если точка провалена, – напомнила снайперша, – они залягут на дно до завтрашней ночи, а там выйдут на запасную.
– По-твоему, похоже, что она провалена?
Лучница смотрела на город под собой.
– С воздуха не все видно.
– Вот-вот. В частности, не видно Талала и Кворы, дери их Кент.
– Порядок действий им известен: оставаться в укрытии до выхода на запасный пункт.
Гвенна плюнула в темноту и проследила, как ветер разносит плевок.
– Если их не взяли.
– Не вижу оснований полагать, что их взяли.
– Не вижу оснований полагать, что нет.
– Они кеттрал.
– Кеттрал умирают, как все, стоит только загнать в них кусок стали поострее и провернуть.
– Ты собираешься всю ночь кружить над городом? – Анник укоризненно покачала головой. – Домбанг слишком велик, ты не высмотришь двоих среди пятидесяти тысяч. Тем более не зная, где искать.
Она была права. Охренеть как права.
Там, где требовалось действовать по правилам, соблюдать устав, решать с холодной головой, Анник никогда, никогда не ошибалась. И притом почему-то – Гвенна до сих пор не спала ночами, гадая, как это вышло, – командовать крылом досталось ей, а не Анник. А значит, это Гвенна, а не Анник потеряла двух бойцов – двух друзей – в открытой клоаке этого города.
Правда, сверху Домбанг не походил на клоаку. С воздуха видны были только красные фонарики да кухонные костры, теплый свет человеческого жилья и – по крайней мере, в эту ночь – холодный блеск отраженных в каналах звезд. В сотне шагов выше города теплый влажный ветер разгонял городской смрад. Можете малость расслабиться, воздушный дозор. Никто не всадит стрелу в человека на когте уходящей в небо птицы. Никто не оглушит ударом по голове, чтобы потом принести брыкающуюся жертву здешним кровожадным богам. С высоты Гвенна почти не улавливала запах ужаса, исходящий от городских улиц и домов.
Беда в том, что двое ее кеттрал были не в небе.
Она изучала план города. Джак неторопливыми кругами поднимал их над опрятной деревянной застройкой Северного мыса. Кварталы здесь не слишком отличались друг от друга: черепичные крыши, нависшие над каналами узкие балкончики, вывихнутые коленца улиц; однообразие нарушал только темный безобразный шрам на месте снесенного мятежниками храма Интарры. Застроить пустое место никто не потрудился. Даже развалин не разобрали.
– Куда бы ты пошел, Талал? – бормотала себе под нос Гвенна. – Где бы ты спрятался?
Нет, это неправильные вопросы.
Если двое кеттрал прячутся, с ними все в порядке. Правда, у Кворы есть склонность сначала убить, а уж после выяснять, что к чему, но с клинками она обращаться умеет – еще как умеет, а Талал не позволит ей резать те глотки, которые желательно оставить в целости. Саму Гвенну он не раз и не два удерживал от глупостей. Если они, как предположила Анник, залегли на дно, волноваться не о чем. А тогда нет нужды в спиральном поиске, и в сетевом поиске, и вообще в каком-либо поиске в этом, поцелуй его Кент, городе. Опасаться следует, если они в плену, а пленников домбангские мятежники могли доставить только в одно из двух мест. Кораблекрушение надежнее, но тогда им пришлось бы пройти к югу через Весенний мост, мимо памятника Гоку Ми, заложить крюк на север по острову Утонувшей Кобылы – слишком долгий переход, чтобы тащить по нему опасных пленников. А тогда остается…
– Джак, – окликнула Гвенна, – давай к Баням. Заходи с юго-востока.
– Нарушим приказ, – заметила Анник (по голосу судя, ее это не слишком волновало).
– Приказ долбоклюва Фрома… – качнула головой Гвенна.
– Адмирала, командующего домбангским театром.
– Домбанг – не театр, а отхожая дыра. И что б в нем понимал Фром, ни разу не сходивший с корабля, поцелуй его Кент?
– Однако мы рискуем…
– Да в задницу этот риск. В мире остался один кеттрал – тот, что под нами.
– Потому нам и отдали такой приказ. Если птицу захватят…
– На высоте ста шагов?
– С высоты ста шагов никого не спасешь.
– Значит, спустимся.
– И подвергнем опасности птицу.
– Сраный святой Хал, Анник, а где нет опасности? Работа у нас такая. – Гвенна махнула рукой на багряные огоньки Домбанга. – Каждый второй в этом городе готов нас выпотрошить, едва увидев, а остальные подождут ровно столько, чтобы принести в жертву своим жадным до крови божкам. Хочешь безопасности – вари пиво, паши землю или, Хал побери, иди в галантерейщики.
– Галантерейщики? – подняла бровь Анник.
– Модными шляпками торгуй. Шей шляпки.
Гвенна стиснула челюсти, нехотя прикусила язык. Она просто от беспокойства злится. Но от этого не легче.
– Слушай, – помолчав, заговорила она, – ты, скорее всего, права. Вероятно, Талал с Кворой засели на чердаке или наливаются квеем в какой-нибудь здешней дыре. Завтра мы их вытащим, и я буду чувствовать себя полной дурой, что здесь торчала. Ну и ладно. Не впервой. Но если они в плену, я должна об этом узнать до того, как их уволокут в Бани. Иначе нам их уже не видать.
– По уставу…
– Устав сочинял чинуша, для которого риск – погадить, когда нет шелковой подтирки под рукой.
– Не чинуша, а император.
Гвенна мотнула головой:
– У императора особые глаза, диковинные шрамы и высоченная башня, но летать ей не доводилось. Она ни хрена не понимает в птицах, в сражениях, в Домбанге. Она просто трусит остаться без последнего кеттрала, а Фром из-за этого уже сидит у меня в печенках.
– Твое крыло, тебе и решать, – пожала плечами снайперша.
Гвенна сердито отдувалась. Она не в первый раз пренебрегала приказами адмирала Фрома. Адмирал… начищенные пуговицы и напомаженные усы. Правда, их дело в Домбанге, пожалуй, само по себе безнадежно, но она не подпишет себе приговор, слушая этого болвана. И уж точно не станет ради него рисковать жизнью своих людей.
Она снова всмотрелась в город внизу.
– Спускайся, Джак. До самых крыш.
Домбанг представлял собой путаницу переулков, мостов, набережных, причалов, каналов (словно сброшенный с высоты город расплескало по мутным протокам дельты), но она заранее выучила карту наизусть и теперь легко отыскала темную заиленную чашу Старой гавани, утыканную темными корпусами брошенных судов, и посреди нее – большую нескладную Арену, на которой в честь домбангских богов проливалась кровь горожан. Во дворе пристроенной к Арене тюрьмы-казармы горели редкие факелы. При их свете Гвенна рассмотрела полдюжины Достойных, учившихся крошить друг друга на рагу.
От Старой гавани Джак повернул на северо-восток, через площадь Гока Ми с пустоглазой каменной статуей, потом к северо-западу, над старинными многоколонными особняками Первого острова, над покачивающимися на якорях баржами со сладким тростником, к сверкающим огням Золотого берега с его линией покатых крыш. Путь, который для пешего или гребца на узкой лодочке был бы долог и скучен, кеттрал проделали, расслабившись в ремнях сбруи над проносящимся внизу городом.
Не то чтобы Гвенна сумела расслабиться. Ее пальцы, сами собой подобравшись к поясу со взрывснарядами, проверяли фитили, пересчитывали запалы. Глаза до боли вглядывались в каждую тень, в каждый уголок.
Их предупреждали, что Домбанг по ночам оживает: весь город высыпает поесть и выпить, поплясать под музыку при свете фонариков. Очевидно, описание составляли до переворота, отправившего все прежнее жизнеустройство на свалку.
Домбанг присоединился к Аннурской империи поздно и поневоле, а когда империя стала рассыпаться, первым вернул себе независимость. Во всяком случае, независимость провозгласила большая часть населения. Хотя далеко не все пришли в восторг от возвращения старых обычаев, исконной веры. В сущности, удивляться этому не приходилось, поскольку старая вера требовала оставлять людей в дельте в жертву богам. За двести лет аннурского правления многие оценили такие новшества, как суд, веротерпимость и торговля с внешним миром.
Все это означало, что Домбанг вел две войны: одну с Аннурской империей, а вторую – с самим собой. И первая была достаточно кровопролитной, но вторая бросила брата на брата, обратила детей против родителей, стравила старых друзей. Конечно, все это было пять лет назад. За это время аннурцев в живых не осталось – ни солдат, ни поселившихся в городе чиновников; немного выжило и домбангцев с аннурскими корнями: купцов с чужими именами, каменщиков с неподходящим цветом волос, рыбаков с неправильным выговором и разрезом глаз. Одни сгорели в собственных постелях, других перерезали на Арене, а большую часть, связанными и истекающими кровью, оставили в дельте на съедение богам. Гвенна богов не видела, зато насмотрелась на крокодилов, змей и ягуаров. В дельте реки Ширван хватало способов умереть без помощи высших сил. Самые жестокие казни приберегали для дерзнувших поддержать империю домбангцев – их, содрав кожу, бросали умирать от яда змей и пауков. Нанесенные войной раны не закрылись и за пять лет. Мало кто выходил по ночам из дома. А если выходил, то не один. И не безоружным.
Что весьма облегчало осмотр улиц и водных путей. Гвенна быстрым взглядом охватывала целые площади. Она видела ночью не хуже совы. С пятидесяти шагов могла рассмотреть одежду, лицо, рукоять плохо припрятанного клинка. Кеттрал недаром поклонялись Халу – богу тьмы.
Кучка пошатывающихся гуляк пробиралась по переулкам. Гвенна велела Джаку дважды пройти над баржей, поднимавшейся по каналу Као. Первый остров патрулировали зеленые рубашки. Ни Талала, ни Кворы.
– Ну и хрен с ними, – сказала Гвенна, поудобнее устраиваясь в упряжи. – Похоже, они в самом деле где-то залегли.
Анник не отозвалась. Другая на ее месте взглянула бы самодовольно или с облегчением – снайперша вовсе не изменилась в лице. И не отвела взгляда с переулка под собой.
– Джак, – сказала Гвенна, – проверим еще Бани и уходим.
Она уже различала вдали здание, словно растолкавшее плечами окрестные крыши.
Пока верховные жрецы не додумались до безумной Арены, Пурпурные бани были самым большим строением Домбанга: огромное роскошное здание из красного дерева, тридцати шагов в высоту, более ста в длину, с десятками бассейнов – маленьких, на одного человека, и таких, в которые можно было запустить десяток лодок. Больше века властные и богатые горожане собирались здесь, в святилище прохладных вод и теплого пара. Теперь не собирались. За время Двенадцатидневной войны мятежники захватили Бани и превратили их в крепость с казармами, плацами, тюрьмой. Одни осушенные бассейны служили площадками для учебных боев, другие, накрытые металлическими решетками, стали камерами для приговоренных.
Первым делом Гвенна разнесла бы все это хорошим взрывом, но в столице опасались, что масштабное и явное вмешательство империи оттолкнет колеблющихся – тех, кто до сих пор разрывается между верностью Аннуру и мятежниками. Поэтому со времени прибытия в Домбанг их крыло действовало скрытно: отравления, диверсии, убийства с крыш… так палец незаметно давит на чашу весов в надежде качнуть их в пользу Аннура. Анник и Талалу – снайперу и личу – такая работа была в самый раз. Гвенна, увы, не была ни снайпером, ни личем. Она начинала мастером-подрывником и до сих пор полагала, что единственный способ разобраться с Домбангом – это спалить весь Кентом драный город, сровняв его с водой.
Огонь решает все.
Захватившие Бани солдаты немало порушили. Снесли все постройки на сто шагов вокруг, порубили деревянные каркасы на дрова, а дрова скормили огромным чугунным жаровням, горевшим во всех концах огромного здания. Гвенна видала оборонительные позиции и похуже этой. Здесь даже ночью было светло, и часовых хватало. Правда, все часовые стояли внутри огненного кольца, притупляя и без того скудное ночное зрение. Глупо, но среди людей полно глупцов.
Джак провел птицу в облет Бань – раз, другой, третий. Гвенна разглядывала солдат. Захвати зеленые рубашки двоих кеттрал, все здесь были бы взбудоражены, взволнованы, перепуганы. Но нет, часовые сонно глядели прямо перед собой, отупев от скуки и не замечая за светом костров наворачивающего ленивые круги огромного коршуна-людоеда.
– Так и держи, Джак, – заговорила Гвенна. – Повисим еще немножко, убедимся, что наших друзей эти мерзавцы не притащат, а уж потом прямо на корабль.
Она понемногу расслабилась в сбруе. За десять с лишним лет полетов Гвенна научилась наслаждаться движением: мягким покачиванием, плавными взмахами крыльев. На домбангских улицах стоял липкий зной, а в сотне шагов выше теплый ветерок приятно перебирал волосы. На корабле она, конечно, получит выговор от Талала. «Я ценю заботу, – скажет он, – но ты слишком много тревожишься». А она ему ответит, что в другой раз, если потеряется, пусть выпутывается как знает. Они поехидничают немножко за кувшином пива, и делу конец. Снова увернулись от смерти, впереди еще одно утро, чтобы проснуться и продолжать бой.
– Ладно, – сказала она наконец. – Валим отсюда. Надо бы вздремнуть, прежде чем опять тащиться за этими придурками.
– Это точно, – согласился пилот.
Но он еще не договорил, когда теплый ветер вдруг обернулся ознобом, пробрал мурашками.
– Погоди-ка, – велела Гвенна и оглянулась на снайпершу. – Анник, ты…
Она осеклась. Анник вместо ответа шевельнула бровью.
Сдерживая колотящееся сердце, Гвенна вся обратилась во внимание. Это чувство было ей знакомо: готовность, смешанная с ужасом. С тех пор как выпила Халово яйцо, она сотню раз такое испытывала. Это был опыт тела – предчувствие, независимое от хитроумного рассудка.
– Держать позицию, – скомандовала Гвенна.
Она прикрыла глаза, распутывая паутину запахов и звуков, неосязаемые нити, составлявшие мир. Вонь отхожих мест со стоком прямиком в каналы, запах немытых тел; вот потянуло плесенью отсыревшего белья, а вот чистый запах свежераспиленного дерева – светлый аромат смолы. Она почти улавливала отдельные разговоры, бормотание сотен и тысяч голосов – двое мужчин спорят у очага, что-то недовольно бурчит женщина, командир одергивает часовых, а вот, на самом краю слуха, брань. Яростная, как шипение разъяренной кошки, убийственная брань.
– …Я тебе, Шаэлево отродье, хрен вместо сосиски зажарю и в зубы вобью, тупица драный…
Квора.
Гвенна вся напряглась и тут же расслабилась, как всегда перед боем.
– С востока, – угрюмо сказала она. – Восток-северо-восток. Захвачены.
Анник не усомнилась. Знала, что слух у Гвенны острее.
– Как будем действовать?
– Джак, – окликнула Гвенна, – заложи петлю на полмили. Так, чтобы зайти к ним за спину, и быстро. Анник, когда придет время, снимешь охрану Кворы и Талала.
– Они точно оба там?
Гвенна втянула воздух носом. Уверенности не было, но она обойдется и так.
– Ты, главное, убей всех, кого надо.
Она вытянула из кошеля на поясе длинную трубочку дымовухи.
– Перехватим их на открытой площадке перед Банями. Джак, берем наших на лету. Птицу не сажай. Дымовая завеса прикроет отход.
– Сбруи на них нет, – напомнил пилот. – Если связаны, не сумеют забраться на когти.
– И не надо. У меня две руки, по одной на каждого.
– Тяжелые, – деловито заметила Анник. – Талал особенно.
Гвенна кивнула, повращала плечами, постаравшись не замечать хруста суставов – обычное дело.
Талал, в отличие от многих киринских личей, в бою полагался не только на свои загадочные силы. Он был на полголовы выше Гвенны, с крепкими плечами и грудью, с мощными ногами. Два года назад, когда они работали в Кровавых Городах, он у нее на глазах ухватился за передок телеги – с верхом нагруженной кирпичами – и проволок ее на пятьдесят шагов, чтобы перегородить въезд на мост. Он весь сплошные мускулы да шрамы. Поднять его – что мешок с мокрым песком, а в другой руке еще будет болтаться Квора…
Гвенна попрочнее утвердилась на когте.
– Нам бы только их вытащить. Четверть мили продержусь, а там Джак посадит птицу на крышу.
– Я могла бы взять Квору, – предложила Анник.
– Мне нужнее твой лук, – покачала головой Гвенна.
Задумка, если сравнивать с другими ее планами, была не из худших. С другой стороны, ее умная голова, случалось, выдавала и полное дерьмо. В этот раз, по крайней мере, на их стороне высота, внезапность, темнота, взрывчатка и здоровенная птица.
«Все должно сработать».
От этой мысли стало еще беспокойней – Гвенна давно отучилась доверять слову «должно».
Джак вел птицу по кругу, прижимаясь к самым скатам крыш. Им оставалось несколько сотен шагов, когда конвой из темноты переулка вступил в красноватый свет факелов перед Банями. Десять человек – все мужчины – двигались сомкнутым строем. Кое-кто смотрел вперед, но большинство были заняты пленниками. Гвенна не могла знать, как те попались, но, похоже, серьезных ранений ни Квора, ни Талал не получили. Во всяком случае, на ногах держались, а Квора, хоть и припадала на правую, продолжала проклинать на все корки окруживших ее солдат.
– А тебе я, кукла безмозглая, язык через жопу выдерну…
На одного безоружного пленника со связанными руками приходилось пятеро конвоиров, но от них несло не торжеством, а злобой и блевотно-сладким страхом. Видно, кеттрал, прежде чем их скрутили, успели перерезать несколько глоток. Один кольнул Квору острием копья. Женщина, вместо того чтобы отпрянуть, уперлась спиной в острую сталь. Наверняка ей было больно, но тупым упрямством Квора не уступала Гвенне, а это, как признавала сама Гвенна, говорило о многом.
– Подбери свой вислый хрен, говнюк, – рыкнула Квора. – Кишка тонка закончить дело.
Глупая подначка. Эти домбангцы, хоть и рядились в выбеленные солнцем мундиры, настоящими солдатами не были. Многие почти мальчишки. Может, им и доводилось вышибать двери, чтобы приволочь к верховным жрецам перепуганных горожан. Может, и обращаться с копьем их кое-как обучили, но сейчас им было страшно, а от страха люди делаются опасными, непредсказуемыми. Кто-нибудь запросто может дернуться и вогнать пленнице наконечник под ребра. Гвенна мысленно напомнила им, что в Домбанге кровь дорого стоит, потому что здешним богам требуется живая жертва.
– Талал, Квора, – произнесла Гвенна (голоса она не повышала: охрана не услышит, а кеттрал должны). – Готовьтесь, будем вас вытаскивать.
Квора не расслышала ее за собственным криком, а лич чуть не обернулся, но вовремя спохватился – незачем настораживать конвой, – прислушался и кивнул.
– Квора, – сказал он, – нас выдернут на пролете.
Кто-то из солдат подтолкнул его тупым концом копья. Талал споткнулся, но Квора уже услышала.
– Когда? – коротко отозвалась она.
– Восемь, – ответила за Талала Гвенна, пронзительным голосом перекрывая свист ветра в ушах. – Семь. Шесть.
Под когтями птицы мелькали крыши. Переулки, веранды, мостки, причалы…
– Анник, – сказала Гвенна.
В темноте голубые глаза лучницы казались черными. Она выпустила первую стрелу, и сразу за ней еще две – рука так и мелькала от колчана к тетиве.
– Пять, – считала Гвенна.
Упал первый из зеленых рубашек – судя по форме, командир. Руки он прижимал к груди, словно молился.
Из горла у второго брызнула кровь.
Гвенна запалила дымовуху – длинный фитиль зашипел, заплевался искрами.
Еще один солдат вдруг сел на землю, поднял руку к торчавшей из глаза стреле и завалился на бок.
– Четыре.
Паника разметала зеленых рубашек ударом огромной волны. Люди задергались, размахивая копьями, тараща слепые в ночи глаза. Из полудесятка глоток вырвались вскрики: «Атака… в укрытие… сзади… нет!» – обрывочные, скомканные, бесполезные. Один солдат подхватил упавшего товарища, потянул от опасности, не понимая, что тот уже мертв. Другой оторвался от своих, ринулся к надежным стенам Бань. Третий остолбенел в свете факела, выкатил стеклянные глаза.
– Три.
А Талал с Кворой, наоборот, влились в суматоху, как в круг танцующих. Лич ребром стопы подсек колено ближайшему стражнику. Квора макушкой ударила в лицо другого, смяла ему нос в лепешку. Когда она отстранилась, лицо у нее казалось черным от крови на смуглой коже, но на нем светилась ухмылка.
– Два, – сказала Гвенна.
Огромные крылья взметнули порыв ветра. Кеттрал выставил вперед когти. Гвенна кинула дымовуху над головами двух кеттрал, в сторону цепи часовых перед Банями.
– «Звездочка»! – выкрикнул Талал.
– Просто дымовуха, – мотнула она головой. – Готовьтесь к…
Но Талал уже двигался: всем телом качнулся к Кворе. Руки у него были связаны, но он плечом толкнул ее в живот, отбросив в неглубокую рытвину, и накрыл собой.
Взрыв ударил Гвенну, как кирпичная стена.
Огонь расписал твердую темноту мира. Вопли и проклятия рассекли ночь. Боль вонзилась тысячью лезвий. На миг Гвенна забыла, где она; стоит, плывет или падает. Под водой? Нет, дышать можно. Снова на Островах? То-то наставник взбесится, если она завалит задание. Ветераны не знают пощады…
И тут же в ответ на первую мысль пришло мрачное понимание: «Теперь мы – ветераны. И это не учения».
Остальное вспомнилось разом, едва она забилась в поисках опоры. В руках пусто. Где мечи? Неужели выронила мечи? И тотчас поверх прежней муки пришла раскаленная добела боль – пронзила плечо, хлестнула по бедрам. Перед глазами открылась огненная труба. Гвенна скрипнула зубами, ухватила беспамятство за глотку, отшвырнула прочь.
– Не спешить! – рычала она себе. – Не спешить.
Обожженными пальцами она нащупала сбрую. Туго натянувшийся страховочный ремень на поясе уходил вверх, привязывая ее к птице. Она, щурясь, разглядела коготь и болтающуюся на своем ремне Анник – тоже вверх ногами, тоже силившуюся выправиться. Скривившись от боли, Гвенна ухватила ремень, подтянулась, сумела забросить ноги на коготь.
Король Рассвета кричал, но держался в воздухе. Гвенна сморгнула затянувший глаза туман. Да, летят, не падают.
Когда крик птицы оборвался, она услышала голос Джака: «…нас задело».
Видимо, это был конец фразы.
Ткань на спине промокла. Гвенна дотянулась рукой: так и есть, кровь.
– «Звездочка», – говорил пилот. – Нас зацепило взрывом.
– Я «звездочку» не бросала.
– Не ты, а они. Мятежники.
Понимание ударило ее под дых.
Они целый месяц снабжали верных Аннуру горожан боеприпасами. Предполагалось, что взрывчатка будет использоваться против врага, но люди попадают в плен, люди перекидываются на другую сторону, люди в панике теряют груз. Неудивительно, что в конце концов «звездочка» попала в руки зеленым рубашкам. Погано, но не удивительно.
Плечо пылало. Ощупав рану, Гвенна обнаружила застрявший в мышце горячий осколок. Снова чуть не вырубилась и снова отбросила от себя дурноту и обморок. Рука слушалась, значит мускул не перерубило, но движения скованы. Гвенна еще раз, уже осторожнее, ощупала рану. Рассмотреть не сумела, но и так было ясно: зазубренная железяка в палец длиной.
– Оставила бы ты как есть.
Анник уже взобралась на соседний коготь. Из-за черной формы и темноты не удалось рассмотреть, ранена ли лучница, но боеспособность она явно сохранила. Хорошо, потому что главный бой был впереди.
Гвенна покрепче ухватила осколок металла.
– Гвенна…
Остального она не услышала, потому что на сей раз, выдернув эту дрянь из плеча, все-таки провалилась в обморок.
Она плыла, качаясь в теплой соленой воде. Волны ласкали кожу, смывали с лица волосы. В невесомости было хорошо, лучше лучшего, будто она только теперь поняла, какое грузное, неподъемное тело день ото дня таскала по суше.
– Вот бы здесь и остаться, – пробормотала она.
Слова еще не сорвались с губ, а она уже пробудилась к ужасу этой ночи, к тяжести своего тела, вращающегося под несущейся в темноте птицей.
Гвенна судорожно вздохнула – легкие жгло огнем, – дотянулась ступней до когтя, остановила кружение, снова подтянулась на место и проверила дырку в плече. Кровь шла, но Гвенна полжизни обливалась кровью. Сознание ясное. Суставы и кости не вывернуты куда не надо. Сердце, как и следует в таком положении, отбивает сердитую дробь, а значит, нет у нее предлога отлынивать.
– Джак, – позвала она, – как Король?
– Вроде в порядке, – ответил пилот.
Судя по голосу, он остался цел, что и понятно. Он-то сидел на спине Короля Рассвета. Его укрыло от взрыва огромное тело птицы.
– Точно скажу только на земле, но движется он гладко.
И это тоже понятно. «Звездочка» и Гвенну с Анник не угробила. Нападавший запорол бросок: поторопился или промазал. Толчок, может, и разъярил птицу, но с неба не сбил. Повезло.
Конечно, то, что у зеленых рубашек вообще оказалась «звездочка», ни шиша везением не назовешь. Напортачил кто-то из Кентом драных поганцев, которым по приказу помогало ее крыло, а расплачиваться пришлось им. Гвенна на несколько ударов сердца дала волю гневу. В гневе была сила, а в силе она очень нуждалась. Потом, ощущая зубами свое горячее жадное дыхание, она заставила себя разобраться в происходящем. Король Рассвета парил над темной лагуной. Где-то позади гудели, как опрокинутый улей, Пурпурные бани: оттуда доносились приказы, вопросы, крики боли.
– Возвращаемся.
Она придержалась за птичью лапу, пока пилот закладывал крутой вираж. Впереди показались Бани – огромные, как замок, в свете сторожевых костров. Талал с Кворой должны быть на дальней, восточной стороне. Или их останки? Они-то были на земле и куда ближе к точке разрыва. Талал заметил «звездочку» и попытался укрыться, только укрытие было дерьмовое. Какой глубины та рытвина, в которую они завалились? У Гвенны загудела голова от усилия вспомнить. Она крепче ухватилась за ремни.
– Быстрее! – крикнула она наверх.
Голос ей самой показался натянутым, как слишком короткая для лука тетива.
– Как действуем? – спросил Джак.
– Второй заход по прежнему плану.
– Если у них есть еще «звездочки»…
– В этот раз будем начеку. Анник, увидишь, как кто-то поджигает запал, – стреляй. Джак, заметишь что-нибудь, уходи круто вверх, приказа не жди. В остальном все как было.
Она проверила ладони: болят, но слушаются. Если двое кеттрал ранены или без сознания, ей предстоит отстегнуться, спешиться, дотащить их до птицы и удерживать при взлете. Плечо словно кто-то полночи рубил топором. Ну и хрен с ним. После пусть рука хоть отвалится.
Быстрый Джак знал свое дело. Он заходил низко и быстро, под прикрытием Бань, и только в последний момент поднял птицу над крышей – едва-едва, чуть не задев резные золоченые статуи на карнизах. Под Гвенной мелькнули острозубые змеи и крокодилы, ягуары и рыбы с самоцветными глазами. Домбангцы расставляли таких, чтобы отгонять злых духов. Им на беду, ее крыло не было совсем уж бестелесным. Они вырвались из-за конька крыши тенью самой смерти, и Гвенне открылся хаос на площадке перед входом.
Первая атака, хоть и не удалась, разметала зеленых рубашек. Мужчины и женщины носились разом во все стороны, махали копьями и арбалетами, тыкали пальцами, вопили, припадали за хлипкие укрытия. «Звездочка» оставила в мягкой земле неровную дымящуюся яму, и над всем этим, словно разодранный флаг, развеивались последние клочья Гвенниной дымовухи.
Она мгновенно охватила место действия взглядом и нашла рытвину, где укрывались Талал с Кворой.
Пустую.
Проглотив проклятие, она стала шарить глазами по площадке. Зеленые рубашки уже заметили птицу. Кто-то поднял палец, готовый закричать. Голова у него рывком запрокинулась назад – в горле торчала стрела Анник. Какая-то женщина в отчаянной спешке вскинула арбалет. Лучница сняла и ее. Взрыв, видно, ударил по зеленым рубашкам не слабее, чем по птице, а они, в отличие от кеттрал, не приучены были выдерживать удары. Может, Талал с Кворой воспользовались суматохой и сбежали? Тут всего два-три десятка шагов до лабиринта домбангских переулков. Если они…
Нет.
Едва Гвенна позволила себе надежду, как увидела их. Не все зеленые рубашки потеряли голову. Двое тянули Квору под мышки, пробираясь среди суматошливо мечущихся соратников. Женщина обмякла: без сознания или близка к обмороку. Талал кое-как держался на ногах, но стражник тащил его за обвязанную вокруг шеи петлю, а еще двое двигались следом, пуская кровь из спины наконечниками копий. Самое страшное, что всем им осталось несколько шагов до дверей, а выйти на них под таким углом и на такой скорости никак не удавалось. Гвенна не успела рта открыть, чтобы окликнуть Джака, а птица уже впустую пронеслась мимо.
– Вверх, – сглотнув подступившую к горлу рвоту, приказала Гвенна. – Мы их потеряли!
– Где они? – спросил пилот, не видя со спины птицы, что творится внизу.
– Входят в Бани.
Тело тяжело навалилось на ремни, когда Джак резко повел Короля вверх. Земля уменьшалась, костры превращались в искорки, зеленые рубашки – в растревоженных букашек. Еще сотня футов, и они в безопасности.
Они-то в безопасности, только половину ее крыла, поцелуй его Кент, волокут в домбангскую крепость на пытки, допросы и, если они все это переживут, на корм богам дельты.
– Приказы? – спросил Джак.
Голос у него срывался. Не нужно быть ученым стратегом, чтобы понять, когда все оборачивается козьим трахом.
– По малому кругу на трехстах шагах.
Анник, не отнимая стрелы от тетивы, разглядывала суматоху внизу.
Гвенна перевела глаза с нее на Пурпурные бани. В другом месте только безумец выбрал бы их под штаб. Здание большое, но стены – попросту резные ширмочки между столбами-опорами, и построены, как почти все в Домбанге, не из камня, а из дерева. Решительно действуя топором, такие можно прорубить за минуту, только вот тысячи зеленых рубашек внутри и вокруг, пожалуй, стали бы возражать. А по большому счету Домбангу и не нужны были настоящие крепости, потому что крепостью им служила дельта – сотни квадратных миль грязной кровавой смерти для всякого, кто попытался бы ее пересечь. Строители Пурпурных бань не рассчитывали отражать нападения – не видели нужды.
Позволив себе безрадостно улыбнуться, Гвенна вытащила из кошеля на поясе «звездочку».
– Джак, пройди прямо над Банями.
Анник подняла бровь.
– Снесу крышу, – пояснила Гвенна.
– И что дальше?
– Дальше идем внутрь.
Гвенна подожгла запал, подождала, когда Джак пойдет на снижение, и поднесла огонек к фитилю. Она чувствовала на себе взгляд Анник, но встречаться с ней глазами не желала. Снайперша уже напоминала, что им велено обходить Бани стороной, но приказ был отдан до того, как захватили Талала и Квору. Бывает время таиться, выжидать, играть вдолгую. А бывает время запалить мир и любоваться, как он рванет.
Когда Король Рассвета спикировал к крыше, она швырнула снаряд.
Он попал рядом с коньком, скользнул по скату и застрял на резной статуе – вроде орла или коршуна. Со спины уходящего в темноту кеттрала Гвенна смотрела на сердитую россыпь искр. За миг до взрыва зажмурилась – ни к чему портить ночное зрение, – дождалась разорвавшего темноту грохота и снова открыла глаза.
Ей не доводилось бывать в Пурпурных банях, но лазутчик из приверженцев империи сделал грубые планы и наброски. Черепица – запеченная на солнце глина – крепилась к дощатой опалубке поверх толстых, как стволы, балок. «Звездочка» проломила все это огромным пылающим кулаком. Крыша между балок просела и, плюясь щепками и черепицей, съехала вниз, в дым. Внутри вскипели вопли – обломки наверняка кого-то убили, кого-то ранили, добавив безумия и без того безумной ночи. Едва ли повод для гордости: пробить дырку с дом величиной в такой хлипкой кровле, но цели ее тактика достигла. Первая атака всполошила зеленых рубашек. Дай им время, они бы опомнились, перестроились, удвоили и утроили охрану, перевели пленных в другое место, где Гвенне было бы до них не добраться. В каждом бою наступают минуты, когда необходимо бить. Она не успела подготовиться, как хотелось бы, но и выродки внизу тоже, а Гвенне чуть не всю жизнь приходилось драться без подготовки.
«Некрасивая победа, – писал в своей „Тактике“ Гендран, – тоже победа».
– Веди внутрь, Джак, – рыкнула она.
Ответ донесся не сразу.
– Что, птицу целиком?
– Целиком они лучше летают.
– Тесно будет.
– Нам повезло, что ты мастер по этой части.
– Плохое место для подбора, – покачала головой Анник.
– Может, попросим зеленых рубашек вывести наших друзей на открытый лужок с цветочками у журчащего ручейка?
– Император…
– Император пусть орет до хрипоты, но после. Мы вытаскиваем Талала с Кворой.
– Если захватят птицу…
– Анник… – Гвенна покачала головой. – Ты просто подстрели пару засранцев.
Король Рассвета лег на крыло, выправился, завис на миг в жарком ночном воздухе, и было еще мгновенье-другое передумать, отозвать приказ, составить другой план, получше. Мгновенье, как это свойственно мгновеньям, пролетело беззвучно и неудержимо. Кеттрал сложил крылья и канул вниз.
Гвенна крепче ухватилась за ремень, крепивший ее к птичьей лапе.
Мало кому из птиц или пилотов она доверила бы проделать такое. Отверстие в крыше было немногим больше кеттрала с полусложенными крыльями – то есть ему надо упасть камнем и подхватиться над самым полом. Хорошо хоть внизу было просторно, хватало места расправить крылья. И еще хорошо, что пилота лучше Джака Гвенна в жизни не видела.
И все равно…
Она прищурилась, ныряя в пролом, – из ночной темноты в пламенеющий хаос. Большая часть Бань представляла собой один большой зал, в который мог, не задев мачтами потолка, войти военный корабль. Вдоль стен неровными рядами тянулись лежаки, в самых больших осушенных бассейнах стояли общие столы, в разных местах дымили два десятка костров, и повсюду были люди, – похоже, в Бани набились четыре тысячи солдат, и теперь все они носились, орали, расхватывали оружие. Примерно такого и следует ожидать, если взрываешь крышу и влетаешь в дыру на визжащем коршуне-людоеде. В них пока что никто не стрелял – похоже, еще не поверили, что это не сон. Однако внезапность прокисает скорее молока в жаркий день. Даже самого хлюпкого солдата не ошеломишь навечно.
Гвенна окинула зал взглядом: там стена и там стена, значит восточная дверь, в которую заводили Талала с Кворой… вот она!
– Вижу их, – сказала она и, не дожидаясь приземления, стала отстегивать страховку.
Кеттрал в последний момент резко задержал падение, выставил вперед когти, как делают его малые собратья, обрушиваясь на зайца или белку. Гвенна спрыгнула с высоты в два своих роста, неловко приземлилась, перекатилась и вскочила уже с мечами в руках. Прямо перед ней очутился мужчина с недоеденным крылышком какой-то птицы в руке. Его черная борода блестела от жира, и с пальцев капало. Захваченный в разгар ужина, он даже не догадался взяться за оружие. Гвенна заколола его коротким ударом в живот и выдернула клинок прежде, чем человек упал.
– Анник, – приказала она, – прикрой меня с птицы. Джак, будь готов нас вытащить.
От Талала и Кворы ее отделял какой-нибудь десяток шагов. Десяток шагов и не меньше зеленых рубашек. Одних она срубила, других обошла. На каждый ее удар сердца приходился звон тетивы Анник и свистящий шепот резавшей воздух стрелы. Половина поднимавшихся навстречу зеленых рубашек падали, не дождавшись ее удара. Даже при таком соотношении сил это нельзя было назвать боем, и в голове у нее не в первый раз забормотал тихий голосок, утверждая, что неправильно запросто убивать столько людей.
– Считай свои сраные благодеяния, сука, – откликнулась она, вскрывая очередную глотку.
Талал, хоть и раненый, и связанный, оказался расторопнее зеленых рубашек. Он сумел вплотную подступить к держащему конец веревки стражнику и головой разбить ему нос. Солдат, взвыв, выпустил поводок, и тогда Талал с разворота свалил его в неглубокий пустой бассейн. Второй стражник поднял копье, а опустить не успел – стрела Анник вошла ему между зубами и выбила фонтан крови из запрокинувшейся головы.
Связанными руками Талал вырвал у убитого копье, ткнул в живот третьего зеленого и оказался свободен. Но не кинулся к птице, а обернулся.
Квора лежала без чувств там, где бросил ее охранник. Талалу было не удержать и ее, и копье, но лич встал над соратницей, заслонив ее от опомнившихся зеленых рубашек.
В нескольких шагах от него Гвенна хлестнула по лицу какую-то женщину – ошарашенные домбангцы спотыкались, как младенцы, зато им не было счета, – подрезала поджилки второй и оказалась рядом.
Вблизи Талал выглядел хуже. Он берег правую ногу, а под обгоревшей формой на темной коже просматривались безобразные багровые ожоги. Один глаз заплыл, почти закрылся, а кровь из сломанного носа окрасила красным его горькую ухмылку.
– Извини.
– Чего уж там. – Гвенна перерезала веревку на его запястьях. – Сильно тебя помяло?
– Я в порядке.
Мимо просвистела еще одна стрела – кто-то за ее плечом крякнул и повалился. Гвенна рискнула оглянуться: зеленые рубашки перестраивались. Все, кого взрыв застал спящими, болтающими над миской похлебки, похватали копья и арбалеты и стягивались в круг, обступая Талала с Кворой и Гвенной. Другие подбирались к Королю Рассвета. От всех несло ужасом. Один держал копье, как факел, торчком, словно отбивался не от врага, а от темноты. Король возмущенно взвизгнул, ухватил его клювом, перекусил пополам и отшвырнул труп. Остальные, натыкаясь друг на друга, попятились подальше от острого как бритва клюва и страшных нечеловеческих глаз, но не разбежались.
Обернувшись к Талалу, Гвенна обнаружила, что тот успел взвалить Квору на плечи. Глаза женщины были закрыты, нос сломан, губа разбита, темная кожа побагровела от ссадин. Талал удержал в одной руке копье, но много ли с него проку, когда на плечах Квора?
– Пошли, – сказала Гвенна.
Махнув одной рукой на птицу, другой Гвенна отбила удар меча и проткнула мечнику горло.
Талал, кивнув, сделал шаг.
Они одолели полпути до Короля Рассвета, когда земля под ногами дрогнула, и Гвенна застыла на месте.
Перед лицом мелькнула черепица с крыши, разбилась вдребезги под ногами. За ней еще и еще. Гвенна вложила в ножны один меч, заслонила локтем голову, и вовремя: следующая черепица рубанула ее по раненому плечу и сбила на одно колено. С усилием поднявшись, Гвенна огляделась и ужаснулась: толстая балка перекрытия треснула и медленно складывалась вдвое, увлекая за собой потолок. Дерево скрипело, не выдерживая нагрузки. Черепица сыпалась градом, разбивалась, валила на пол людей.
– Скорее, Талал, – процедила она, бросаясь вперед.
Крыша грозила раздавить всех, зато давала шанс прорваться на свободу. Гвенна как раз подняла меч, когда черепица рубанула по лбу зеленую рубашку, проломив ему голову от глазницы до подбородка. Раненый нелепо попытался пристроить на место сорванный клок кожи, потом завалился навзничь в яму сухого бассейна. Теснившая их толпа солдат поредела; мужчины и женщины забивались под столы или просто сжимались в комок, защищая головы руками. Дорога к птице расчистилась. Если доберутся – они свободны: дыра в крыше стала шире. Эта проклятая ночь вела с ними азартную игру на слепую удачу.
Гвенна ненавидела расчет на удачу.
На островах, еще кадетом, она знавала старую, всю в морщинах, кеттрал, давно не летавшую на задания. Звали ее Максан, и славилась она тем, что при какой-то осаде полувековой давности одна, без оружия прошла сквозь ливень стрел, чтобы подложить заряд под крепостные ворота. Гвенна сто раз слышала ее рассказ – все его слышали, – и каждый раз у нее потели ладони.
– Но почему не бегом? – с недоуменным смешком спрашивали слушатели.
Максан каждый раз качала головой, кисло морщилась и вглядывалась куда-то молочными бельмами.
– Без толку бегать. Самый дерьмовый лучник снимет бегущего не хуже, чем шагающего.
Гвенна помнила, как покачала головой Анник: «У бегущего шансов больше».
– Шансы! – фыркала Максан. – Девочка, шансы – это про кости и карты, а не про жизнь и смерть. Лучший солдат, какого я знала, захлебнулся кровью в Антере, когда сопливый мальчишка ткнул его в грудь вилами. Какие у него были шансы? А сколько я видела болванов, выживших после глупостей, которые должны были десять раз их убить? Слушай меня, девочка, и слушай хорошенько: что будет, то будет. Двух смертей не бывать. Стрела либо попадет в тебя, либо нет. Либо ты умрешь, либо нет. Только и всего.
Подростком Гвенна считала, что с такой нелепостью даже спорить не стоит. Но с годами начинала понимать если не мудрость, то резон старухи. От всего на свете не убережешься. Даже от «почти всего» не убережешься. Когда дерьмо льет особенно густо, ты, как сказала Максан, либо гибнешь, либо нет. Эта мысль принесла с собой странное успокоение, испарившееся, едва Гвенна снова подняла глаза.
Не только крыша – проседать начала вся западная стена. Огромные опоры, словно больные, заваливались внутрь. Их повредила не «звездочка» – взрыв недотянул до толстых стволов. Но если подумать, Пурпурные бани простояли сотни лет. Сотни лет пара, жара, гнили. Кто знает, какие жучки и термиты пировали в этих столбах, да и что толку знать. Стена проминалась, как подмокшая бумага, балки трескались, преграждая им выход в небо.
Талал рядом с Гвенной споткнулся, подхватился, одной рукой попытался прикрыть Кворе голову, унося ее к птице. Со спины Короля Рассвета что-то кричал Джак. Слов Гвенна не разбирала, но и так было ясно, что он требует заканчивать с посадкой. Либо он не видел, что происходит, либо плохо соображал. Покосившаяся стена еще не обрушилась, но большая ее часть, не подпертая настилами, нависала над залом зубастой челюстью огромного зверя – сплошь щепки и острые углы шириной в целую ночь. Огонь лизал дерево, добирался до масла разбитых светильников и вспыхивал пламенными полосами. Сквозь такое птице не взлететь.
«Либо ты умрешь, – сказала, глядя на нее сквозь туман своих бельм, Максан, – либо нет».
И без того гнусное положение только ухудшил приказ Гвенны влететь в Бани на птице.
Из века в век кеттралы были главной военной тайной империи, самой опасной и самой важной. Птицы позволяли аннурцам передвигаться быстрее всех, с неба атаковать стены и крепости, вести войну средствами, недоступными малым государствам, полагавшимся только на коней, пехоту и корабли. Птицы стали тяжелейшей из потерь в гражданской войне. Схлестнувшись в самой ожесточенной за всю человеческую историю трехдневной схватке, орден кеттрал лишился своих птиц. Едва ли полдесятка спаслись и затерялись вместе с хозяевами. Аннуру остался один – Король Рассвета.
За пять лет Гвенна со своим крылом вылетала на многие десятки заданий, моталась через материки – Вашш и Эридрою, от Антеры до Анказских гор. Одна птица не шла ни в какое сравнение с сотнями кеттралов времен расцвета ордена, но и одна могла иногда повернуть течение вспять, предупредить командиров о грядущей атаке, перенести лучших военачальников на те фронты, где они были нужнее, оповестить императора о событиях в самых дальних краях ее рассыпающихся владений. Можно было без преувеличения сказать, что без Короля Аннур лишился бы городов, армий, даже целых атрепий.
«Тупая ты сука, – шипел злобный голосок в голове у Гвенны. – Тупая, тупая сука».
Она отшвырнула этот голос, растоптала его, сосредоточилась на насущном. Ненавидеть себя еще хватит времени.
– Джак! – крикнула Гвенна. – Анник! Слезайте. Королю не выбраться. Уходим пешими.
Она оглядела зал. Сотни и сотни зеленых рубашек кишели, как черви в навозе, как муравьи, как пчелы в улье. Многие в страхе перед падающими обломками и пожаром пробивались в восточный и северный концы зала, подальше от угрозы. А значит, проход на запад хоть на минуту освобождался. По крайней мере, от людей – горящие балки и обугленная черепица сыпались пуще прежнего.
Зеленые рубашки – кажется, последние двое, кому еще было дело до кеттрал, – кинулись на Талала.
Пока он неловко разворачивался им навстречу, Анник убила одного стрелой. Поясной нож Гвенны вошел в горло другому.
– Уходим, – сказала она, тесня лича перед собой. – Шагай!
Анник успела отстегнуть сбрую, а Джак так и остался в седле на спине Короля Рассвета. Он зачем-то обнажил меч, хотя сражаться ему было не с кем. Гнев исказил его черты.
– Я его не брошу.
Гвенна проглотила ругательство. Она так и знала. Птица – не домашний любимчик. Король – такой же солдат, как они, а солдатам случается попасть в ловушку. Иногда и погибнуть. Она это понимала, каждый в крыле понимал, но Короля Джак вырастил из неоперившегося птенца, превратив его в величайшую птицу в истории кеттрал. Ему пилот доверял так, как не доверял никому из крыла, а это о многом говорило.
– Это приказ, Джак. Прыгай. Мы его вытащим.
Она сама не знала, правда ли это. Ясное дело, она бы вывернулась наизнанку, чтобы отбить птицу, только надежды было мало. Бани пылали, все разваливалось на хрен, и Король Рассвета застрял посреди пожара. Такая мелочь, как падающая черепица, не могла его серьезно ранить, но если рухнет Шаэлем клятая стена…
– Джак, – еще жестче повторила она. – Слезай сейчас же.
– Я с ним пролечу.
Бред, но в разгар боя людям случается сходить с ума.
– Не его вина, что он здесь. – Пилот сверлил ее глазами. – Твоя.
Слова ударили, словно кулак в лицо. Гвенна предпочла бы настоящий кулак, но нынче вечером ее предпочтения в счет не шли.
Шагах в пяти от них обрушился пылающий настил, разбросал искры. Огромная балка сбила пару бегущих рубашек: одного смяла, как соломенного, другому раздробила ноги и пригвоздила к полу тлеющим грузом. Огонь раз-другой лизнул человека, словно колебался, а потом страшной вспышкой впился в его одежду.
Упавший поймал взгляд Гвенны, протянул окровавленную руку.
– Прошу…
Она отвернулась.
– Надо уходить, – сказал Талал. – Если Джак…
Лич еще не договорил, когда что-то, ударив пилота в плечо, повалило его на бок. Гвенна сперва решил, что его подстрелили, потом разглядела соскользнувший по крылу Короля обломок черепицы. Джак цеплялся за поводья, но не удержался в седле и мешком рухнул наземь. Гвенна метнулась вперед, чтобы подхватить парня, но тот был сплошные мышцы – его тяжесть, обрушившаяся с высоты пяти шагов, вбила Гвенну в пол.
Осыпаемый ударами сверху, теснимый со всех сторон огнем, кеттрал взметнулся в воздух. Лететь ему было некуда – дым, огонь, обломки преграждали путь. Он яростно забил крыльями, взметнул золу и пыль, закружил маленький огненный смерч, обиженно вскрикнул, пролетел по всей длине Бань и свалился. Все это внезапно и нелепо напомнило Гвенне мелкую птаху, чей мир ограничен прутьями клетки. Она никогда не представляла себе кеттрала в клетке, не думала, что такое возможно. Если бы только она была права!
Короткий перелет, всего несколько взмахов крыла, – и вот уже птица для них недосягаема. Между нею и Гвенной сотни зеленых рубашек. Тысячи. С тем же успехом Король Рассвета мог быть на Островах. Или на луне.
Джак нетвердо поднялся на ноги. Черепица оторвала ему половину уха – оно висело на клочке кожи – и оставила рубленую рану на шее, но он как будто не замечал увечий. Пока Гвенна, избавившись от его тяжести, поднималась, он вытянул из ножен на спине второй меч. От него несло страхом, яростью, отчаянием.
– К западной стене, – указала она.
Верхняя половина нависла над залом, ее раскачивал ночной ветер; нижняя более или менее уцелела. Огонь обвил широкую дверь кольцом, но ожоги им были не впервой. Все равно выхода получше этого нет.
Только Джак на дверь не смотрел. Он вглядывался в глубину Бань, туда, где толпились вокруг Короля Рассвета домбангцы.
Кеттрал подскочил над землей, сгреб когтями полдесятка солдат, приземлился и снова подскочил. У пилота на шее висел маленький свисток. Джак поднес его к губам и дунул. Король дернул головой, зашарил по Баням темными глазами, и на миг Гвенна поверила, что он подлетит, как приучен. Не то чтобы это спасло положение. Птицу в дверь не протиснуть, но может, если она пробьет еще одну дыру…
Она пошарила в кошеле, нащупала «фитиль» – годится.
– Если я проломлю стену…
Подняв глаза, она увидела, что Джак несется к северу, к птице.
– Уб-блюдок! – выдохнула она, бросила снаряд обратно в кошель и снова взялась за второй меч. – Анник, прикрой меня!
Но едва она сделала первый шаг, упал, уронив Квору, Талал. Он на миг замер, уткнувшись лицом в пол, потом приподнялся на колени, ухватил бесчувственную женщину за плечо, потянул к себе. Лицо ему заливала кровь из новой раны. Зрачки слепо сжались в точки.
Бани превратились в раскаленную печь. Гвенна чувствовала, как запекается кровь у нее на лице, как жар опаляет волосы и брови, как краснеет ее светлая кожа. Дым затянул пространство, огни расплывались, каждый вдох обжигал горло и легкие. Бессчетное множество оглушительных криков обернулось подобием тишины. В десяти шагах рухнула еще одна балка.
– Анник, – прорычала Гвенна, – оглуши его!
Ей меньше всего хотелось волочь на себе еще одно тело, но если снайперша собьет Джака стрелой с тупым наконечником, Гвенна его достанет. Сумеет спасти.
Анник всадила припасенную стрелу в доски пола, выдернула из колчана другую, с тупым наконечником, наложила на тетиву, натянула и выпустила – все за один выдох Гвенны.
И опоздала.
За спиной Джака выросла троица перепуганных зеленых рубашек. «Глушилка» ударила одного из них в висок – стражник повалился, как мешок с зерном.
– Еще! – прорычала Гвенна, уже бросаясь вперед.
– «Глушилок» больше нет, – ровно и жестко ответила лучница. – Надо уходить.
– Я не брошу его один на один со всем гадским Домбангом!
Посреди фразы между ней и Джаком обрушилась пылающая мешанина обломков и отбросила ее назад. На миг весь мир стал красно-оранжевым. У нее загорелись волосы. Гвенна схватила их в горсть и рубанула мечом, отрезав целый клок. От запаха ее затошнило. И вообще было тошно. Она мрачно заслонилась от жара ладонью, прищурила пересохшие глаза, отыскала Джака – по ту сторону завала; оба клинка расплылись в стремительном движении, в бою за свою жизнь и жизнь птицы, которую он воспитывал с мальчишества.
Не может быть!
Она не знала пилота лучше Джака. Он, возможно, был лучшим в истории Гнезда – блестящим, изобретательным, хладнокровным в полете. А вот на земле он превращался в сущее бедствие: вся сила, питавшая его в воздухе, начисто испарялась. Сколько раз она видела, как Джак цепенеет в рукопашной, как его большое сильное тело отказывается исполнять приказы рассудка. За приступы паники его должны были признать негодным к службе. И признали на первой Пробе, но с тех пор времена переменились. Ветеранов почти не осталось. Гвенна не могла отказаться от лучшего в мире пилота.
«В седле он хорош, – уговаривала она себя. – В полете он – лучше не бывает».
Только сейчас он был не в седле. Он бился в дальнем конце горящего зала, со всех сторон зажатый сталью, дымом, огнем.
С каждым ударом сердца Гвенна ждала: сейчас его накроет паника, сейчас он съежится, сожмется в комок. А он, к ее удивлению, дрался так, будто никогда не знал страха, никогда не ощущал этих ледяных когтей на спине, будто всю жизнь провел в бою, в средоточии огня. Он резал этих домбангцев, как говядину, рубил мышцы и кости, словно держал в руках не меч, а мясницкий топор. Это была уже не столько отвага, сколько одержимость. В другой раз Гвенна дала бы себе мгновение изумиться, но сейчас изумляться было некогда. Он шел на смерть в попытке спасти обреченную птицу.
– Стена разваливается, – простонал Талал.
Он сумел снова взвалить Квору на плечи, хоть и шатался под ее весом, как дряхлый старик.
Гвенна глянула на нависшую над ней угрозу. Она не смогла бы сказать, откуда взялась уверенность, но весь многолетний опыт подсказывал, что стена еще не готова рухнуть. Не сейчас, не сразу.
– Я за Джаком, – сказала она. – А вы шевелитесь.
Пилот в дальнем конце зала обернулся сновидением, кровавым кошмаром. Он убивал зеленых рубашек, даже тех, кто пытался бежать, и пробирался все глубже. Сквозь гул пожара Гвенна слышала его дыхание, ловила рваные слова.
– Иду, – выдыхал он. – Держись, Король, я иду.
Два или три опаленных мгновения ей казалось, что он и вправду пробьется. Домбангцы, еще не опомнившиеся от внезапной атаки и перепуганные пожаром, метались врассыпную от его блестящих клинков, бросались в сухие бассейны, шарахались в стороны, валились на спину. Тех, кто не отступал, Джак убивал быстро и беспощадно. Она почти забыла, какой он большой и сильный, потому что, планируя вылеты, никогда на его силу не рассчитывала. А сейчас, глядя, как он идет по колено в крови, вспомнила его природную мощь.
Мощь, бессильную против арбалетного болта.
У нее на глазах пилот запнулся, его развернуло, из живота выросло древко. В горле у Гвенны словно застрял копейный наконечник. Джак устоял на ногах, он еще рубился, пробиваясь к Королю Рассвета.
– Иду… – булькнул он, словно ему и язык порвало стрелой.
Он и теперь мог бы выжить – у кеттрал раны заживают быстрее обычного, реже загнивают, – но зеленые рубашки, почуяв его слабость, пошли в наступление. Джак убил еще двоих, прежде чем листовидный наконечник копья выпустил ему кишки.
Король услышал его вопль и рывком повернул большую голову. В черных глазах блеснул огонь. Джак снова взревел, и с дальнего конца Бань ему ответила птица. Два крика сплелись воедино в горячечном гневе и боли. А потом кто-то сзади рубанул пилота по шее, и птичий крик остался один.
Горячая кровь забрызгала Гвенне лицо, сделала скользкими ладони. Дыхание хрипело в горле. Со всех сторон был огонь, но ей стало холодно, когда один из зеленых рубашек подхватил тело погибшего пилота и куда-то потащил. Кеттрал не так уж часто гибнут. Такой труп – важный трофей.
Половина ее души рвалась в бой. Вранье! – она рвалась в бой всей душой: метнуться в толпу и убивать, убивать, убивать, пока не придет ее черед принять копье в лицо или клинок в почку. Ее удержал голос Талала.
– С ним кончено, Гвенна, – донесся он сквозь хаос.
Она ощутила себя гранитной статуей. Чтобы повернуться и шагнуть назад, надо было переломить в себе что-то такое, что никогда уже не починишь. Иногда это и значит – быть солдатом: вся выучка, вся стратегия и тактика отступают перед способностью ломать, и ломаться, и сломанной жить дальше. Джак – не первый друг, погибший у нее на глазах. И не последний. Теперь надо думать о трех оставшихся соратниках по крылу. Она повернулась спиной к окровавленному телу, к зеленым рубашкам, к собственной ярости и пошла к тем, кого еще могла спасти.
Дверь в огне, но им это нипочем.
– Вперед! – Она махнула Талалу и Анник. – Уходите!
Анник не двинулась с места.
– Мне надо убить Короля, – сказала она.
Голубые глаза в свете пожара отливали кровью, лицо безучастно застыло. Словно собиралась подстрелить рябчика.
Полмгновения Гвенна колебалась. Снайперша, как всегда, заглянула в ледяное, застывшее сердце катастрофы. Птица наверняка обречена, но «наверняка» им недостаточно. Хуже гибели Короля может быть только одно: если домбангцы его захватят, переучат, обратят против империи. Вряд ли у них получится, и все же…
– Стреляй, – отозвалась Гвенна.
Невозможно было представить, что громадного Короля Рассвета легко убить тонкой палкой со стальным острием. Чаще всего это и было невозможно. Гвенна видела, как кеттралы возвращались с заданий, испещренные стрелами, болтами, обломками мечей и копий. Только весь этот металл втыкался им в грудь, в крылья, в лапы.
Стрела Анник сорвалась с тетивы, свистнула в воздухе, пронзила языки пламени и горящей вошла Королю в глаз. Птица раскрыла клюв для крика, но вышел только надтреснутый хрип. Отчаянный хлопок крыльев приподнял кеттрала в воздух и тяжело уронил; Король забился, как певчая птица в клетке. Анник выпустила вторую стрелу. Эта вошла в другой глаз и сквозь него – глубоко в мозг. Последний аннурский кеттрал взметнулся, сшибив десяток зеленых рубашек, и рухнул на бок. Одно крыло тщетно вскинулось в поисках опоры, а потом он содрогнулся и вытянулся, как будто поймал наконец поток, и теперь оставалось только скользить по воздуху к спасению…
– Валим отсюда на хрен, – прошипела Гвенна, бегом пускаясь к двери.
Она в несколько шагов догнала Талала, подумала, не перехватить ли у него Квору, но не стала. Снаружи, сквозь огонь, маячили тени: зеленые рубашки, успевшие выскочить из пожара, – их придется убивать. Она отметила, как ей не терпится кого-нибудь прикончить.
– Анник, за мной, – сквозь зубы бросила она. – Расчистим выход.
Снайперша подстроилась к ее шагу, обогнав лича с бесчувственной ношей. Однако на полпути к двери Анник задержалась, развернулась и стала медленно пятиться, обдуманно выпуская стрелы в хаос за спиной Талала, – прикрывала отставшего товарища. Гвенна проскочила, огонь лизнул ей лицо и волосы, а воздух Домбанга после пожара остудил грудь; ветерок омыл ее, как вода. Снова начинался дождь, но слишком слабый, чтобы залить огонь.
Трое зеленых рубашек стояли за дверью – все при оружии, явно ошарашенные. Один вздумал выставить перед собой копье. Гвенна обрубила наконечник, а копейщику проткнула горло. Она повернулась, чтобы насадить на меч женщину с темной копной волос, тут же крутнулась к лучнику, сапогом сломала ему колено, а другим раздробила гортань. Когда третье тело ударилось о землю, из дверей шагнула Анник.
– В канал! – Гвенна махнула рукой.
В извилистых руслах больше надежды, чем на улицах, особенно ночью. У них на руках боец без сознания, но кеттрал полжизни проводили в воде. Под причалами и мостами можно укрыться; лодки можно угнать, в десятки боковых проток можно свернуть…
Гвалт и шум прорезал короткий треск. Ужас расцветал в ней гнилым цветком, пока она оборачивалась к медлительной лавине огня и горящих бревен, которыми стена засыпала проход – единственный путь из Бань на свободу. Дверной проем сминался под их тяжестью, а Талал еще оставался по ту сторону, бежал, но опаздывал на четыре-пять шагов.
Для пахаря в поле пять шагов – ничто, дело нескольких движений. Для купца с товаром того меньше – многодневный путь, считай, окончен. И для солдата в конце длинного перехода шаг-другой не стоит упоминания. А вот для кеттрал они, как и пара ударов сердца, иногда решают все. По одну сторону этих нескольких шагов – свобода, и даже победа. По другую – мерзкая кровавая смерть.
Талал остался по ту сторону.
По глазам было видно, что он все понял, но не промедлил: всем телом подавшись вперед, скинул Квору с плеча и, содрогнувшись от усилия, метнул ее в проем. Талал был силен, сильнее Гвенны, но не настолько. В бросок, вынесший женщину за дверь, он, кроме мощи смертного тела, вложил и таинственную силу своего колодца, глубоко почерпнув из него ради спасительного броска.
Квора – тело вялое, как тряпка, глаза закачены под лоб – свалилась перед ними, и в тот же миг стена со стоном сложилась, рассыпала в ночь искры и рухнула.
У Гвенны в горле стояла горькая желчь. Ей почудилось, что сейчас и она свалится, только падать было не время.
Она совладала с собой, метнулась к Кворе, забросила ее себе на плечи.
– Давай в обход, зайдем с севера.
Говоря, она смотрела, как с северного конца Бань высыпают на улицу мятежники – десятки, сотни. С юга была та же картина. Когда загорелся зал, все бросились к самым очевидным выходам.
– Если зайти с того края… – снова заговорила Гвенна, но добраться туда в обход плотной толпы было невозможно.
Позади, к северу от нее, раздался крик, и почти тотчас же в мостовую у ее ног ударил арбалетный болт.
– Надо уходить, – проговорила Анник.
В ее голосе не было сожаления, вообще не было чувства.
– Я иду обратно, – ответила Гвенна. – Ты выноси Квору, а я вернусь.
Враг был в смятении, еще не опомнился от паники. Если скрыться от арбалетчиков, сквозь толпу она проскользнет незамеченной, войдет внутрь…
– Гвенна Шарп. – Голубые глаза лучницы горели огнем. – Ты не имеешь права.
Гвенна уставилась на нее. Анник никогда не говорила таким тоном.
– Отбить друга?
– Погибнуть, не закончив дела.
– Я не погибать возвращаюсь.
– Именно погибать. Ты не выдержала удара и хочешь разом со всем покончить.
У Гвенны отвисла челюсть. Она искала слов, чтобы возразить, но нашла только одно:
– Талал…
– Он солдат. Ты тоже. Выбор трудный, выбирать обязана ты.
В горле у Гвенны засела острая кость. Что угодно, только не это. Лучше уж клинок в глаз. Меч в живот. Однако в присяге кеттрал ни слова не говорилось о том, что будет легко. Она так скрипнула зубами, что показалось, сейчас раскрошатся; поправила Квору на плечах и, отвернувшись от боя, от огня, от друзей – мертвого и обреченного, – бросилась бежать в ночь.

2

На то, чтобы выкрасть лодку и ускользнуть из Домбанга, ушла почти вся ночь. И каждую минуту этой ночи Гвенна разрывалась надвое. Половина требовала вернуться, прорубить дорогу сквозь руины Бань и резать всех, кто там остался, пока не отыщет Талала или не умрет. Другая – умная половина, лучшая половина, та половина, которая не подвела под гибель соратников по крылу, – понимала, что глупее ничего не придумаешь.
Джак погиб. Король Рассвета мертв. Талал, по всей вероятности, мертв. Квора не приходит в сознание, не может ни стоять, ни плыть, а у Анник осталось всего две стрелы. У легионов, по слухам, был закон не оставлять своих. Чтобы выручить обреченного солдата, гибли целые отряды. Кеттрал не были так мягкосердечны.
«Спаси тех, кого можно спасти, – писал Гендран, – и оставь тех, кого нельзя».
В этом была жестокая мудрость, но, работая веслами украденной лодки в каналах между покосившимися халупами городской окраины, а потом в лабиринте проток, Гвенна гадала, много ли друзей бросил на смерть в пожаре сам Гендран.
Анник всю дорогу простояла на корме лодки – узкого «ласточкина хвоста». Одну стрелу она истратила в середине ночи, убив крокодила длиной в двенадцать футов. Хорошо, что обошлось крокодилом. Все остальные твари дельты реки Ширван были ядовиты: шершни, пауки, даже поганые лягушки, а клинки – пусть и клинки кеттрал – не лучшая защита от шершней. За два месяца на якорной стоянке в восточной части дельты аннурцы потеряли двадцать восемь человек – одни умерли от болезней, других убили крокодилы и квирны, третьи просто… пропали: вышли из Домбанга и затерялись в тысячах проток. Кеттрал, конечно, эти опасности не касались. У них была птица – пока Гвенна ее не потеряла.
– Не потеряла, – напомнила она себе, – а прикончила.
Всю долгую ночь, сидя на веслах, она видела перед глазами кричащего Короля Рассвета – как он бил клювом, как Джак рубил клинками, не замечая болта в животе… Как Талал, заваливаясь вперед, тянул руки, из последних сил бросая Квору в дверной проем.
Ей полагалось бы вернуться на корабль обессиленной – летела, потом сражалась, потом гребла, – но, когда к рассвету впереди показался «Лев Аннура», трехмачтовый флагман «флота умиротворения Домбанга», она ощущала только отчаянное нутряное нетерпение без смысла и цели, словно что-то пожирало ее изнутри.
– Сдадим Квору врачу, – сказала она, затабанив веслами под веревочным трапом, – запасемся стрелами, провиантом и водой, возьмем побольше взрывчатки и вернемся.
– Уже светло, – напомнила Анник, покосившись на небо.
– Значит, бросим якорь у самого города и пересидим до темноты в гребаных камышах, – прорычала Гвенна. – Мы его там не оставим.
Лучница не успела ответить: над перилами фальшборта показались головы аннурских арбалетчиков. «Лев» стоял далеко от города, местные рыбаки и патрульные к нему не добирались. И все же на корабле, потерявшем за два месяца двадцать восемь человек, никто не мог расслабиться. У Фрома была тысяча недостатков, но неосторожности среди них не числилось. На мачте днем и ночью дежурили дозорные. Их лодчонку должны были заметить, едва она показала нос из-за последней излучины, и рыжие волосы Гвенны или то, что от них осталось, должны были узнать издалека, но смотревшие на них сверху казались нервозными, а пахли того хуже.
– Вернулись кеттрал! – крикнула она наверх. – Шарп и Френча. У нас раненая.
Она подняла весла на борт и, не дожидаясь ответа, взвалила Квору на плечи. От движения у той сползла одна повязка. Ткань черной формы пропиталась горячей скользкой кровью.
– Сама влезу, – выдавила Квора.
– Ты хоть держись, и на том спасибо, – отозвалась Гвенна, взбираясь по трапу.
Она и с грузом на плечах мигом оказалась на палубе. Солдаты, когда она перекинулась через перила, уставились на нее недоуменными собачьими глазами. Их смятение было понятно: ждали возвращения пятерых кеттрал на огромной птице, а не двух с половиной на краденой лодке. И все же должен же был часовой их предупредить.
– Цельтесь в другую сторону, поганцы! – рявкнула Гвенна и ткнула пальцем в первого попавшегося. – Ты! Отнеси Квору к врачу, а ты загрузи в лодку пайки и полный пакет первой помощи. И заодно веревки – самые легкие и крепкие.
– Что случилось? – выговорил один из солдат. – Где птица?
Гвенна пропустила вопрос мимо ушей: и отвечать было некогда, и слова не шли с языка. Она просто сунула ему в руки Квору:
– К врачу! – и оттолкнула его плечом, направившись к носовому люку.
Ее каюта – крошечная, на двоих с Анник – располагалась на нижней палубе у самого носа. Она проворно соскребла с лица жирную сажу, сменила черную форму на местный наряд, срезала клочья опаленных волос, проверила клинки, пристегнула к поясу новый набор взрывснарядов. И уже двигалась к двери, когда вошла Анник.
– Фром ждет объяснений, – сказала она, пополняя свой колчан.
– Пошел Фром на хер.
– Фром адмирал.
– Я знаю, в каком он чине, Анник. Подождет. Нам пора выдвигаться, чтобы к ночи занять позицию.
Малость удачи, и адмирал Фром сидел бы в своей каюте, обдумывая наилучший порядок действий и предписания, и ждал, когда Гвенна сама к нему явится. Чуть больше удачи понадобилось бы, чтобы он узнал об их отлучке, когда они с Анник были бы на полпути к Домбангу. Конечно, припомни она, как сегодня идут дела, не полагалась бы на удачу.
Вынырнув на солнечный свет, Гвенна сразу увидела надвигающегося на нее адмирала. По сторонам от него держались двое арбалетчиков – охрана. Без охраны адмирал и шагу не делал.
Гвенна всегда считала, что адмирал похож на слизняка, а не на аннурского командующего. Пухлый, приземистый, вечно лоснящийся от пота. У его темной кожи был необычный оранжевый отлив, и глаза на плоском лице казались вечно навыкате. Вышагивая по палубе, он тщился возместить все это вздернутым подбородком и оскаленными зубами, но Гвенна чуяла его неуверенность и вытекающую из неуверенности злобу.
– Командир крыла Шарп, – провозгласил он (этот человек никогда не говорил попросту; он провозглашал, вещал или опровергал). – Куда это вы собрались?
Гвенна через плечо оглянулась на Анник.
– Я с ним разберусь, – тихо пробормотала она. – Давай в лодку. Будь готова отдать швартовы.
Лучница кивнула и сдвинулась к перилам, а Гвенна повернулась навстречу адмиралу.
– В Домбанг, – ответила она.
Он нахмурился. Если бы сдвинутые брови были оружием, адмирал бы давным-давно взял город.
– Дозорные сообщили, что вы только прибыли из Домбанга.
– И возвращаюсь обратно. Я оставила там бойца.
– Где ваша птица?
– Погибла.
– Погибла? – захлопал глазами адмирал.
Гвенна задушила в себе бессильную ярость.
– Задание провалено. Я потеряла Джака и Короля Рассвета. Талал или убит, или в плену. Я возвращаюсь узнать.
– Кеттрал мертв?
– И Талалу недолго осталось.
– Император, да воссияют дни ее жизни… – Он сбился, облизнул губы, ковырнул пальцем лампас, затем наконец сказал: – Король Рассвета был последним кеттралом Аннура.
– Охренеть новости.
Адмирал опешил:
– Как вы допустили подобное?
– Это имеет значение?
Фром вытянулся во весь рост:
– Да. Имеет значение, каким образом вы потеряли самое ценное оружие империи. – Он ткнул пальцем в палубу у себя под ногами. – Если бы я потерял «Льва Аннура», меня бы, несомненно, призвали к ответу.
– Ну, вы ведь не собирается его терять? Болтаетесь на якоре, пока другие сражаются…
Адмирал побагровел. Глупо было его дразнить, но и все происходящее было глупо. Она не собиралась с ним препираться, пока зеленые рубашки пытают Талала.
– Отставить, командир Шарп, – распорядился Фром. – Извольте вернуться в свою каюту, написать рапорт о происшедшем и подать его мне, прежде чем будут предприняты дальнейшие шаги.
Вся военная стратегия адмирала сводилась к составлению и чтению отчетов и рапортов.
Гвенна как могла притупила острие ярости.
– Адмирал, у меня человек остался во вражеском тылу. В плену.
– И кто в этом виноват? – осведомился Фром, раздувая ноздри.
– Я, адмирал. Потому и собираюсь это исправить.
– Обсудим это после того, как вы представите рапорт, – покачал головой адмирал. – Я полагаю, командир Шарп, что происшедшее объясняется излишней спешкой и недостаточной продуманностью. Я не допущу повторения этих ошибок.
Гвенна заставила себя сделать вдох, за ним еще один и третий. Вся беда, что разговор происходил на палубе, а не в адмиральской каюте. Кругом было полно моряков и солдат. Никто не отрывался от дела, но все работали так медленно, словно свернуть бухту каната или отскрести палубу стало вдруг тонкой работой, требующей великого терпения и полной сосредоточенности. Все вслушивались в спор адмирала с кеттрал, и Фром не забывал, что его слушают.
– Вы правы, адмирал. – Гвенна сумела проглотить несколько слов, а с ними и подступившую к горлу желчь. – Вы совершенно правы. И я составлю рапорт о своем провале немедленно после возвращения.
Она уже решила, что справилась. Фром коротко кивнул, шевельнул губами – на другом лице эта гримаса сошла бы за глубокую задумчивость. Но, бросив взгляд через плечо, он увидел в зоне слышимости два десятка человек, приосанился и покачал головой.
– Нет, командир Шарп, боюсь, что нет. Нет. Рапорты нужны для того, чтоб, в случае если вы не вернетесь, знать, куда направить следующую группу.
– Следующей не будет. На этом корабле одно крыло кеттрал…
– Крыло? – Он поднял брови. – Вы потеряли птицу и двоих солдат. Не вижу здесь крыла кеттрал.
– Случается, на заданиях не все идет гладко. Задача командира крыла состоит в том, чтобы исправлять ошибки.
Как будто можно вытащить стрелу из живота Джака. Как будто можно пришить отрубленную голову. Как будто можно вернуть прошлую ночь, влить кровь обратно в жилы, восстановить сгоревший мир, отменить все ее ошибки.
Фром снова поднял голову:
– Вы же и провалили задание. С какой стати мне посылать вас обратно?
– А кого вам еще посылать?
– У меня есть люди в городе, – неопределенно махнул он рукой.
– У вас есть сеть шпионов, подобранных по выговору, цвету волос и оттенку кожи, чтобы не выделялись среди местного населения. Никто из них не вытаскивал пленных.
Адмирал до хруста сжал челюсти.
– Я не стану обсуждать этот вопрос, пока вы не представите рапорт.
Гвенна открыла и закрыла рот. Как будто мало ей было потерять половину крыла. Похоже, по собственной тупости и несдержанности она упустила возможность вернуться за уцелевшим.
– Адмирал…
Голос ей самой показался чужим – умоляющим, растерянным. Она возненавидела себя за тон, но что такое еще одна капля в море самоуничижения, в котором она тонула?
– Иногда успех от поражения отделяют не дни, а минуты.
Она чувствовала, как утекают эти минуты – точно кровь из раны.
Гвенна оглянулась. Анник не было видно, значит та, вероятно, уже в лодке. Гвенна смерила взглядом расстояние до перил и снова повернулась к Фрому. У его людей арбалеты, но в нее они вряд ли станут стрелять. Она неудачница, а не изменница.
Адмирал скроил мину, долженствующую взывать к рассудку.
– Я отправлю в город гонца с донесением.
– Этого мало, адмирал, – ответила она. – Извините.
Она протиснулась мимо разинувшего рот Фрома, кивнула на ходу солдатам, в шесть шагов пересекла палубу, опрокинулась за перила и упала в лодку под бортом. Суденышко покачнулось. Анник, как она и думала, уже сидела на носу в готовности отдать концы. Гвенна опустилась на среднюю скамью и взялась за весла.
И, только подняв голову, поняла масштаб своей ошибки – последней ошибки. Фром стоял над бортом, оскалившись и тыча пальцем ей в лицо. Охранники по обе стороны от него нацелили арбалеты. От них несло страхом и смятением, но, стреляя на трех шагах, сверху вниз и с опорой на перила фальшборта, не надо быть кеттрал, чтобы поразить цель.
– Гвенна Шарп! – взревел Фром. – Приказываю вам вернуться на палубу!
– Некогда, – покачала она головой.
Он открыл рот, застыл, осознал, что пути назад нет, и выговорил:
– Вы не оставляете мне выбора. За открытое пренебрежение долгом, неподчинение и нападение на офицера я освобождаю вас от должности.
В двенадцать лет Гвенну подстрелили на учениях в мангровых зарослях. Ранивший ее кадет перепутал «глушилку» с бронебойным наконечником, и стрела проткнула ей ногу чуть выше колена. Она запомнила, что ощутила не боль, а давление, и долго разглядывала торчащее из мышцы древко и сочащуюся из раны кровь. Она понимала, что ранена, яснее солнечного света видела пробитую кожу… и все равно не верила. Целая минута прошла как во сне, словно стоило закрыть глаза, открыть их заново – и окажешься невредимой.
И сейчас было так же.
Она понимала каждое слово, просто не могла применить их к себе.
Пренебрежение долгом…
Освобождаю от должности…
Слова имели свое значение, но значили и кое-что еще, похуже. Теперь, когда они прозвучали, она не может вернуться в Домбанг, разыскать Талала, исправить хоть малость из того, что натворила.
Значит, они не прозвучали.
Краем глаза Гвенна видела, как Анник выпустила из рук швартов. За лук она не взялась, ей это было ни к чему. На этом корабле все видели, как она стреляет по мишени. Все знали, на что она способна. Наверху, считая только тех, кто стоял у перил, против них было четверо к одному. Кеттрал не прикасались к оружию. И все же лица солдат стали масками ожидающих смерти. Совсем молодые, они не бывали в кровавом деле, их занесло далеко от дома в опасную местность. Они собирались сражаться с изменниками и бунтовщиками, а не с легендой Аннура. Кто-то намочил штаны. Горячий едкий запах повис в застывшем утреннем воздухе.
– Отставить! – снова заговорил Фром. – Это приказ!
Судя по всему, он готов был броситься на палубу собственного корабля при первом ее движении.
– У меня в руках весла, – сдержанно проговорила Гвенна, кивнув на свои ладони, – а не мечи. Мы на одной стороне.
– Сейчас же выходите из лодки, или я прикажу стрелять.
Гвенна медленно, ровно вдохнула. Она чуяла Анник – тонкую прожилку ее гнева, вбитую в ледяное спокойствие. Она чуяла ужас солдат: уксус и ржавчину. Она чуяла бессильную ярость Фрома и приторную вонь речного ила, зелени тростников, плещущей о борт ее лодки воды.
Скорее всего, они могли бы уйти – и она, и Анник. Нырнуть за борт, проплыть под кораблем, скрыться в камышах… но с чем тогда они останутся? Наедине с пауками, змеями, крокодилами и ягуарами, без лодки, без припасов, на десяток миль в глубине дельты, в десятке миль от моря. Одни рыбы порвут их на ленточки, а если они и выживут, до Домбанга добираться не один день, а в эти дни Талала подвергнут пыткам, может быть, убьют. Она представила его привязанным к столу; над ним склоняются верховные жрецы, в его тело впивается раскаленная докрасна сталь, раз за разом слышатся вопросы, на которые он не ответит иначе как воплями.
Она, как во сне, подняла руки.
Все было ненастоящее: солнце на лице, пылающая в плече боль, опасливый взгляд Фрома, стук собственного сердца. Она еще миг верила, что вот-вот проснется, что с Талалом все хорошо, что со всеми все хорошо. Но не проснулась.
Медленно, чтобы не перепугать солдат наверху, она поднялась, влезла по трапу, скользнула через перила. Уже некуда было спешить. Фром хочет, чтобы она унижалась, – она будет унижаться, но прежде он заставит ее ждать. Чтобы каждый моряк и солдат на борту увидел, как она ждет.
– Связать ее, – приказал Фром, когда Гвенна ступила на палубу.
Люди колебались. С такими лицами они бы выслушали приказ прыгнуть в дельту и поплавать.
– Все нормально, – сказала им Гвенна, подставляя сложенные вместе запястья.
Она лгала. Совсем это было не нормально, но обстоятельства не допускали сопротивления.
После долгой паузы солдат шагнул вперед со стальными наручниками в руках. Не их вина, что они служат под командой Фрома.
Через его плечо Гвенна взглянула на адмирала.
– Это действительно необходимо?
Он встретил ее взгляд и вздернул подбородок.
– Отведите ее в карцер.
– Мне очень жаль, командир, – бормотал солдат, застегивая на ее запястьях холодные браслеты.
– И мне, – ответила она. – И мне.

* * *

Карцер был – глянуть не на что: три крошечные каморки в глубине трюма. В той, в которую впихнули Гвенну, можно было только сесть спиной к переборке, да и то поджав колени. Ни встать, ни лечь, ни вытянуться. Ей вспомнились деревянные клетки, в которых на Островах отрабатывали действия в плену. Она как-то провела в такой целую неделю – под дождем и струями мочи. Да и самой приходилось ходить под себя. Все кадеты соглашались, что хуже недели в клетке ничего не бывает, но что они понимали, кадеты? Из клетки хоть солнце было видно. И ветер чувствовался. И когда тебе мочились на голову, ты видела человеческие лица. А в карцере стояла чернильная тьма, удушающая жара и воняло застарелым страхом и раскаянием.
Хуже того, здесь не на что было отвлечься. Не с кем драться, некого выносить из огня; ни налечь на весла, ни надерзить начальнику – в темноте нечего делать, кроме как смотреть в глаза своему поражению, заново перебирать все решения. Если бы она иначе вела поиск. Если бы остерегалась «звездочек». Если бы приказала идти в Бани пешими. Если бы удержала Джака. Если бы первым вытолкнула наружу Талала… Она вглядывалась в эти иные миры, как оголодавшая нищенка заглядывает в открытые двери недоступного для нее трактира.
Корабельная рында отбивала вахты: утренняя, полуденная, собачья вахта, ночная, утренняя, полуденная…
Никто не принес ей воды. Язык распух. Рану на плече жгло и дергало, потом она успокоилась. Гвенна поймала себя на том, что от нечего делать щупает отекшие ткани, нажимает, лишь бы почувствовать боль, и заставила себя бросить это занятие. Она ловила слухом голос Анник, потом голос Фрома, но до нее долетали только бессмысленные обрывки разговоров. Затекшие мышцы свело судорогой, стянуло болью, словно их отдирали от костей. Ей представилось, как рвут на части Талала, как палачи, добиваясь ответов, медленно режут его на куски.
– Как жаль, – шептала она в темноту. – Святой Хал, как жаль.
Слова на языке были мертвыми, тухлыми. Чего стоят ее сожаления? Что они исправят?
Ничего. Ничего не стоят и ничего не исправят.
Гвенна попробовала чуть распрямиться в тесном ящике.
Кто-то завозился с замком, и слабый серый свет ожег ей глаза. Сощурившись, она повернулась к двери, различила два мужских силуэта (солдат, может быть тех же, кто конвоировал ее вниз), а за ними в темноте – прямого как палка адмирала Фрома.
Она открыла рот, чтобы заговорить, но растрескавшийся язык не справился со словами.
– Он мертв, – нарушил затянувшееся молчание Фром. – Тот ваш боец. Тот, что попал в плен.
Он не назвал Талала по имени.
Гвенна вытаращила глаза. Сознание не принимало этой мысли. Домбангцы должны были пытать пленного кеттрал, но не убить – не сразу, не раньше чем вытянут из него все, что смогут… Они бы держали его живым много дней, недель…
– Нет, – выговорила она.
Адмирал угрюмо кивнул.
– Верховные жрецы казнили его сегодня на рассвете на ступенях Кораблекрушения. Сильный мужчина с темно-коричневой кожей, бритоголовый, весь в шрамах.
Он вглядывался в Гвенну, чего-то ждал. Видя, что она не шевельнулась, покачал головой.
– Он погиб, и это ваша вина. Я прекращаю поход. С ближайшим отливом мы уходим в Аннур, где вы ответите перед императором, да воссияют дни ее жизни, за все свои губительные ошибки.
Гвенна молчала. Не шевелилась. Дверь карцера захлопнулась.
У нее на коленях что-то дернулось. Собственные кисти, сообразила она. Теперь, когда им нечего было держать: ни меча, ни снаряда, ни раненого товарища, – руки тряслись. Она уставилась на них. Даже в темноте корабельного карцера она различала их, только не узнавала. Она привыкла считать свои руки сильными, а эти сильными не выглядели. Они походили на хилых раненых зверьков, которые приползли сюда, в темный угол, подальше от всего мира, чтобы умереть.

3

Трудно ему пришлось с этими парнями.
Двое держали Рука за запястья, а третий – такого и в амбарную дверь не пропихнешь – нависал над ним, хмуро разглядывая свой кулак.
– Гляди, чего натворил, – заговорил он наконец, предъявляя ссадину на костяшках.
Рук сквозь кровь и туман в глазах попытался рассмотреть.
– Гляди! – завопил второй, схватив его волосы в горсть и вздергивая голову, а потом пригибая лицом к самому кулаку, будто предлагал его поцеловать.
– Твой вонючий зуб рассадил мне руку. – Главный склонил голову набок. – Что скажешь?
– Сожалею, – не поднимая глаз, буркнул Рук.
«Прошу тебя, Эйра, владычица любви, – взмолился он, – дай мне сострадания».
Кое-кто из жрецов уверял, будто каждый день беседует с богиней, но Рук, повиснув в руках этих ненавидящих его мужчин, слышал только дробь дождя по мосту, по черепице крыш, по воде – дождь шумел, почти заглушая шаги проходящих мимо людей и скрип весел в уключинах под мостом, и все остальное, кроме его хриплого, натужного дыхания.
Слишком сильный дождь…
Этот, с разбитым кулаком, ударил его столько раз, что в голове мутилось. Рук чувствовал, как уплывают мысли, и нечем было их привязать.
Слишком, слишком сильный дождь…
Жаркий дождливый сезон, джангба, должен был миновать несколько недель назад, с равноденствием, но буря, не считая двух коротких прояснений, не унималась. Солнцу полагалось бы пылать, а в небе светился бледный зеленоватый диск, вроде сна о солнце. Тусклый, неосязаемый.
Зато дождь был даже слишком осязаем. Он обладал собственным весом. Конечно, не отдельные капли, безобидно расплескивавшиеся по мостам и дощатым переходам, стекавшие по глиняным черепицам в десять тысяч домбангских каналов, а понятие дождя: несчетные мокрые дни, навалившиеся на город и давившие, давившие, давившие – мягко, но неотступно, миллиардом неумолимых пальцев, так что даже исконные обитатели дельты, пережившие сорок или пятьдесят дождливых сезонов, начинали сутулиться и горбиться, словно взвалили тяжесть дождя на свои плечи.
По каналам плыл мусор, вода заливала причалы и рынки. Первый остров наполовину ушел под воду. Мост в Запрудах обрушился. К востоку от Верхов смыло квартал доходных домов, а занесенная столетним илом Старая гавань снова стала походить на гавань, с нелепо торчащим посередине Кругом Достойных – вода со всех сторон подступила к гигантской арене. Домбанг за столетия существования так разросся, что легко забывалось: весь город с его мостами, причалами, набережными был выстроен на илистых и песчаных отмелях. А сейчас в разбегающихся мыслях Рука вставал образ тонущего Домбанга: уходящих под воду черепичных крыш с резными «хранителями» и ветра, веющего над пустынной дельтой на месте древнего города.
Если бы этот дождь хоть огонь залил…
Если бы дождь залил огонь, Пурпурные бани бы не сгорели. Если бы не сгорели Бани, не начались бы беспорядки. Если бы не начались беспорядки, тот человек, что сейчас орал ему в лицо, прошел бы мимо.
– Эй! – Короткая пощечина привела его в чувство. – Разговор еще не окончен, ты, тухлоед. Разве я сказал, что разговор окончен?
Рук с трудом навел взгляд на его лицо, увидел, как запекается в нем исчерна-багровый жар нарастающей ярости.
– Он тебя спрашивает! – крикнул другой, встряхивая Рука за волосы.
– Нет, – выдавил Рук, – не закончен.
Третий, стоя с другой стороны, молчал – с начала стычки слова не произнес, – но его пальцы кандалами сжимали запястья Рука, и на насилие он смотрел с пугающей жадностью.
Лупила, Вопила и Молчун. Мрачная троица.
– И что ты можешь сказать? – терпеливо добивался Лупила, снова предъявляя разбитый кулак. – Насчет моего кулака?
– Извиняюсь, – ответил Рук.
Лупила кивнул, словно того и ждал, словно иначе и быть не могло. И снова насупился.
– На царапину мне плевать. – Он передернул плечами. – Каждый день похуже бывает.
Он уставился на свою расшитую шрамами руку.
– Меня зараза волнует. Я слыхал, такие вот тухлоеды разносят заразу.
Вопила присунулся поближе:
– А я слыхал, что они и говорить толком не умеют. Лопочут по-своему, по-тухлоедски. «Иа тра. Чи-чо-ча». – Он расхохотался собственной шутке высоким пьяным смехом и тут же подозрительно прищурился. – А ты, во имя Трех, где выучился говорить?
– Я не вуо-тон, – ответил Рук. – Я здешний, городской.
– Ну это ты, я вижу, врешь, – замотал головой Лупила и поддел пальцем ворот промокшей рубахи Рука, открывая протянувшиеся по плечу татуировки. – Так размалевываются одни тухлоеды.
Эти татуировки – черные штрихи, тонкие, как молодой тростник, – почти всю жизнь спасали Рука от подобных «бесед». Жители Домбанга веками остерегались вуо-тонов. Мало кто из горожан решался сунуться в окружавшую город дельту, а вуо-тоны проводили в этих лабиринтах изменчивых проток и тростниковых зарослей всю жизнь; обитали среди ягуаров и крокодилов, среди стай квирн и гнезд смертельно ядовитых змей, среди пауков, откладывающих яйца в тела людей и животных. Погибнуть в дельте было проще простого, и горожане обходили стороной тех, кто умудрялся в ней не пропасть.
Обходили – до переворота.
Одним из последствий кровавой жажды независимости стала вот такая ненависть. Все непохожее, все чужое – не тот оттенок кожи, не такие волосы, странный выговор… – все могло подвести человека под побои, если не хуже. Нетрудно было понять подобное отношение к аннурцам: население с радостью избавилось от двухвекового ига империи и свирепо защищало обретенную свободу. Однако эта праведная ярость, наподобие реки после долгих дождливых недель, подступала к берегам, подрывая старые дамбы человеческого сочувствия, пока те не рухнули. Перебив, выдавив из города или загнав в подполье аннурцев, Домбанг напустился на маленькие общины антеранцев, потом на манджари, требуя от них той же покорности, в какой раньше пребывал сам.
После первых жестоких чисток насилие постепенно стало спадать. И сейчас убивали людей, дырявили лодки, сжигали до уровня воды дома, хозяева которых провинились лишь неподходящим именем или разрезом глаз, но в общем и целом ходить по городу было не так опасно. Пока кто-то не вздумал спалить Пурпурные бани.
Поджог за одну ночь возвратил город к прежней дикости, и на этот раз насилие не обошло и вуо-тонов.
Хотя он-то был не вуо-тон.
– Я вырос в дельте, – сказал Рук, – но предпочел жить здесь, в городе.
Вопила в явном замешательстве покосился на Лупилу. Вуо-тоны никогда не покидали дельту. Дарованная страна вросла в их плоть наравне с почитанием Трех.
Но Лупила только сплюнул:
– Ясное дело! Подобрался поближе. Затаился. Чтобы жечь наши дома, пока мы спим.
Слухи большей частью приписывали нападение аннурцам, но люди были не в настроении разбираться. Вуо-тон или Аннур – кто-то дерзнул напасть, а под руку попался Рук.
Лупила снова сплюнул, прямо в лицо Руку, и врезал ему кулаком под дых.
Рук чуть не задохнулся от боли. Втянув наконец в себя воздух, сделав пару вздохов, он открыл глаза и заставил себя взглянуть на ударившего его сукина сына – взглянуть по-настоящему.
«Прошу, богиня, помоги мне увидеть в чудовище человека».
Это были плотогоны – судя по орудиям, которые они отложили в сторону перед избиением: крюки, шесты, пару здоровенных клещей. Работа у них во всякое время опасная, а при затяжных дождях особенно. Домбанг строили из бревен, срубленных выше по течению и сплавленных вниз по реке Ширван. Без дерева не стало бы ни лодок, ни зданий, ни мостов – не стало бы самого города. А потому плотовщики и в дождливый сезон не прекращали работы. При каждом сплаве кто-нибудь погибал, задавленный между бревнами или затянутый под плоты. Иногда тела выносило в город. Чаще они пропадали бесследно, пожранные миллионами зубастых обитателей дельты.
Рук всматривался в лицо Лупилы, проникая взглядом за ярость и жажду насилия.
Даже в этот ранний час от него тянуло квеем – от всех них тянуло. Видно, пили всю ночь.
И тут наконец, словно по мановению незримого пальца богини, у Рука открылись глаза.
– Я, – сказал он, – сожалею о гибели ваших друзей.
Верность его догадки подтвердил прищур Лупилы, и сжавшиеся пальцы Молчуна, и еще то, как Вопила, клонившийся все это время к самому лицу Рука, так что тот чуял квей и сладкий тростник в его дыхании, отпрянул вдруг, как от удара.
«Понимание открывает врата любви», – гласила четвертая заповедь Учения Эйры; Рук начал понимать их гнев.
– Что ты знаешь про наших друзей? – помолчав, сердито спросил Лупила.
– Ничего, – ответил Рук.
Каждое слово давалось ему с болью, но лучше боль, чем другое.
«Любовь чурается легких путей, – напомнил он себе. – Она шагает по лезвиям кинжалов, ступает по углям. Ее сила в смирении».
Ему долго пришлось учиться смирению. Иногда, как сейчас, он боялся, что так и не выучился.
– Я ничего о них не знаю, – сказал он, отстраняя лишние мысли, – кроме того, что они были солдатами и погибли, отстаивая Пурпурные бани, защищая Домбанг. Город в долгу перед ними. Мы все перед ними в долгу.
Всего на миг ему открылось, каким видели мир эти люди. Купцы и жрецы, корабельщики и портные жили под защитой бревенчатых стен, в то время как плотогоны, рыбаки и солдаты рисковали всем, поддерживая жизнь города. Рисковали всем и, если правду говорили о бойне в Банях, иногда теряли всё.
И пусть в Домбанге никто не был в безопасности. Пусть со времени переворота каждого корабельщика или швею могли привязать к мостовой опоре и оставить на смерть, если сосед подслушал, как те шепчутся о запретном, молятся не тем богам, обращаются не к тем жрецам. Пусть до сих пор, спустя годы после казни последнего аннурского легионера, людей среди ночи выволакивали из домов и увозили в дельту на съедение зверью трактирщика за то, что когда-то слишком приветливо встречал аннурцев; женщину, имевшую неосторожность полюбить солдата…
«Пусть все так, – сказал себе Рук. – Нельзя ненавидеть человека, однажды взглянув на мир его глазами».
Прошлой ночью погибли домбангские солдаты, десятки солдат. Может быть, друзья детства этих плотогонов. Или любовники. Мало того, плотовщики и сами едва ли проживут еще пять лет. Сплавлять бревна по Ширван – зверский труд. Избившие его в кровь люди, вероятно, встретят свою смерть, угодив между плотами, захлебнувшись, попав под стрелу аннурского снайпера, или от змеиного укуса – в этом сезоне, или в следующем, или еще сезоном позже. Они чуяли это нутром. Избивая его, причиняя боль, они напоминали себе, что еще живы. Рук лучше, чем ему бы хотелось, понимал, какая яростная жажда жизни пылает под личиной насилия.
– В долгу… – протянул, раскачиваясь на пятках, Лупила.
Рук кивнул:
– Долг этот неоплатный, но позволь мне предложить вот что. – Он указал подбородком на свою насквозь мокрую одежду. – В кармане нока у меня несколько серебряков. Примите их вместе с моей благодарностью. Помяните за меня отважных погибших друзей.
Посмотреть на них, едва ли им пошла бы на пользу новая выпивка, но не жрецу Эйры наставлять людей, что им на пользу.
Вопила под бесстрастным взглядом Лупилы нашарил монеты. И, усмехнувшись щербатой улыбкой, поднял их к восковому свету.
– Тут самое малое на пару бутылок.
Рук почувствовал, как разжалась хватка на его запястьях, и позволил себе на миг понадеяться, что тем и кончится. Они возьмут монеты, найдут таверну, оставят его истекать кровью на мосту. Больше не будет побоев. Любовь победила другие, темные чувства, которые зрели в нем, толкая порвать их в кровавые клочья…
– Прошу, богиня, – забормотал он. – Пусть моя любовь к этим людям осветит мой взгляд, путь они увидят ее, ощутят ее и уйдут.
Но если бы любовь всегда торжествовала над страхом, ненавистью и отчаянием, в других богах не было бы надобности.
– Жалкая пара монет! – Лупила смахнул деньги с ладони Вопилы. – По-твоему, жизни Долговязого Трака и Селедки стоят пары вшивых серебряшек?
Металл блеснул под дождем рыбьей чешуей. Плотовщик с презрением отшвырнул монеты за перила моста.
Вопила недоуменно нахмурился.
– Будь у меня больше, – искренне сказал Рук, – я бы дал больше.
– За них двоих не расплатишься и всем серебром Баска, – покачал головой Лупила.
Мужчина не шевельнулся, не изменился в лице, но от него вдруг ударило жаром горячее прежнего. Рук видел, как он горит – если это слово годилось для черного пламени, раскалившего его грудь, голову, кожу, так что дивно было, как не шипят падающие на них дождевые капли. Богиня любви наделила Рука множеством даров, но эта способность видеть жар брала начало в других, темных временах. В непогожую безлунную ночь он видел красноватые промельки летучих мышей, тусклые огоньки шныряющих в мусорных кучах за храмом крыс; прослеживал путь крадущихся по карнизам хищных кошек. Сквозь тонкие стены зданий он различал смутные очертания людей. Это красное зрение было дано ему не для любви, а для охоты, погони, убийства.
В ответ на жар Лупилы в Руке тоже вздымался жар – жажда насилия.
Плотогон вогнал кулак ему в живот. Рук сложился пополам и закашлялся бы, но Вопила вздернул ему голову.
– Думаешь, ты можешь расплатиться за жизни наших друзей? – взвыл он так, что слюна забрызгала Руку лицо.
Молчун придвинулся, округлил глаза, широко улыбнулся и медленно покачал головой. Они с Вопилой все еще держали Рука за запястья, но переместились так, что Рук, упав на колено и извернувшись, мог бы вырвать правую руку, с разворота рубануть Лупилу пониже локтя, сломать кость, отшвырнуть…
«Нет! – зарычал он на себя. – Любовь не платит мерой за меру».
Он отчаянно боролся со своей натурой.
«Ни болью за боль, ни яростью за ярость».
Рук вновь воззвал к богине, закрыв глаза, чтобы не видеть плотогонов.
Но в темноте под веками ему явилась не Эйра – совсем другая богиня, не имевшая ничего общего с любовью. Она взглянула на него золотыми глазами, молчаливыми, как солнце. Рук за всю жизнь не услышал от нее ни слова, но ей и не нужно было говорить. Он читал слова в ее упорном взгляде.
«Они – слабые твари, – сказала богиня. – Встань и погаси их жизни».
Удары сыпались на него – в голову, на плечи, под ребра.
«Не для того я растила тебя, – читалось в ее глазах, – чтобы ты пресмыкался перед слабыми тварями этого мира».
Кулак врезался ему в подбородок, рассадил губу о зубы. Рот затопила кровь. Ее вкус пробудил в нем голод.
«Ты охотник, – настаивала она. – Хищник».
Его омыло видение. Не видение – воспоминание: он, нагой, бежит через камыши с копьем в руке, пронзает ягуара, прыгает на раненого зверя, вгоняет наконечник ему в загривок, горячая кровь заливает ладони…
Рук слабо мотнул головой.
«Нет. Я жрец Эйры».
Она оскалила зубы.
«Эти трое тебя убьют».
«Значит, так тому и быть, – ответил он. – Любовь, которая внимает только своему голосу, не есть любовь».
Она еще мгновение смотрела на него, в отвращении кривя губы, затем отвернулась.
Он открыл глаза. Дождь и кровь мутили зрение, но он различал проходящих по мосту всего в нескольких шагах домбангцев: все гнулись под дождем, никто не замечал трех плотовщиков и избитого человека, обвисшего у них в руках. В Домбанге слепота служила щитом. Того, кто увидит насилие, оно может захватить.
Рук гадал, убьют ли его эти плотогоны. Забить человека насмерть голыми руками долгое дело, а они в жизненные точки не метили – ни в горло, ни по глазам, ни в солнечное сплетение. Если так и будут колотить, сломают ребро, а там и другое, третье. Рано или поздно обломки проткнут что-нибудь внутри – легкое или печень, и тогда он умрет.
Лучше умереть человеком, чем жить тупым зверем.
«Спасибо тебе, Эйра, – бормотал он, принимая новый удар в живот. – Спасибо, богиня. Спасибо, что дала терпение».
Богиня, как обычно, не отозвалась.
Зато из толчеи прохожих на мосту взметнулся другой голос, высокий, чистый, сердитый, – голос, знакомый ему лучше прочих.
– Прекратите!
Из толпы к ним шагнула Бьен Кви Гай, жрица Эйры: волосы отлакированы дождем, лицо залито струями, жилет мокрый насквозь; обнаженная рука тянется вперед, словно она одной протянутой рукой могла выручить Рука из беды. Конечно, утром она вышла из храма с провощенным зонтиком. И конечно, увидела кого-то – сироту, или нищего, или злополучного старого пьяницу – и отдала зонт. Она всю жизнь отдавала.
«Не надо», – хотел сказать он, но сгустки крови забили слова.
Вопила прищурился. Лупила помедлил и неторопливо развернулся.
– Отпустите его, – велела Бьен.
Она плечом оттолкнула Лупилу и, схватив Рука за плечо, потянула его из хватки Вопилы. Женщина на голову уступала в росте самому невысокому из мужчин. Лупила мог бы поднять ее за пояс и перебросить через перила, но пока они только таращили глаза. Рук видал, как речные крысы замирали при виде извивавшейся в камышах змеи. Увы, плотовщики были не крысы, а Бьен – не ядовитая змея.
– Это пустяки, – выдавил Рук.
– Нет, не пустяки, – покачала головой Бьен.
– Они потеряли друзей.
– И потому вправе хватать невинных? Избивать их до беспамятства?
– Я еще в памяти.
«И не невинный», – добавил он про себя.
Лупила, справившись наконец с изумлением, взял Бьен за плечо и развернул к себе лицом.
– Он тебе кто?
– Он человек, – дрожащим от негодования голосом объявила Бьен.
Рук не знал, почему именно она не добавила: «Мы делим с ним храм, веру, иногда и постель» – потому, что плотовщиков это не касалось, или понимала, что ее любовь к нему только подстегнет их жестокость.
– Это Домбанг, – расхохотался Лупила. – В Домбанге люди только и делают, что умирают.
– Если он умрет, так потому, что вы его убили.
– Ну и что? – оскалился Вопила. – Трое рады жертвам.
Рук представил, как боги дельты вылавливают его разбухшее тело из протоки и раскладывают на отмели. На их лицах рисовалось только отвращение. Брезгливость к его неразбитым кулакам, к отсутствию зажатых в зубах клочьев мяса, к явным свидетельствам, что он сдался без борьбы.
– Это не жертва, – покачала головой Бьен.
– Почему еще? – Лупила вдруг угрожающе понизил голос.
– На что богам вынесенный на берег труп?
– Когда я был мальчишкой, – заговорил Лупила, – мой отец годами откладывал монетки. Десять лет? Двенадцать? Пятнадцать? Он копил с моего рождения, выгадывал на еде, до дыр изнашивал одежду, а все почему?
Рук догадывался. Любая история, если проследить ее до конца, ведет к одному и тому же.
– Чтобы купить раба. Бледнокожего аннурского мальчишку лет четырнадцати-пятнадцати. На эти деньги отец мог бы снять нам новое жилье. Мог бы отправить нас с братом в аннурскую школу у Горшка. Мог бы купить лекарство от убивавшей мою мать легочной гнили, но не купил. Он купил раба, нанял лодку, отвез раба в дельту, перерезал ему горло и свалил в воду. Он сказал, что теперь Трое благословят нас. Я тогда впервые в жизни увидел его улыбку. Он сказал, что это большая жертва. Он потратил все, что имел. Рисковал быть повешенным аннурскими захватчиками. – Лупила склонил голову к плечу, прищурился на Бьен. – Скажешь, богам это было не нужно? Ты назовешь моего отца дураком?
– Где он теперь? – спросила Бьен. – Твой отец.
– Умер. – Лупила отвел глаза. – Раздавило плотами.
– Не похоже, что боги услышали его молитвы, – отрезала Бьен.
– А может, это потому, – ответил Лупила, взяв ее за шею, – что он мало пожертвовал?
Глядя на них, Рук почувствовал, что и у него перехватило горло.
Побои он мог перетерпеть. И даже свою смерть, если так нужно Эйре. Чего он не мог, это оставаться на коленях, когда убивают Бьен. Даже ради богини любви.
– Зря ты… – тихо заговорил он.
Вопила дал ему затрещину, но и сам смотрел с тревогой.
– По-моему, не дело бить девчонку, – заговорил он и дернул Рука за татуированное запястье. – Этот – тухлоед, а она просто…
– А она просто защищает тухлоеда, – угрюмо ответил Лупила. – Его защищает, а над моим отцом насмехается.
Бьен пыталась ответить, но плотовщик слишком крепко сжал ей глотку. Она кое-как тянула в себя воздух, но ее темная кожа покрылась болезненной синевой.
– Пожалуйста, не надо, – проговорил Рук. – Твой друг верно сказал: она тут ни при чем.
– Теперь при чем. – Лупила махнул рукой на мост. – Сколько народу мимо нас прошло?
Рук промолчал. Лупила, отвлекшись, ослабил хват. Прямо у него за спиной у перил стояли большие стальные клещи, какими цепляют бревна, – длиной в руку, со страшенными крючьями на концах. Крючья впивались в свежую древесину, и нетрудно было вообразить, что случится, если вогнать их в глаз. Нетрудно было вообразить, как скорчится человек, как брызнет горячая кровь, как тело обмякнет в смертной судороге.
Рук мог это не только представить. Он мог вспомнить.
– Сотни людей, – сам себе ответил Лупила. – Сотни прошли мимо, не сунув носа не в свое дело.
Бьен выкатила глаза. Губы раздулись. Она слабо попыталась разжать пальцы Лупилы и уронила руку. Она еще была в сознании, но уже теряла его.
Память детства разворачивалась в Руке, как змея после многолетней спячки. Согласно учению Эйры, даже такое насилие следовало встречать сочувствием и пониманием. Он мог умолять пощадить Бьен, но вера воспрещала ему поднять руку для ее защиты. Жрецы, погибшие без сопротивления, становились мучениками. Их кротость восхвалялась в анналах Учения.
«Худебрайт, как никто другой, понимал, что легко любить любящего тебя. Он пошел дальше. Когда ургулы убили его детей, он отпустил им вину. Когда они пронзили копьями его ладони, он благословил их. Когда они плевали ему в лицо, он тянулся навстречу, чтобы поцеловать их. Когда они бросили его на смерть в холодной степи, он до последнего вздоха молился за них».
Как видно, Худебрайт был куда лучшим жрецом, чем Рук Лан Лак.
Он вздохнул, глубоко загнал воздух в избитую грудь, проверяя, много ли повреждений. Боль горела огнем, но под болью, терпеливо ожидая приказа, залегли прежняя сила и ярость. Он хорошо помнил это чувство: неподвижность перед действием – и почти чувствовал вкус предстоящего.
Слезящиеся глаза Бьен, поймав его взгляд, чуть округлились. Губы ее шевельнулись, но не хватило дыхания взмолиться за жизнь плотовщиков.
Рук ощутил, как растягиваются в улыбке его губы, открывая кровавый оскал.
Иногда человеку приходится самому отвечать на свои молитвы.
«Прости меня, богиня», – сказал он про себя.
Он уже готов был взметнуться на ноги, когда в толпе зашумели. Торопливо, потупив взгляды, люди, которые сновали по мосту, стали замедлять шаг, вскрикивать. Руку подумалось было, что кто-то их все же увидел, что горожане в кои-то веки заметили насилие и решились не пройти мимо. Но он быстро понял, что люди указывают совсем в другую сторону, и никто не отделился от толпы, чтобы остановить сжимающего горло Бьен мужчину. Нет, все смотрели на человеческую фигуру, едва различимую среди толпы и струй дождя.
Рук ловил обрывки разговоров:
– …Иноземец…
– …Белый, как молоко…
– …Аннурец…
– …В жертву богам…
Молчун прищурился.
Лупила нахмурился, развернулся к густеющей толпе, прикусил щеку изнутри и вдруг отбросил Бьен в сторону – так небрежно, будто ее жизнь не висела только что на волоске.
У Бьен подогнулись колени. Она кучкой мокрого тряпья распласталась на досках настила и хватала ртом воздух, как рыба без воды.
– Что там? – окликнул, вытягивая шею, Вопила.
– Похоже, что-то интересное, – отозвался Лупила. – Может, изловили аннурского прихвостня.
– А с этим что? – кивнул на Рука Вопила.
Лупила чмокнул языком, глянул искоса и врезал Руку кулаком в живот.
– Кому он нужен? – ответил плотогон, озирая скрючившегося, кашляющего кровью Рука. – Грязный тухлоед, даже драться не умеет. Пусть его.
Тем все и кончилось.
Плотогоны подобрали инструменты и скрылись в толпе, оставив на краю моста скорчившихся Рука и Бьен. Десять лет назад Рук, вероятно, удивился бы. Странно, как люди мигом забыли свои убийственные намерения, отвлекшись на зрелище и слухи. Но переворот показал ему, как прихотливо насилие. Ягуар будет выслеживать жертву, пока не убьет или не потеряет из виду, а люди не так постоянны. Человек, обнаживший меч из-за какой-то воображаемой обиды, может убить, а может и не убить. К убийству ведут тысячи путей, и тысячи путей от него уводят. Опыт Рука говорил, что люди отдаются на милость течений, которых толком не понимают. Тот, кто убивает без причины, так же легко забывает об убийстве.
Когда троица скрылась, Рук ощутил мимолетное сожаление. Боль в груди смешалась с чувством потери. Что-то в нем желало боя, желало вскрыть уродов от горла до брюха, увидеть, как вывалятся на мост потроха – блестящие веревки кишок…
Он оттолкнул от себя жестокое наваждение.
– Я жрец Эйры, – зарычал он на себя, – а не зверь из дельты!
Он произнес эти слова с большим жаром, но на языке остался привкус фальши.
«Если любви нет в твоем сердце, создай ее сам».
Он, преодолевая боль, подполз к Бьен, приподнял ей голову руками, прислонил к себе. Ее тепло впитывалось в рубаху вместе с кровью и дождем.
– Какие же, – срывающимся голосом проговорила жрица, – они засранцы.
– Просто мужчины, – напряженно усмехнулся он.
– Чего они хотели?
Рук покачал головой: чего всегда хотят мужчины?
– И ты тоже засранец, – добавила она, приходя в себя и обжигая его взглядом.
– Потому что меня побили?
– Потому что не сбежал.
– Меня учили любить своих врагов, – улыбнулся он, глядя на нее сверху вниз.
– Засранец и придурок.
– Я молился богине, – покачал он головой. – Она послала мне тебя.
Бьен приподняла руку, ухватила его за загривок, притянула к себе и поцеловала.
– Воистину велика владычица любви, – пробормотал Рук.
– Надо возвращаться в храм, – ответила она, отпустив его и неуверенно поднимаясь на ноги. – Займемся твоими ранами.
Она потрогала его рассеченную бровь и нахмурилась.
– Заживет. – Рук указал на толпу у подножия моста. – Хочу посмотреть, что там происходит.
Бьен тяжело вздохнула:
– Не стоит бродить сегодня по улицам. После Бань… в городе опасно.
– Домбанг есть Домбанг.
Поколебавшись, она кивнула.
Рук был на голову выше большинства горожан, но и ему видны были лишь макушки да зонты. У моста собралось человек двести-триста, но многие, судя по их бормотанию, просто присоединились к толпе.
– Пособник! – крикнула старуха справа от них. – Помогал имперским мерзавцам.
Она была вдвое меньше Рука и наверняка видела только спины и задницы, но пальцем грозила с полной уверенностью.
– Не переводятся у нас эти крысы. Вчера одного повесили на мосту Тума… – Бабка захихикала. – Он чуть не все утро проплясал, пока угомонился.
Рук, не слушая ее, пробивался вперед. Бьен отставала на полшага. У самого берега толпа вдруг исчезла, словно люди не смели переступить невидимую черту.
По ту ее сторону стоял на широких перилах моста мужчина. Сразу видно, не здешний. Слишком светлая кожа, и глаза, и волосы – скорее каштановые, чем черные, и падают на спину пышными волнами. Он мог оказаться аннурцем – среди граждан империи попадались светлокожие, – но не солдатом.
Аннурский солдат дрался бы, пресмыкался или пытался бежать, а этот стоял на перилах, как хозяин, блестел улыбкой, радушно распростерши руки навстречу толпе. Солдат был бы при оружии, а у этого оружия не было. Он был совсем голым, мышцы блестели под дождем…
«Нет, – поправил себя Рук, – не совсем голый».
Его шею туго охватывал широкий воротник наподобие ошейника, какой могла бы купить своей собачке богатая горожанка. Только по манере держаться не скажешь, что его можно водить на поводке. Если на то пошло, мужчина озирал толпу, готовую порвать его на куски, как если бы все эти люди каким-то загадочным образом были в его власти.

4

Бледнокожий иноземец, устроившись над бегущей водой, раскинул руки, устремил взгляд на толпу и стоял молча, будто его голое мускулистое тело говорило за него.
В Домбанге привыкли видеть наготу. Ежедневное купание вошло в обычай почти наравне с приемами пищи. По всему городу стояли общественные бани. Ребятишки плавали в каналах голышом, рыбаки после дневных трудов преспокойно скидывали одежду, чтобы дочиста отмыться в течении. На любой палубе или причале в любое время дня можно было увидеть более или менее раздетого человека, однако в наготе этого мужчины было что-то необычное, вызывающее. Он предъявлял свое тело как утверждение, как вызов.
– Ох ты… – пробормотала Бьен, пробегая взглядом по толпе.
– Любовь плоти – мелкая любовь, – процитировал пятую заповедь Рук.
Бьен покосилась на него:
– Поговорим, когда снова придешь скрестись в мою дверь. – Но, опять обернувшись к незнакомцу, она помрачнела. – Недолго ему так стоять.
Она была права.
Пока толпа только пялилась да роптала. Зрелище было до того странным и нелепым, до того неожиданным, что не успело еще разжечь недоверие и ярость наблюдателей. На мужчину глазели, как на редкостного зверя – медведя или лося. И его нагота, и молчание усиливали впечатление, – впрочем, молчал он недолго.
Пока Рук разглядывал незнакомца, по городу зазвонили утренние гонги – поднялся один бронзовый голос, за ним десять, сто, пока не задрожал сам влажный воздух. Звоном заглушило и дождь над мостом, и гул течения внизу, и отдельные голоса в толпе. Незнакомец запрокинул голову так, словно купался в звуках. Толстая веревка у него на шее дернулась, как живая. А когда содрогнулось и само небо, он заговорил:
– Благо вам, жители Домбанга!
– Благо вам? – изумился Рук. – Кто же так говорит?
– Покойники из книжек, – ответила Бьен.
– И, как видно, живые из тех мест, откуда он явился.
Она насупилась:
– Что у него за выговор?
Рук опять покачал головой. Слова звучали достаточно понятно, но слоги непривычно наплывали друг на друга, словно их переливали из сосуда в сосуд.
– Благо вам, братья по вере! – вещал мужчина. – Привет, хранители древнего пламени!
Он говорил с улыбкой и пробегал глазами по толпе с непринужденностью уверенного в хорошем приеме оратора.
– Благо вам – тем, кто поклоняется Троим!
По толпе пробежала тревожная рябь. Именно за свою веру пять лет назад Домбанг восстал против имперской власти. Аннур в большинстве уголков империи допускал и даже поощрял сохранение традиционных религий. По крайней мере, так утверждали моряки, когда моряков еще привечали в городе. Сам Рук никогда не бывал за пределами дельты, но моряки рассказывали о святилищах двух богов бури на Баске, о врезанных в камень идолах над Разбитой бухтой, о храмах, выращенных в живых деревьях близ устья реки Байвел, где поклонялись духам леса. Аннур не почитал этих лесных духов и каменных идолов богами, но империя их терпела. Легионеры не разбивали статуй, не жгли святилищ. И не вешали тех, кто произнесет святое имя.
– Почему? – спросил однажды у жреца, жреца Эйры, Рук, который был тогда моложе и глупее: почти ребенок, силящийся сшить мир из разрозненных кусочков. – Почему аннурцы разрешают своих богов баскийцам, бреатанцам, раалтанцам, а в Домбанге – нет? За что они ненавидят Троих?
– Все потому, – ласково потрепал его по плечу жрец, – что через почитание Троих человек становится убийцей.
Его фраза, брошенная так просто, холодным лезвием вошла в живот Рука.
Она лишь подтверждала то, что он и так знал, и все равно он привычно возмутился:
– Жертва – не убийство!
– Нет ничего святого в том, – строго ответил жрец, – чтобы утащить в дельту больного, маленького сироту или пьяного и оставить там на смерть.
– Трое тут ни при чем. Троим не нужны больные и дети. Для охоты и сражений им нужны воины.
Жрец, грустно глядя на Рука, покачал головой:
– Ты слишком долго прожил с вуо-тонами, дитя. Их вера, как и старинная вера нашего города, – вовсе не вера, а ненависть, насилие, кровь. Больше того, она стоит на лжи. Троих не существует. Кем Анх, Синн, Ханг Лок – всего лишь имена, которые люди в давние времена дали самому дурному и мерзкому в себе – своему желанию причинять боль, унижать, убивать.
«Ошибаешься, – хотелось возразить Руку. – Не просто имена, и совсем они не мерзкие. Они так прекрасны, что больно смотреть».
Но скажи он так, жрец принялся бы расспрашивать, откуда такая уверенность, а Рук не нашел бы слов для ответа. У него были только воспоминания, сотни воспоминаний, тысячи – о золотых глазах Кем Анх, прижимавшей его к груди. О разбивающем змеиный череп Ханг Локе: вот он отдирает чешую и извлекает самую нежную часть – глаза, чтоб вложить Руку в крошечный жадный ротик. Вот они оба опускаются на колени в мягкий ил, чтобы высадить в черепа речные фиалки, вот он спит между ними, согретый теплом их дышащих тел.
«Ты ошибаешься», – хотелось ответить ему.
Но жрец, конечно, не ошибался. Вместе с воспоминаниями о цветах, тепле и свете хранились другие, нестираемые воспоминания о том, что творили боги и чему научили его, – они-то и изгнали его из дельты. Рук ощутил на своем лице горячий солнечный свет и брызги крови, крепче сжал рукоять ножа.
– Людьми нас делает любовь, сынок, – сказал жрец.
И Рук, дитя города и дельты, усомнился в его словах так же сильно, как в них уверовал.
Жрец умер через несколько лет после того разговора, и вероятно к лучшему. Переворот опрокинул старый мир с ног на голову. То, что двести лет считалось скверной, вновь стало священным, а священное – несказуемым. Доживи жрец до этих времен, попытайся он проповедовать на улицах Домбанга после свержения империи, взбешенная толпа растерзала бы вестника любви за богохульство. Храм Эйры и ее жрецы уцелели в основном потому, что старались не говорить об Аннуре, о его богах и о Троих. Самое благоразумное, что мог сделать чужеземец, переживший чистки и желавший и впредь остаться в живых.
Видно, человека на перилах никто об этом не предупредил.
– Лишь Домбанг, – вещал тот, – из всех городов на земле еще помнит старые обычаи, закон зуба и кулака, цветка и кости.
Он заслужил робкие аплодисменты. Слушатели колебались. Никому не охота, чтобы его заметили за поддержкой чужака, а с другой стороны, чужак вроде бы восхваляет Троих и добродетель их почитателей. Пожалуй, разумнее поддержать его речь, и поддержать явно. И все же очень многие в толпе надвинули на лица маски безразличия. У верховных жрецов имелись доносчики на каждой улице, а если и нет, переворот преподал каждому главный урок: твои соседи видят всё.
– Лишь Домбанг помнит ритмы земли и истину испытания. Память еще здесь, хотя бы и зыбкая.
– Не говорил бы он «зыбкая», – покачала головой Бьен.
– Лучше бы вовсе молчал, – добавил Рук.
– Я, Валака Ярва, рашкта-бхура хоти оружейников, любимец Владыки и гордый носитель его аксоча… – мужчина двумя пальцами тронул свой странный ошейник, – пришел к вам с приветствием, напоминанием и предостережением.
Он шире развел руки, словно приглашая в свои объятия весь Домбанг.
– Приветствие таково: благо вам! Приветствие от тех, кто держит нас в кулаке, чей сон порождает мир. Привет от Первого, вашего былого и будущего Владыки.
По толпе пробежал недоуменный ропот. Слова звучали достаточно разборчиво, но половина ничего для них не значила. Рашкта-бхура? Аксоч?
– Что еще за «хоти»? – не выдержал кто-то.
Мужчина улыбнулся шире:
– Меня предупреждали, что вы забыли, и потому я напоминаю: вы уже жили прежде, люди Домбанга. Вы прожили и утратили тысячу тысяч жизней. Вы жили и забыли, но Владыка откроет ваш разум. Он наполнит вас истиной о том, чем вы были, и, узрев ее, вы, народ Домбанга, хранители древнего обычая, вместе с нами станете служить его великой и святой цели.
Шепотки перешли в недовольное ворчание.
В толпе поднялись новые, более громкие голоса – так распускаются после дождя цветки растения под названием «сердце изменника».
– Пошел ты со своей великой и благородной истиной!
– …Аннурская свинья…
– Домбанг никому, кроме Троих, не кланяется.
Посланец – Валака Ярва – кивнул, словно ждал такого взрыва, словно видел в собравшихся на мосту людях замороченных глупой сказкой детей. Он поднял руку.
– Трое достойны вашего поклонения, но они – не всё! Владыка содержит в себе Троих, и он выше их, шире их. Потому он и зовется Первым. Ваши боги перед ним – как луна перед солнцем. Он грядет, люди Домбанга, и вы увидите, что он подобен тем, кого вы чтите, но сильнее их, быстрее, мудрее, больше!
– Надо его вытащить, – сказала Бьен, взяв Рука за локоть.
Рук взглянул на нее:
– Как ты думаешь его вытаскивать?
– Не знаю, – ответила она, проталкиваясь вперед, – но еще десять фраз, и язык ему прибьют гвоздями к перилам.
Прибитый к перилам язык при таких обстоятельствах можно было бы счесть благоприятным исходом. Во время чисток Рук видел, как с аннурцев сдирали кожу, привязывали к мостовым опорам и оставляли ждать прилива, резали на куски на приманку для крокодилов. Бывали вещи похуже, чем лишиться языка. И, судя по изменению настроя толпы, их недолго было ждать.
Не только Рук с Бьен проталкивались к перилам. Люди на мосту слились в тулово огромной змеи, мало-помалу охватывающей свою жертву. Этот идиот только потому был еще жив в распаляющейся толпе, что никто не собрался с духом нанести первый удар. Толпа держится, пока не сорвется. А уж тогда она не знает удержу.
– Подвинься, – покрикивала Бьен, пробиваясь вперед. – С дороги!
Жилистый коротышка – по одежде судя, рыбак – раздражено зыркнул на нее:
– В очередь! Здесь каждому нужен клок от выродка.
«Не каждому», – угрюмо подумал Рук.
Он как можно мягче поднял рыбака и, морщась от боли в ребрах, переставил в сторонку.
– Эй! – выкрикнула Бьен, оказавшись всего в нескольких шагах от перил. – Эй!
Она замахала руками над головой.
Валака Ярва повернулся, встретил ее взгляд и кивнул, как кивают просительнице. Он будто не замечал разгорающейся в толпе злобы и думать не думал об уготованной ему жестокой смерти.
– Спускайся! – Бьен махнула на мост. – Тебя убьют!
Рук, сдержав проклятие, ухватил женщину за плечо.
– Ничего не выйдет, – понизив голос, зашептал он. – Поздно. Ты сегодня уже спасла одного идиота.
– Любите кротких… – выпалила она, отбросив его руку.
– Нашла кроткого! Торчит голым на перилах и вопит на весь свет, что служит величайшей и святейшей в мире цели.
– Любите тех, кого мир осыпает ненавистью, отвергает и гонит…
– «Гонит» – слишком слабое слово, чтобы описать, что с ним сделают эти люди. И с тобой, если попробуешь его выручить.
Ее сегодня едва не убили у него на глазах. Он не готов был снова такое увидеть.
Мост вздрагивал от топота. Сотни гневных голосов врезались яростью в ненастное небо. Кругом вырастал лес стиснутых до хруста кулаков. Рук, обводя толпу взглядом, почти не различал лиц из-за горевшей яростным жаром кожи.
– Кем мы будем, если не поможем этому человеку? – со слезами накинулась на него Бьен.
На язык просились сто ответов, тысяча. «Будем живыми, – хотелось выпалить Руку. – Слугами Эйры, а не кормом для рыб».
Спасти всех и каждого невозможно. Мятеж убил десятки тысяч, и ни Рук, ни Бьен даже не пытались их спасать. Дельта с малых лет внушила ему один урок: есть время драться, а есть – бежать. Камышовка не стыдится вспорхнуть при виде подползающей змеи. Даже крокодил отступает перед ягуаром. В плоть каждого существа вшит один простой и неизменный закон: «Выживи!» Ни один зверь не рискнет жизнью ради незнакомого существа, но ведь Бьен к тому и вела: она не зверь, и Рук, как бы ни провел детство, тоже.
– И наконец, – не унимался посланец; его взгляд посуровел. – Мое предостережение. Если вы не отбросите свое забвение, если залепите себе глаза грязью, если обратитесь спиной к истине… – Он глубоко вздохнул, будто наполнил грудь яростью и жалостью, и покачал головой. – Если вы отвергнете его, он уничтожит вас. Он разъемлет вас, как разъял множество больших, чем вы, и следующие жизни вы проведете червями и личинками, низшими из всех, кто когда-либо пресмыкался в ужасе на просторах этого огромного мира.
Он еще не окончил речь, когда из толпы вырвался здоровенный мужчина – Рук узнал Лупилу – и со злобной ухмылкой уставился на глашатая. Бьен, отчаянно вскрикнув, метнулась между ними. Ее спасла сумятица. В давке, среди дождя и шума, никто не разобрался в ее намерениях, приняв за исполненную праведного гнева горожанку. Только сумасшедший допустил бы, что она своим телом пытается заслонить незнакомца.
Лупила на нее даже не взглянул – еще одна удача, – а просто с бранью отпихнул в сторону. Бьен упала, но не сдалась: вцепилась ему в колени, как ребенок, упрашивающий взять его на руки, словно забыла, что этот самый человек совсем недавно чуть не придушил ее.
Ничего глупее и отважней Рук в жизни не видел. Эйра взяла его за горло, любовная хватка богини пересилила жажду жизни.
Он растолкал теснившийся вокруг народ, отшвырнул собственную боль, нырнул под выставленный вперед крюк плотовщика и в кипящей яростью толпе метнулся к перилам. Жрецы Эйры не были охотниками, следопытами, ловцами, но Рука с малолетства растили не жрецы Эйры.
Рук ударил голого в плечо, выбил из него дух и, когда тот сложился пополам, обхватил обеими руками и вместе с ним упал в кипящее внизу течение, подальше от смертоносной толпы.

5

– Милостью доброй Эйры!.. – выдохнула Бьен, бросаясь к ввалившемуся в дверь Руку.
Ее лицо омывал красноватый свет фонарика из рыбьей чешуи. Страх – страх и гнев исказили черты. На миг она окаменела, а потом ее волной накрыло облегчение.
– Живой, – сказала она, коснувшись его щеки, словно проверяла себя.
– Живой, – согласился он.
Большего о таком помятом человеке сказать было нельзя. Ру́ка била дрожь. Эхо ударов Лупилы отзывалось болью в груди и лице. Ребра слева при развороте дергало, из разбитых лба и губы капала кровь.
– Я только за фонарем зашла, как стемнело, – сказала Бьен. – Весь день тебя высматриваю.
– Извини, – отозвался Рук, стараясь осторожнее уложить на постель бесчувственного вестника. – Я делал все, чтобы меня не высмотрели.
– Как ты умудрился проскочить незамеченным? Город – что разворошенный муравейник. Каждый только и думает, кого бы убить.
– Долгая история. За Рыбный рынок проскользнул с плавучим мусором, но на Као, к востоку, было слишком шумно – не рискнул. Повернул вместо того на север, отсиделся дотемна в обломках храма Интарры, потом проплыл на восток в тени патрульного судна.
– Патрульного судна! – вытаращила глаза Бьен. – Поймай они тебя с ним, попал бы в Кораблекрушение или в Бани.
Рук тронул ее за плечо:
– Бани сгорели, забыла? А меня не поймали. И вообще, ты бы не обо мне беспокоилась. – Он кивнул на кровать.
Кожа у Валаки Ярвы стала восковой, пожелтела даже сквозь загар. Кем бы он ни был, а выглядел нехорошо. Ошейник докрасна натер ему шею, губы отливали мертвенной синевой. Сейчас они дернулись, словно раненый пытался заговорить, и снова замерли.
– Что с ним?
– Под водой торчала подпиленная опора старого моста. – Рук поморщился. – Когда я его сбросил за перила, он на нее и свалился. А я на него.
Он чуть приподнял вестника. Бьен ахнула. Гнилой обломок сваи вошел тому в спину, порвал кожу и поломал ребра. Из раны торчали темные щепки с палец длиной, постель уже пропиталась кровью. Раненый весь день не приходил в сознание, только бормотал обрывки угроз или пророчеств на неведомом Руку языке.
– Надо промыть… – сказал Рук, но Бьен уже взялась за дело: подхватила с ночного столика кувшин и таз для умывания и вернулась к постели.
Она обмакнула в воду салфетку для лица.
– Переверни-ка его.
Вестник, когда Рук переворачивал его на живот, издал слабый стон, потянулся куда-то слабой рукой и затих. Рана и сама была плоха, но главной опасностью грозило заражение. На западе, при впадении в Домбанг, протоки Ширван были чисты, но ближе к центру города кишели мухами и заразой. За себя Рук не волновался, несмотря на все ссадины. Он в жизни не болел – еще один необъяснимый дар, вынесенный вместе с красным зрением из детства в дельте. Но вестник, если ему не помочь, почти наверняка умрет. И неизвестно еще, спасут ли его их заботы.
Бьен придвинула к кровати табурет и склонилась над раной. Одной рукой разводя края, другой она вытаскивала самые крупные щепки. Измазанные в крови и гное пальцы она рассеяно вытирала о простыни и продолжала работу. Жрица Эйры с малолетства заботилась о больных и раненых горожанах. И говорила она спокойно и собранно.
– Мне понадобится белый квей. Из лазарета. И гладкий тростник.
Рук кивнул, еще раз покосился на спасенного от толпы таинственного незнакомца и выскользнул за дверь.
Храм Эйры вместе с трапезной, спальным корпусом и лазаретом составлял большой четырехугольник. По стенам из темного тика вилась призрачная лоза, цветки этого растения, распускаясь к вечеру, наполняли горячий густой воздух ароматом. Двое молодых послушников зажигали длинный ряд красных рыбьих фонариков. Выпотрошенные и высушенные тушки рыб просвечивали мягким оранжевым сиянием, будто в смерти эти хладнокровные создания обретали живое тепло. Строй разинувших рот рыбин словно плыл сквозь городской чад прямо к звездам.
Рук, стараясь не спешить, зашагал через двор.
Он уже был у лазарета, когда из двери, тяжело опираясь на трость, вышел знакомый – Старик Уен. Он всмотрелся в Рука белесыми подслеповатыми глазами и улыбнулся.
– Здравствуй, сын.
Для Уена все были «сыновьями», но сейчас обращение звучало теплее обычного. В двенадцать лет покинув дельту ради чужого города, Рук там никого и ничего не знал. Все, чему он выучился в камышах – охотиться, скрываться, подкрадываться, убивать, – в городе было ни к чему. Высокие здания теснили его, среди множества людей не хватало воздуха. В иные дни мальчику чудилось, что город его раздавит. Рук и теперь, пятнадцать лет спустя, помнил, как замирал испуганной норной крысой, чувствуя тяжесть города, тяготившую его грудь. Так складывалось, что в подобные минуты его всегда находил Уен. Старик выводил его на крышу над спальней, где было больше простора и воздуха; покуривая трубку, Уен ждал, пока отступит паника. Он никогда не задавал вопросов, будто понимал, что такой ужас нельзя высказать, а можно только перетерпеть. К двенадцати годам Рук смирился с отсутствием родителей – или хотя бы с тем, что никогда их не увидит. И все же ему делалось спокойней, когда Уен на него смотрел, замечал его, улыбался и звал сыном.
– Здравствуй, отец, – откликнулся он, остановившись в двух шагах от лазарета.
– Странный день.
Рук не дал себе измениться в лице, не напрягся. Он бы доверил Уену любую тайну, только этот двор был неподходящим местом, чтобы делиться секретами. В городе нашлось бы мало мест безопаснее храма Эйры, но это не значило, что здесь безопасно.
– Я слышал про какого-то безумца, – с оглядкой заметил Рук. – Голый человек на Весеннем мосту… По слухам, его убили, столкнули в реку и утопили.
– И я слышал. Кое-кто так говорил. А кто-то говорил, что его забрал вуо-тон. – Уен надолго замолчал, вглядываясь в Рука старыми глазами. – Или кто-то, похожий на вуо-тона, с татуировками. Утащил его в дельту.
Рук проглотил ругательство. Все произошло так быстро: один миг, чтобы сбить человека и нырнуть за ним – на мосту была такая сумятица, ливень слепил глаза… Можно было надеяться, что никто не заметит вытатуированных полос под манжетами его балахона.
– Мало кто верит в историю про вуо-тона, – спокойно заключил Уен.
– Зачем вуо-тонам безумный дурень?
– В самом деле. Сам я думаю, что того человека убили, как и остальных.
У Рука зачастил пульс.
– Остальных?
– Их по городу было не меньше десятка, – сурово кивнул жрец, – а может, и больше того. Один на Арене. Один в Пурпурных банях. На горе Безумного Трента. У Гока Ми. На Пивном рынке.
– Что им тут понадобилось?
– Все обращались с теми же словами: «Благо вам!» Кто-то толковал о Владыке или о Первом. Вступайте в его воинство… великая святая цель…
– И всех перебили?
Уен снова кивнул:
– Домбанг полон страха, особенно после бойни в Пурпурных банях. Пожалуй, жаль, что того, с Весеннего моста, не спас какой-нибудь вуо-тон. – Старик послал Руку острый взгляд. – Или кто-нибудь, похожий на вуо-тона.
Рук мягко коснулся плеча Уена:
– Лучше, чтобы эта история не пошла дальше, отец.
– Конечно, сын мой, – кивнул старик.
Не так много времени ушло, чтобы проскользнуть в лазарет и вернуться с квеем и гладким тростником, но Бьен, зажимавшая рану вестника своей чистой рубахой, уже потеряла терпение.
– Ты за квеем на Пивной рынок таскался?
Он передал ей кувшин и горшочек.
– Не хотелось привлекать внимание. О происшествии уже идут толки. И кто-то рассказывал, что вестника забрал вуо-тон.
Бьен бросила на него острый взгляд.
– Всего лишь слухи, – успокоил ее Рук. – Но я не хотел подкреплять их, бегая туда-сюда.
– Еще один довод против расписной кожи.
Едва она отняла наспех свернутый тампон, рана наполнилась кровью и гноем. Бьен откупорила квей, пропитала напитком ткань и прижала ее к разодранной коже. Вестник забился – квей обжигал открытую рану еще сильней, чем жег язык, – и выкрикнул несколько слов.
Бьен подняла глаза на Рука:
– Что это было?
– Не знаю. Он весь день пытался что-то сказать. – Рук выглянул в ночь за узким оконцем: на сотне крыш горели огни жертвоприношений, большие и малые. – Я говорил с Уеном: такие вестники, не меньше десятка, объявились по всему городу.
– Знаю. – Бьен еще раз промыла рану квеем и отставила кувшин. – Пока ждала тебя, наслушалась. Толкуют, одну такую перехватили зеленые рубашки, не дав людям совсем ее растерзать. Но и та умерла прежде, чем верховные жрецы приступили к допросу.
– Что, надо думать, рассердило верховных жрецов.
– Меньше, чем богохульники-чужестранцы в городе.
– Это у нас называется богохульством?
Бьен оглянулась на него:
– «Придет Первый, подобный тем, кого вы чтите, но сильней и быстрее»? Да, у нас это так и называется.
Гладкий тростник был уже готов: разрезан вдоль сердцевины на длинные плоские полосы. Бьен взяла одну, прижала влажной мясистой стороной к разодранной коже вестника. Его счастье, если квей и тростник не дадут ране закиснуть. Бьен работала уверенно и проворно. Залепив рану листьями, она промокнула ее окровавленной рубашкой и замотала все свежей.
– Твой пояс, – потребовала она, протянув руку. – Ты усади его, а я закреплю повязку.
Стянув с себя пояс, Рук передал его Бьен и обхватил вестника за плечи. Он действовал как мог бережно, но когда приподнял раненого, у того вырвался бессловесный звериный вой, продолжавшийся несколько ударов сердца, – пока Рук не зажал ему рот ладонью. Бьен ловко накинула петлю пояса на повязку и крепко затянула. Вестник корчился, но Рук поддерживал его, пока она не закончила, а потом мягко опустил на постель.
Вестник пробормотал что-то и затих на запятнанных простынях.
Рук еще минуту его разглядывал, затем обернулся к Бьен:
– Что люди говорят о Банях?
– Винят Аннур.
– Аннур? – нахмурился Рук.
– Это такая огромная империя. К северу от нас. Лет двести владела Домбангом…
Он пропустил ехидство мимо ушей.
– Зачем им нападать на Бани?
– Их гигантская птица: кеппрал, кетрель или как их там…
– В городе вечно толкуют о кеттралах, – покачал головой Рук. – Стоит облачку закрыть луну, кто-нибудь вопит, что Аннур возвращается.
– Ну да. Но это «облачко» оказалось весьма убедительным. У верховных жрецов остались извлеченные из руин обугленные останки, их выставили на Арене всем напоказ.
– Ты их видела?
Она уставилась на него, как на полоумного:
– Я тебя, засранца, искала. А если бы и не искала, я, сам знаешь, на Арену не хожу. Зато ходил Чуи. И еще кое-кто. Говорят, когти длиной с весло.
– А еще атаки были?
– Только на Бани, – покачала головой Бьен. – Сгорели почти дотла.
– Пленников жрецы захватили?
– Одного. Объявили, что его казнят на ступенях Кораблекрушения завтра на рассвете. – Лицо ее сурово застыло. – Если бы не ждала тебя, пошла бы посидеть с ним эту ночь.
– Я рад, что не пошла. Доброта в этом городе стала опасной игрой.
– Это не игра, – ответила она. – Какие бы преступления он ни совершил, сейчас он наверняка в ужасе.
Рук предпочел уклониться от спора.
– Тот был в таком же ошейнике? – Он указал на странную змею, обвившую шею вестника.
– Не слышала такого, – мотнула головой Бьен. – Но ведь не бывает подобных совпадений? Аннурцы сжигают Пурпурные бани, и тут же, на следующее утро, объявляются эти голые придурки, толкующие о наступлении войска.
– Какое там войско? Горстка солдат подпалила Бани.
– Бани служили главной казармой зеленых рубашек.
– Все равно выглядит как-то бестолково. Аннурцы завоевали мир благодаря тщательному планированию, а не случайным поджогам.
– Может, они отчаялись. Или что-то у них пошло не по плану.
– Может, и так, – кивнул он.
Бьен собралась ответить, но тут вестник дернулся, попытался сесть, упал навзничь, но сумел схватить ее за запястье. И открыл глаза, остекленелые, но властные.
– Готовьтесь! – простонал он.
Бьен глянула на Рука и снова на вестника.
– К чему готовиться?
– Владыка. Вы должны идти с ним, с его людьми, в его войске.
– Что за владыка? – тряхнул головой Рук.
– Первый. Я вам говорил. Я, как мед, вливал вам в уши истину, а вы не желали слышать.
Руку его слова не казались медом. В них чудились шипы и зазубрины угроз.
Лоб вестника взмок. Сейчас он выглядел еще белее, чем утром на мосту.
– Нет, мы слышали, – ответил Рук. – Великая святая цель и все такое прочее. Но кто он такой?
– Наш источник и очиститель. Тот, кто явится, чтобы сломать вас и сложить сызнова.
– Вот за такие разговоры, – строго напомнил Рук, – тебя чуть не убили на мосту.
– Убийство… – Лежащий слабо покачал головой. – Что моя смерть, что значит одна моя жизнь против всего, чем я был и стану?
Рук дернул плечом, отгоняя досаду.
– Говоришь, у него войско…
– Не войско – воинство. Великая армия его людей.
– Прекрасно. И откуда они? Сколько людей?
– Все.
– Все?
– Каждая женщина, мужчина, ребенок из каждого хоти. Андара-бхура, шашкта-бхура, шава-бхура, все…
Слова сменились кровавыми пузырями.
– Мы не понимаем, что это значит, – покачала головой Бьен.
– Не важно, – возразил Рук. – Никакое воинство и десяти шагов не сделает по дельте.
Взгляд вестника исполнился веры.
– Владыка уже в дельте. Пока мы с вами говорим, он идет на ваших богов.
– Мы почитаем Эйру, госпожу любви, – не сводя с вестника глаз, ответила Бьен. – Трое – не наши боги.
Она оглянулась на Рука. Тот медленно кивнул, но в то же время на него нахлынули воспоминания: широкие плечи катающего его на закорках Ханг Лока, ласковые шлепки Кем Анх, вкус рыбы, выхваченной ими из блеска речной ряби. Бьен права – они для него не боги. Для Рука Лакатур Лан Лака они были куда ближе богов.
– Как понимать, – осторожно спросил он, – что твой бог «идет на них»?
– Он идет принять их покорность и клятвы верности, – горячо закивал раненый.
Рук попытался вообразить Кем Анх покорной чему бы то ни было. Его разум не принимал этой мысли. С огромным усилием он мог бы вообразить ее мертвой – Синна как-никак убили, что бы ни думали об этом домбангские жрецы, – но представить, что кто-то принудит ее покориться…
– Если он, этот твой Владыка, существует и в самом деле вошел в дельту, то он уже мертв.
– Он не мертв, – с пугающей уверенностью замотал головой раненый. – Умри он, я бы узнал. Я бы почувствовал.
– Как почувствовал? – насупилась Бьен.
Вестник указал на свой ошейник. Рук принимал его за изделие из кожи змеи или иного чешуйчатого создания, но, склонившись поближе, увидел, что это не просто кожа. Ошейник был толще ремня, круглый в разрезе, словно кто-то отрубил голову и хвост целой змее и сшил туловище в кольцо. Когда Рук протянул палец, чтобы его пощупать, вестник отпрянул, оскалил окровавленные зубы.
И Рук увидел, как ошейник пронизала судорога. Под чешуйчатой кожей пробежала рябь, словно живая змея стянула кольцо и замерла.
Все смолкли. Под потолком билась попавшая в фонарь бабочка, колотилась хрупкими крылышками о высохшую чешую.
– Что это? – спросила наконец Бьен, не сводя с ошейника темных глаз.
– Мой аксоч.
– И что же такое этот аксоч? – негромко поинтересовался Рук.
– Знак благосклонности, – звенящим от гордости голосом ответствовал вестник, – в глазах моего Владыки.
– Он… – Бьен запнулась, не зная, как спросить. – Он живой?
– Пока я жив, жив и он. Он питается моей силой.
Рук с отвращением рассматривал мясистое кольцо. Дельта служила обиталищем десяткам существ, питающихся живой плотью: кишечным мухам и летним глистам, мясным кукольникам и глазным осам… Жуткие, омерзительные твари, и все же они, вгрызавшиеся и внедрявшиеся в тела, всегда представлялись Руку естественными. Они, как все живое в дельте, нуждались в пище и стремились оставить потомство. А эта штука на шее вестника, этот его аксоч был каким угодно, только не естественным, и вовсе не живым, а извращенной пародией на живое.
– А что бы ты почувствовал, если бы умер твой Владыка? – спросил Рук.
Раненый поднял палец и погладил чешую аксоча. Со лба у него текло, кожа в свете фонаря была мертвенной, но он улыбался, словно святой, узревший свое божество.
– Аксоч соединяет меня с ним. Так я ощущаю его милость и неудовольствие. – При слове «неудовольствие» по лицу раненого прошла тень и тут же растаяла. – Я и теперь его чувствую.
Бьен оглянулась на Рука – тот мотнул головой.
– Что именно ты чувствуешь?
– Его мощь. – Мужчина содрогнулся, закатил глаза. – Я чувствую, как он несется сквозь камыши, я чувствую, как бьется кровь в его жилах. Он нетерпелив. Он охотится.
– На кого охотится?
– На ваших богов.
Рука от этих слов пробрал холод.
– По-моему, ты говорил, что Трое нужны ему в союзники, – заметила Бьен, нахмурившись.
Вестник встряхнулся, избавляясь от овладевшего им видения, и устремил на женщину горячечный взгляд.
– У него нет союзников, он – Первый. Ваши боги склонятся перед ним, или он порвет их на части. Вот сейчас он преследует…
Аксоч дернулся.
Раненый распахнул глаза.
– Прости, Владыка, – забормотал он. – Мне было повелено нести весть, славить тебя…
Ошейник изогнулся и стал сжиматься. На шее вестника вздулись жилы. Лицо стало наливаться багрянцем. Он поднял руку к аксочу – и отдернул, как от ожога.
– Прости, Владыка, – с кашлем выдавил он. – Убей меня быстро. Заткни эту негодную глотку…
– Что происходит? – не выдержал Рук.
– Он его душит, – огрызнулась Бьен, пытаясь поддеть ошейник, но палец не проходил.
Глаза вестника выкатились, налились слезами.
– Держи его, – рыкнул Рук, выхватив поясной нож.
Бьен бросилась к вестнику, прижала его к кровати.
Тот разевал рот, но кашель глушил обрывки слов. Из последних сил он попытался оттолкнуть Бьен, которая, крепко обхватив его за плечи, навалилась всем весом. Рук работал ножом, но вестник мешал ему, отбиваясь, а аксоч был тверже двадцатилетней лианы-душительницы. С топором в руках он бы справился, а нож, хоть и остро отточенный, только бессильно царапал чешую.
– Скорее, – прошипела Бьен.
Рук торопливо пилил. Вестника скрутила судорога, и нож, сорвавшись, резанул его по плечу.
– Он умирает! – воскликнула Бьен.
Рук покачал головой, выпрямился, выравнивая спертое дыхание. Из распухших губ вестника вывалился синий язык, лежащие вдоль тела руки больше не вздрагивали. Аксоч продолжал сжиматься, пока не врезался наполовину в кожу и плоть шеи, а потом замер.
– Не умирает, – буркнул Рук, – умер.

6

– Погибших я помню, – говорила император. – Пять лет назад они помогли спасти Аннур. Они были хорошими солдатами.
Гвенна кивала в безмолвии. Император следила за ней своими горящими глазами.
Сидели они в маленькой комнате. Пол из сланцевой плитки, стены в деревянных панелях. Единственное широкое окно за спиной ее собеседницы открывалось в сад. Со своего места Гвенна не улавливала ни намека на то, что они в Рассветном дворце, – ни регалий, ни золота, ни державного блеска. Из этой комнатушки не видны были возносящиеся ввысь башни, многомильное кольцо опоясавших крепость красных стен и сотни строений – храмов, арсеналов, скрипториев, пиршественных залов. Очнись она здесь без памяти, предположила бы все, что угодно: эта опрятная комнатка могла находиться в любом обычном доме от Сиа до Фрипорта.
Но Гвенна не сейчас очнулась и помнила все слишком хорошо.
До столицы добирались дольше недели – дольше недели она провела скованной по рукам и ногам в темном ящике карцера, дольше недели ни с кем слова не сказала, даже с солдатом, заходившим принести еду и вынести ведро с мочой и калом. Тот пытался завести разговор, объяснял, что Фром вывел из дельты всех и каждого, покончил с аннурским присутствием. Она не давала себе труда отвечать. Разговор, как и бой, стоит усилий только тогда, когда что-то дает, что-то меняет, что-то может исправить, а ее действий исправить было нельзя.
– Я соболезную вашей потере, – сказала император.
Гвенна снова кивнула. Соболезнования. Они стоят еще меньше прочего.
– Вы лишились также одной из важнейших военных баз Аннура. – Император замолчала и качнула головой. – Нет. Все это не совсем верно. Вы их не потеряли – ни друзей, ни птицу. Вы отправили их в надежную крепость, гарнизон которой клялся уничтожить Аннур; в крепость, которой вам было особо приказано избегать. Вы залетели внутрь, проиграли сражение и оставили их там. Кого убитым, кого живым.
Стыд в Гвенне мгновенно перекипел в ярость. Императора не было тогда в Банях. Император не видела, как зеленые рубашки рубят Быстрого Джака. Императору, хрен ей в глотку, не приходилось принимать решений здесь и сейчас, между ударами сердца.
Она открыла рот, чтобы все это высказать, но женщина предупредила ее слова движением пальца. Она была невелика ростом, Адер уй-Малкениан. Уступала Гвенне в силе, в подготовке, в вооружении. Дойди дело до драки, Гвенна могла бы сто раз убить ее на сто ладов, даже со скованными за спиной руками, как сейчас. Все это не играло роли. Здесь, при таких обстоятельствах, одно движение ее пальца обесценивало любые возражения и оправдания, а Гвенне, при всем ее бешенстве, оправдаться было нечем.
Адер бросила взгляд на развернутый на столе пергамент и постучала ногтем по округлым буквам строки.
– Адмирал Фром докладывает, что вы с самого прибытия в дельту вели себя дерзко. Что регулярно игнорировали или извращали его приказания.
Хоть на это у Гвенны нашлось что ответить.
– Я проиграла в Банях, – сказала она. – Потеряла своих людей и подвела империю, я приму любое наказание, какое вы сочтете уместным. Однако вам следует знать, что адмирал Фром – болван. Его приказания нанесли делу Аннура в Домбанге больший ущерб, чем все тамошние жрецы и зеленые рубашки, вместе взятые.
К изумлению Гвенны, император кивнула в ответ:
– Фром дурак.
– Тогда какого хера он командовал операцией?
– В Домбанге он был наименее вреден.
– Наименее вреден он был бы, копая ямы для солдатских нужников!
Император угрюмо хмыкнула:
– Поместья семьи Фром покрывают четверть Раалте и кормят полмиллиона людей. Моих людей. Созданная его сестрой сеть союзов охватывает северные атрепии от Катала до Ниша. Его брат только что породнился через брак со старейшим родом Сиа. Для выживания Аннура мне нужны поддержка и сотрудничество семьи адмирала. А значит, я должна давать им то, что им вздумается получить.
– Адмиральский пост?
– В данном случае – да, – кивнула Адер.
– А платят за это аннурские солдаты.
– Кому-то всегда приходится платить, командир Шарп. Но я надеялась, что вы сумеете компенсировать идиотизм Фрома. А вы вместо того его усилили.
Стыд жег Гвенну огнем. Из горла рвался вопль, острый как нож. Она не дала ему воли. Она в тысячный раз представила казнь Талала на ступенях Кораблекрушения. Она вообразила его голову и головы Джака и Короля Рассвета на кольях вокруг Арены, их сброшенные в канал тела.
Кандалы врезались ей в запястья. Она пыталась порвать железные браслеты. Было бы здесь с кем схватиться…
– Что с Анник и Кворой? – спросила Гвенна.
– Я не считаю их ответственными за этот провал.
– Где они?
– Мне бы не хотелось, чтобы вы бросились к ним, – покачала головой император.
– Никуда я не брошусь. Я сидела в карцере, потом в клятой камере… – Она встретила пылающий взгляд Адер. – Я должна знать, что Квора жива.
– По словам Фрома, она полностью оправилась. – Император снова взглянула на лежащий перед ней документ, долго его изучала, потом смахнула в сторону и подняла взгляд на Гвенну. – Зачем вы проникли в Бани?
– Местные захватили двух моих бойцов.
– Почему не отступили, не перестроились, не запросили поддержку у Фрома?
– В бою все происходит быстро. Некогда было перестраиваться. Помните бой в Андт-Киле? Сражение за Аннур? Вы лично в них не участвовали, но видели их ход. Вы не глупы. Солдаты – не чиновники. Мы не можем целыми днями мусолить решения. Обычно нам выпадает один вздох, один удар сердца, один взгляд, чтобы решиться. А знаете, что бывает с теми, кто этого не умеет? Они умирают!
Лицо императора застыло как маска.
– Ошибка игрока.
– Это что такое?
– Вы играете в кости, командир Шарп?
– У кого есть время на игры, когда весь Аннур в огне?
– Ирония в том, – фыркнула император, – что вы бы причинили меньше вреда Аннуру и своему крылу, играя в кости, чем залетев в укрепленные позиции на нашем последнем кеттрале. Заодно смогли бы усвоить основы оценки вероятности и правила принятия решений.
– Вас там не было…
– Мне и не нужно там быть. – Адер покачала головой. – Есть выигрышные ставки, командир Шарп, а есть умные.
– Победа есть победа. Остальное – просто мудреные слова.
– Ну, вам победа не выпала. – Адер долго сверлила ее глазами и наконец устало вздохнула. – Вы как пьяный игрок в кости, Шарп. Слепая удача помогла вам выиграть пару очень трудных партий: Андт-Кил, Аннур, и вы, заполучив несколько кошельков с парой единиц на костях, забыли истину: семерка больше двойки. Только малые дети, пьяницы и глупцы думают иначе.
Дети, пьяницы и глупцы…
Гвенна обдумала ее слова. Она не была пьяна и уж точно давно выросла.
Она вспомнила все миновавшие ее на дюйм клинки, все просвистевшие над самой головой стрелы, все копья и арбалетные болты, что прошли мимо. Отчасти благодаря ее искусству – как же, тактика, стратегия и тому подобное. Но сколько раз ее спасало тупое везение!
– Вести птицу в Бани, – выговорила она, – было ошибкой.
Слово оставило на языке привкус пепла.
– Слишком поздно вы это поняли, – ответила император.
Гвенна, не успев осознать, что делает, сорвалась с места. Руки были скованы за спиной, но она всем телом нависла над столом, над правительницей Аннура.
– Джак и Талал были моими друзьями, жалкая ты сука! Я запорола дело. Я повела их на смерть. Обойдусь без твоих нотаций, что рано, что поздно!
Адер медленно откинулась в кресле. Ее глаза пылали. Гвенна уловила запах настороженности, но настоящего страха в ней не было.
В открытое окно залетел ветерок. Повеяло влажной землей и скошенной травой.
– Знаете, почему я выбрала для аудиенции это место? – спросила Адер, выдержав паузу. – Эту комнату? Осталась наедине с вами?
– Потому что хотели мне что-то сказать?
– Потому, – мрачно поправила император, – что подобного от вас и ждала. И проделай вы такую штуку перед всем двором, я была бы вынуждена вас казнить.
– Ну и казните.
– Вы меня не слушаете, Гвенна.
«Уже „Гвенна“, – угрюмо отметила та. – „Гвенна“, а не „командир Шарп“».
– Мы беседуем наедине именно потому, что я не желаю вашей смерти.
– А чего желаете? – Гвенна всмотрелась в ее лицо.
– Сядьте.
Гвенна помедлила, заметила, что ноги дрожат, и тяжело опустилась на место. Император же, поднявшись, прошла к окну, выглянула в сад. И заговорила, не оборачиваясь:
– Из донесений следует, что вы изначально не были наилучшим кандидатом на пост командира крыла. Как я понимаю, вам просто… выпала эта роль, когда пропал ваш прежний командир – мой брат.
Гвенна не ответила.
– В дальнейшем Анник Френча возглавит… то, что осталось от крыла. Ее служебное досье безупречно даже по вашим собственным отчетам.
Эти слова принесли ей темное облегчение, как будто проткнули давно загноившийся, воспаленный нарыв.
– Анник великолепна, – сказала Гвенна. – Она будет идеальным командиром крыла.
– Придется постараться, учитывая, что ей предстоит обходиться без птицы и без полного состава. – Адер покачала головой. – Я бы отдала правую руку, лишь бы вернуть кеттрал в полной силе. Сколького я могла бы добиться, будь у меня десять крыльев. Да и с пятью…
Она не договорила, устремила на Гвенну горящий взгляд.
– Возможно, когда-нибудь я смогу простить вам потерю трех моих последних, лучших кеттрал. И птицы.
– Двух, – покачала головой Гвенна. – Талала и Быстрого Джака.
Император нацелила на Гвенну длинный палец:
– Трех, считая вас. Я лишаю вас звания. И устраняю из ордена.
Воздух в комнате стал слишком жидким, чтобы дышать, как бывало на птице, на большой высоте. Кресло Гвенны всеми четырьмя ножками стояло на полу, но ей страшно было с него упасть. Свет в окне стал слишком ярким. День выдался прохладным, куда прохладней, чем в Домбанге, но ее черная форма пропиталась потом.
Император прищурилась на нее:
– Вам нехорошо?
– Хорошо, – отозвалась Гвенна, загоняя внутрь подступившую тошноту. – Мне отлично.
Она всегда так отвечала. Больная или раненая, измотанная до предела, она всегда держалась – еще немного, еще чуть-чуть, и если кто-то спрашивал: «Тебе плохо?» – отвечала: «Все отлично». И не задумывалась, даже вообразить не смела, что это когда-нибудь кончится.
Где-то на свете обесчещенные воины бросались на свои мечи. Ей представилось, как она после окончания аудиенции выходит из комнаты, из Рассветного дворца, из города, поцелуй его Кент, отыскивает тихое безлюдное местечко вроде утеса над морем, где волны лижут подножие скал, кружат чайки… Ее не раз резали, так что легко было представить, как ощущается прижатая к ребрам сталь, холодное отточенное лезвие, готовность. Чего она не могла вообразить, это как будет ощущать себя. Задрожат ли руки? Ослабнет или усилится ее ненависть к себе с входящим в тело клинком? Она задумалась, что сказали бы Талал и Анник. Теперь трудно было понять, отвага или трусость – умереть в такое время. Все старые мерки силы и чести лежали прахом под ее ногами.
– Понятно, – хрупким, как стекло, голосом ответила она. – Мне дают отставку.
– Ничего подобного, – рассмеялась Адер с неподдельным, сочным весельем.
– Если я больше не кеттрал…
– Миллионы аннурцев не кеттрал. Они тоже мои подданные.
– Чего вы от меня хотите?
Долгое молчание.
– Хочу, чтобы вы отправились в путешествие.
– Изгнание, – уточнила Гвенна.
– Не изгнание. Кое-что другое. – Пальцы Адер забарабанили по полировке стола; она вглядывалась в Гвенну своими негасимыми глазами. – Мне нужны кеттрал. Аннуру нужны кеттрал.
– Сигрид, Ньют и Блоха как могут торопятся с подготовкой новых кадетов. Быстрее не получится.
– Я не о солдатах. О птицах. Именно птицы делали кеттрал – кеттрал.
– Ну, их больше нет. Король был последним, а я его потеряла.
Император покачала головой. Она вдруг показалась Гвенне усталой и слишком старой для своих двадцати восьми.
– Пять лет назад их было… сколько? Сотни?
– Триста сорок.
– Просто не верится.
– На войне такое случается.
Птаха в ярком оперении опустилась на подоконник, склонила голову, оглядела людей в комнате и пропала, взмахнув крылышками.
После долгого молчания император шевельнулась в кресле.
– Что, если их было больше?
– Больше войн?
– Больше птиц.
– Птиц не осталось.
Император поджала губы:
– Напрасно вы так уверены.
Свинцовая тяжесть плотнее окутала сердце Гвенны. Пять лет назад Гнездо разнесло само себя в жестокой, скоротечной гражданской войне – одной потерей больше в крушении огромной империи. Согласно большей части сообщений, все кеттралы были уничтожены, но ходили слухи, что несколько крыльев спаслось, покинув пределы Аннура. Вполне возможно, несколько человек из тех, кто обучал саму Гвенну, подались в пираты или наемники.
– Вы отправляете меня за ними, – сказала она. – Чтобы убить изменников и вернуть птиц.
Гвенна не знала, как к этому относиться. Она не хотела больше убивать ни кеттрал, ни носивших их птиц. С другой стороны, император предлагала ей хоть какую-то цель. Мятежные крылья – опаснейшая задача, но это работа, и работа, которую Гвенна умела делать. Значит, она еще нужна империи. Значит, она может загладить вину.
Но Адер покачала головой:
– Если несколько крыльев и выжило, мне неизвестно, где они сейчас. Кроме того, мне нужны не одна-две птицы. Мне нужны десятки. Сотни.
– Десятков нет.
– А вдруг?..
– Где? – Гвенна уставилась на нее.
В первый раз император как будто смутилась. Сквозь тонкий аромат ее духов пробился запашок неуверенности. Адер подняла руку, положила ладонь на фолиант перед собой. Книга лежала на столе с самого начала, просто Гвенна не обращала внимания. Кожаный переплет, тонкая работа. Обрез, возможно, когда-то был позолочен или просто запылился. Он не сверкал на солнце, выглядел тусклым, грязным.
– Это кодекс Итцаля, – сказала император. – Написан до кшештримских войн.
Смысл ее слов медленно просачивался в сознание.
– Это получается… сколько же? Десять тысяч лет назад?
– Больше.
Она попробовала вместить этот срок в рамки своих представлений – и не сумела. Десять тысяч лет – это сколько же поколений? Она пыталась представить своих родителей, и родителей родителей, и мужчин и женщин до них, все дальше, дальше, дальше в прошлое, за основание Аннура, за эпоху правления атмани, за первые племена и царства, – еще дальше, ко временам, когда первые люди боролись за выживание против бессмертных, бесчеловечных кшештрим…
– Данный текст, – говорила император, не замечая смятения Гвенны, – это копия с копии копии. Как сильно он отстоит от первой рукописи, не имею представления.
Она чиркнула ногтем по переплету.
Гвенна силком вернула себя к настоящему.
– О чем там?
– О магнетизме. О миграции животных. Автор – один из кшештрим – рассуждал о том, какими способами птицы определяют направление над огромными водными пространствами.
Миграции животных… птицы…
Понимание оплеухой ударило Гвенну.
– Вы решили, будто знаете, откуда они взялись! Кеттралы.
– Они родом не с Киринских островов, – кивнула император.
– На Островах нет ничего местного. Восточнее, на Балине, находили скелеты кеттралов, но та колония тысячи лет как вымерла.
– Согласно этому источнику, они и не уроженцы Балина.
Гвенна обдумала и это. Ее всегда больше интересовали взрывчатка и мечи, а не скучная история кеттрал, но сколько она помнила уроки кадетских лет, из них ясно следовало: птицы ведут род с Балина.
– Откуда они тогда?
Перед ней встало видение отдаленного побережья в неисчислимых милях от всех людских поселений и тучи огромных птиц над ним.
– Названные в книге места, – говорила император, – почти все нам чужды. Редко какое из них встречается в других источниках.
– Но какие-то вы узнали, – возразила Гвенна. – Вы что-то нашли.
Вместо ответа император распахнула книгу на странице, отмеченной длинной голубой ленточкой. Карта – подробнейшая карта на целый разворот. Кеттрал были лучшими в мире картографами – недаром они видели мир с высоты птичьего полета, – но ни один свиток с картами из Гнезда с этой бы не сравнился. Даже десятки копирований не уничтожили точнейших деталей. Изображала карта, судя по всему, остров. Горные хребты в кайме ледников, сложное переплетение рек, а также, видимо, пески пустынь и густые леса.
«Нет, – поняла Гвенна, присмотревшись, – это не остров, а целый материк».
– Вот, – сказала император, коснувшись кончиком пальца точки на южной оконечности.
Гвенна перебирала карты из своей памяти – в бытность кадетом она заучила наизусть десятки, сотни. Память на подробности у нее была не из лучших, но картина что-то напоминала.
– Где это?
Император взглянула на нее, потом сквозь нее и ответила с непроницаемым лицом:
– Менкидок.
Гвенна нахмурилась. Еще раз сравнила очертания на странице с картами из памяти. Кеттрал составили карту северо-восточного побережья этого континента, хотя их работе препятствовала экваториальная жара, которую не переносили птицы. Никакого стратегического значения Менкидок не имел и не заслуживал серьезных усилий – там не было ни потенциальных союзников, ни угроз, ни торговых партнеров. Там вообще почти не было поселений. А потому в сравнении с точнейшими, подробнейшими, регулярно обновлявшимися картами Эридрои и Вашша, по которым занимались Гвенна и прочие кадеты, несколько имевшихся в Гнезде карт Менкидока и картами-то нельзя было назвать – просто робкая извилистая линия берега, обрывавшаяся в пустоту на несколько сотен миль южнее Поясницы.
Гвенна подняла взгляд:
– Кто-то из прежних императоров – Анлатун, кажется, – посылал экспедиции на Менкидок?
– Он отправил три, – ответила Адер. – Ни одна не вернулась.
– Откуда же эта карта?
– От кшештрим.
– От кшештрим?
Адер кивнула.
– Кшештрим мы стерли с лица земли тысячи лет назад, – возразила Гвенна. – Много тысяч лет.
– Я же сказала: это очень старая книга. Мой главный историк проследил ее происхождение до первого века кшештримских войн. И заверил, что текст подлинный.
Под ошарашенным взглядом Гвенны Адер приподнялась и дважды дернула свисавший с потолка шелковый шнур. Где-то за дверью звякнул колокольчик; его чистый звук, приглушенный расстоянием, мог уловить лишь ее острый слух.
Гвенна вернулась взглядом к карте, всмотрелась в очертания побережья.
– А ваш историк не сказал, – осторожно осведомилась она, – почему оттуда не возвращаются?
Сколько она помнила уроки, некоторые древние исследователи – времен атмани и раньше того – решились посетить этот континент. Искали то, чего всегда ищут: золота и ценной древесины, камня для строительства, рудных жил для разработки, рабов, чтобы в цепях переправить их на север. Большая часть путешественников, как и значительно более поздние экспедиции Анлатуна, пропали. Те, кто вернулся, вернулись сломленными. Они рассказывали о проклятом материке, сплошь зараженном болезнями, где сама земля гниет под ногами, где каждый зверь – чудовище, где вода и воздух сводят человека с ума.
– Моряки славятся буйным воображением. Я читала отчеты первопроходцев, побывавших на Джакарине и Черепе. Те утверждали, что земля там по ночам оживает и целиком пожирает людей. – Император покачала головой. – Оказалось, муравьи. Опасные муравьи – поставь лагерь слишком близко к муравейнику, они зажалят тебя насмерть и съедят, – и все-таки обычные муравьи.
Гвенна насупилась.
– Однако Джакарин и Череп люди в конце концов заселили. А в Менкидоке никто не живет.
– Вообще-то, живет. На северо-западном берегу есть деревеньки китобоев, ведущие торговлю с Манджари.
Это было для Гвенны новостью, а впрочем, на карты кеттрал северо-западное побережье Менкидока не попало.
– Деревеньки… Они входят в какие-то крупные политические образования?
Император покачала головой:
– Насколько мне известно, нет. Сведения из мест южнее Поясницы ко мне не доходят. – На ее лице мелькнуло недовольство. – Я хотела сказать, что слухи лгут. Там живут люди. Описанные в старинных отчетах чудовища, без сомнения, всего лишь неизвестные и непривычные виды животных. Первопроходцы страдали от болезней, но болезней везде хватает. Люди боятся неизвестного. Это еще не значит, что весь континент проклят.
Едва она договорила, в дверь постучали.
– Войдите, – сказала Адер.
Тяжелая деревянная створка отворилась. Вошел старик.
– Гвенна, познакомьтесь с Килем, – представила Адер. – Он мой историк.
Гвенна всмотрелось в старика. И тут же поправила себя. Нет, он не старик. В черных волосах нет седины, кожа – в морщинах от солнца и ветра. То, что она поначалу приняла за приметы возраста, было следами насилия. Историку вряд ли перевалило за четвертый десяток, но чуть не все кости у него были переломаны и срослись как попало. И нос искривлен, и линия подбородка. Костяшки пальцев шишковатые – больше, чем у самой Гвенны; длинные пальцы скрючены, словно их не раз перебили. Он сутулился, выносил вперед правое плечо и слегка прихрамывал. Все это, вместе взятое, старило его вдвое, но в голосе, когда мужчина заговорил, звучала спокойная уверенность, и взгляд был острым.
– Гвенна Шарп. Рад знакомству. Ваши действия заняли немало страниц в новейшей истории Аннура.
– Мои действия…
– Оборона Андт-Кила от ургулов, – кивнул Киль. – Отбитые у Якоба Раллена кеттрал. Спасение Валина уй-Малкениана и его спутников. Ваше участие в победе над Балендином Айнхоа у самых ворот города…
На миг Гвенна онемела. Конечно, она помнила все бои. Помнила подготовку к обороне Андт-Кила, расположение каждой баррикады, закладку взрывснарядов под мосты, позицию каждого лесоруба. Она действительно победила Раллена, действительно вытащила Валина из ургульского плена, действительно свалила Балендина… И все же в устах историка все это звучало сказкой. Или правдой, но случившейся с кем-то другим, – кеттральской легендой, к которой она сама не имела отношения.
Гвенна опустила взгляд на свои руки – больше не дрожат, но она ощущала пронизавшие ее тело страх, неуверенность, сомнение. Плеснув это сомнение в топку своего гнева, она жарче прежнего разожгла огонь.
«Все это сделала я, – сказала она себе. – Я была хорошим солдатом».
Подняв взгляд от ладоней, она посмотрела в глаза Килю:
– Похоже, вы слишком доверяете слухам.
Он вскинул брови:
– Слухи – хлеб историка.
– Разве? – удивилась Гвенна. – Так вот откуда этот бред про птиц в самой жопе Менкидока?
Она всю жизнь полагалась на свою ярость как на тайное оружие, не подводившее, даже когда иссякнут заряды и клинки. Но теперь, потянувшись к ней, ощутила, что оружие выскальзывает из рук. Она еще сумела пустить в Киля стрелу сарказма, но голос дал трещину.
– Отчасти, – не смутившись ее насмешкой, ответил историк.
И тут она осознала одну его странность – у него не было запаха. Вернее, не так. От него пахло всем, чем полагалось пахнуть историку: чернилами, пылью, клеем и затхлостью древних страниц – но больше ничем. В нем не было надежд. Не было страха. Не было нетерпения. Ни душка похоти, жадности, предвкушения, отвращения… ничего. С тех пор как выпила яйцо сларна, она привыкла чуять чужие эмоции, и от их отсутствия по коже поползли мурашки. Даже кеттрал не лишены чувств, просто крепко держат их в узде. Чувства есть у всех, кроме…
– Вы монах? – спросила она.
Адер шевельнулась. Почти неуловимое движение, но Гвенна распознавала угрозу в то же мгновение.
Киль же только приподнял бровь:
– Почему вы спрашиваете?
– Ее брат… – Гвенна кивнула на императора. – Каден. Прошел выучку у монахов. Вы мне его напомнили.
На самом деле Киль ничем не напоминал Кадена. У Кадена глаза горели так же, как у сестры. Он был молод и силен, а Киль сто раз переломан. Гвенна в те времена сама была моложе и еще не освоилась со своими новыми способностями, но помнила необычный запах Кадена, как будто под его балахоном не было человека. В огне его глаз не было тепла. И с Килем то же самое, только… в большей степени. Словно перед ней статуя.
– Тонкое наблюдение, – кивнул историк. – Я провел некоторое… значительное время в ордене, родственном ордену Кадена.
– Странное место для историка – на окраине всего на свете.
– Центр определяется расположением краев.
– Как эту хрень ни понимай.
Киль рассмеялся. Самым обыкновенным смехом, какой можно услышать на любой аннурской улице, совершенно непримечательным, совершенно незапоминающимся. Только к обычному смеху прилагается запах, целый ряд запахов: едкий – от насмешки, сладковатый – от волнения, простой дубленый запах подлинной безудержной радости… Запах историка походил на запах книги. И не более того.
Он кивнул и указал на развернутую перед Адер карту.
– Возьмем этих кеттралов. Хоть они и находятся на краю света, но в состоянии изменить все.
– Предполагаемых кеттралов, – напомнила Гвенна. – Кеттралов, от которых, по всей вероятности, остались одни кости, да и те окаменелые. Если все они давным-давно не мигрировали на север…
Она кинулась навстречу факту, как человек, бегущий в ночи, летит прямиком на каменную стену.
– Он ошибается, – сказала Гвенна, на что Адер царственно повела бровью. – Ошибка в книге, или в переводе, или в этой сраной карте.
– Карта, – мягко вставил Киль, – точна.
– Может, да, а может, и нет. Я знаю одно – кто-то ошибся. Птицы прилетели не с какого-то там горного хребта на юге Менкидока. Не могли, даже случайно. Они не способны пересечь экватор, так же как не способны пролететь над полюсами. Даже на пятьсот миль подлететь не сумели бы. На экваторе слишком жарко. Организм у них не выдерживает.
Поняв это, она взъярилась. Не будет кеттралов – не будет вылетов. Не будет вылетов – ей ничего не остается, как покончить со всем: выйти из дворца…
– Не птицы, – хладнокровно прервал ее мысли историк, – а яйца. Кшештрим, составивший этот трактат, привез сотни яиц.
У Гвенны дернулись пальцы. Она стиснула кулак.
– Зачем?
– Чтобы изучить.
– Зачем?
– Они для этого живут. Жили, – сухо поправил себя историк.
– И от тех яиц пошли все кеттралы северного полушария?
Он кивнул.
Гвенна глубоко вдохнула, надолго задержала воздух и, отдуваясь, перевела взгляд на Адер.
– И туда вы меня отправляете?
Император кивнула.
– После того, что я напорола в Домбанге. После того, как потеряла птицу и половину крыла.
Еще один кивок.
Гвенна таращилась на нее, не в силах подобрать подходящего слова, и наконец выдавила:
– Почему?
– Вы знаете птиц. Места, где они гнездятся. Их повадки.
– Я изучала взрывное дело. Вам бы нужен пилот. Кто-то вроде Быстрого Джака.
Глаза императора пылали двумя погребальными кострами. Странно, что такое яростное пламя горело беззвучно.
– Быстрый Джак мертв, – ответила она. – У меня остались только вы.
В рамке окна появился молодой человек – работник на четвереньках, рядом деревянная бадья. Он одну за другой отскребал жесткой щеткой плитки садовой дорожки. В Рассветном дворце таких дорожек были сотни, если не тысячи. Гвенна попыталась подсчитать число плиток, но отступилась.
– Итак, корабль доставит меня до побережья Менкидока. Я выбираю место, высаживаюсь, дальше иду пешком, высматривая горы… – она махнула на раскрытый том, – похожие на эти.
– Вас будет сопровождать Киль.
– На хрена мне увечный историк? – в изумлении заморгала Гвенна.
– Уверяю вас, – ответил тот, – я не так беспомощен, как можно предположить при взгляде на это тело.
– Плевать мне на ваше тело. Оно не поможет в поисках птиц.
– Вы отправляетесь, – голос императора стал резким, – к берегам, где не бывал ни один аннурец. Эта земля известна нам из старинных описаний, из отчетов, которых никто не понимает лучше Киля.
Паренек за окном выпрямился, кулаками размял поясницу и снова согнулся над дорожкой. Он водил щеткой точными кругами, работая над каждым камнем так тщательно, словно тот последний, единственный, словно назавтра не покроется снова грязью. Гвенна попыталась представить, как остаток жизни проводит за уборкой, штопкой, строительством…
– Это потребует времени, – сказала она. – К нашему возвращению от Аннура могут остаться одни обломки.
– От Аннура и так остались одни обломки, – ответила император.
Голос был тверд как камень, но на мгновение под запахом духов Гвенна уловила то же отчаяние, то же жадное нетерпение. Кое в чем жизнь обходилась с Адер суровее, чем с Гвенной: отца убили, брат погиб, другой затерялся в холодных северных степях. Их – никого из них – не готовили к такому дерьму.
Император прикрыла глаза, загасив на время их пламя, и снова распахнула.
– Мои младшие братья когда-то любили играть с морем. В отлив разводили на полоске пляжа внутри крепости костерок. А потом строили вокруг стенку из песка и камушков – иногда в локоть-другой в высоту. Однажды приказали эдолийцам помогать и подняли стену в рост взрослого мужчины. – Она помолчала, засмотревшись на воспоминания. – Угадаете, сколько раз стена спасла костер от подступающего прилива?
На один удар сердца ненависть Гвенны к этой женщине утихла.
– Эти мальчишки всегда любили недостижимые цели, – фыркнула она.
Лицо Адер отвердело. Она вдруг снова стала императором.
– А я – не люблю. Все, что я делаю, идет прахом. Все, что мы делаем, идет прахом. Возможно, в южном полушарии не осталось птиц. Или вы погибнете, не найдя тех гор: утонете, умрете от болезней или вас сожрут… те, кто водится на той стороне мира. Может, там в самом деле обитают чудовища и они до вас доберутся. Или вы сойдете с ума. Но иначе мне остается только сидеть на берегу, дожидаясь ночной бури, и вместе со всеми смотреть, как волны рушат стену и заливают огонь.

7

Ему тогда было семь лет. Или шесть. А может, и восемь, откуда ему знать. Никто ему не говорил, когда он родился, – вот это уж точно. Ни матери, ни отца. Ни сестер, ни братьев. Удивительно, как он свое-то имя запомнил – Акйил. Может, у него было когда-то еще одно, родовое – как у многих, но, если и было, его он забыл. Чего не забыл, так это клеймения.
Солдаты поймали его на воровстве. Его, Тощую Кралю и Жепастика – всем на троих и двадцати лет не набралось бы. Солдаты их заперли, и те же солдаты на следующий день выволокли их вместе с полудесятком других воришек – кто ругался, кто умолял, кто шел тупо, как скотина на бойню, – на большую открытую площадь перед Рассветным дворцом. Чего у аннурских легионеров не отнять – это порядка. У них на все был свой порядок, даже на клеймение детей.
Двенадцать мужчин встали редкой цепью, сдерживая зевак (площадь на восточном конце Анлатунской дороги даже на рассвете была полна спешившими по своим делам людьми), а еще трое или четверо вытащили из кордегардии стол и разожгли в опрятной очажной яме рядом с мостовой огонь нарочно для этой цели. Работали равнодушно, скучно, как всегда выполняют ранним утром обрыдшие обязанности. Акйил ждал насмешек, издевок, новых побоев до самого клеймения, но солдаты будто дрова носили или канаву копали. Теперь вспоминается: он бы скорее обрадовался лишней жестокости как признанию, что он и другие воры, поставленные на колени на площади, все-таки люди – пусть плохие, испорченные, отрава для имперского порядка, но люди, а не туши для разделки.
– Я это запомню, – прошипела Краля одному из охраны. – Я все запомню. Запомню твою тупую мерзкую рожу, и когда вырасту… когда вырасту…
Акйил забыл, что она собиралась сделать, когда вырастет. Это не у него – у нее была безупречная память.
А он помнил, как затрясся, когда сержант положил в огонь холодные клейма и потом уселся за стол, перебирая бумаги, и запомнил, как ненавидел себя за эту дрожь. Хотелось-то презрительно ухмыльнуться в лицо подхватившим его под мышки солдатам, выкрикнуть острое словцо, показать Жепастику и Крале, что он не трусит, а потом взглянуть прямо в лицо человеку с клеймом и выдержать, не дрогнув, взгляд этого мерзавца. Не вышло. Когда его потащили вперед, он вопил, лягался, бился, как дикий кот, норовил укусить державшие его руки. Ему удалось хорошенько пнуть кого-то в колено, да что толку?
Его поставили на колени перед столом. За спиной он слышал крик Жепастика: «Это быстро, Аки! Раз, и все!» – и свирепую ругань Крали. Потом здоровенный мужик с тухлым дыханием навалился на его тощую мальчишескую спину, прижал всем весом, а другой, солдат, ухватив за запястье, выпрямил ему руку.
– Пожалуйста, – сквозь стыд и ужас упрашивал он. – Пожалуйста, я больше не буду. Никогда не буду. Простите, простите.
– Это хорошо, – откликнулся сержант и провозгласил: – Именем Санлитуна уй-Малкениана, императора аннурского, да воссияют дни его жизни, я исполняю правосудие.
Солдат поднял из огня раскаленную светящуюся железяку и прижал ее к коже Акйила.
Он думал, что умрет от боли. Никому такой не вытерпеть, тем более семи- или восьмилетнему ребенку. Это длилось целую жизнь, и он орал, орал и вырывался. Он слышал, как шипит кожа, чуял запах обугливающейся плоти… а потом все разом кончилось. Солдаты подхватили его, отволокли в сторону и швырнули на широкие плиты мостовой.
Он долго лежал, стонал, свернувшись клубком, как умирающий зверек, пока сознание понемногу выплывало на свободу. Он откусил кусок нижней губы, он обделался. Он валялся в луже собственного водянистого дерьма. Потом он вспомнил о других, поднял голову и увидел перед столом Кралю с протянутой рукой. Они встретились взглядами. Он открыл рот – подбодрить ее, хоть как-то помочь против багровой стены боли, но звука не вышло, только булькающее мяуканье, которого он и тогда устыдился, и после так и не сумел себе простить.
Клеймо больше не болело. Оно много лет не болело. Он рассеянно обвел пальцем гладкие лоснящиеся линии: восходящее солнце Аннура, горящее на его темной коже. Ему всегда представлялось странным клеймить воров печатью императорской семьи – все равно что принуждать шлюх носить корсеты, скроенные из флага. Акйил, дай ему решать, оставил бы имперскую эмблему для всякого благородного дерьма: украшал бы носы кораблей, верхушки башен, сверкающие щиты эдолийской гвардии… Незачем метить родовым гербом хрен всякого пьянчуги.
С другой стороны, у него-то ни герба, ни эмблемы не имелось, так что этот вопрос не так уж его донимал. Император есть император, так что он – а нынче она – вправе творить любую дурь, какая в голову взбредет, да и самого Акйила в хрониках едва ли отметят за мудрость решений. За воровство – это да. Он был малолеткой – глупым, отчаявшимся, голодным. Что ему оставалось? Воровство тогда было разумным решением.
А вот то, что он собирался предпринять сейчас, столько долгих лет спустя, разумным не назовешь.
– Сосулька, – объявил Йеррин.
Акйил его не понял. Утро выдалось душным и жарким, он уже пропотел насквозь в своем балахоне. Какие там сосульки? А с другой стороны, Йеррин никогда не отличался ясностью выражений. Да и кто не обзаведется парой причуд, прожив пятнадцать лет один в пещере?
Акйил мягко похлопал старика по плечу.
– Здесь нет сосулек, Йеррин.
– Там. – Монах поднял палец вверх. – Сосулька.
– А… – Акйил проследил взгляд Йеррина, потом поднял еще выше, к самой вершине Копья Интарры.
Сравнение с сосулькой напоминало самого Йеррина – безупречно точное и одновременно нелепое. Раньше, в монастыре, сосульки нарастали под карнизами трапезной; набирая капля за каплей всю зиму, становились толще Акйиловой руки. Копье Интарры и правда напоминало перевернутую сосульку, будто ее не строили, а наливали капля за каплей. Рассветные лучи блестели на гладких стенах, отбрасывая блики по всему городу.
Так что… верно, Йеррин, похоже на перевернутую сосульку – если бывают сосульки длиной в тысячу шагов.
Акйил в жизни не видывал построек выше башни Интарры. Она поднималась выше иных гор – а гор, поцелуй их Кент, он в жизни насмотрелся: немалую часть жизни провел у самых вершин. Каден рассказывал, что крепкий мужчина взбирается от основания до вершины целый день, и это, считай, без остановок, чтобы передохнуть, помочиться или перекусить. От этого сооружения у Акйила что-то сжималось внутри. Оно смотрелось… невозможным, слишком тонким для такой высоты, и стеклянные стены слишком хрупкие, должны бы разлететься вдребезги под собственной тяжестью. Каден говорил, ее не Малкенианы строили, а кому знать, как не ему, он и сам был Малкениан. Многие считали ее сувениром от кшештрим, но кшештрим уже тысячи… десять тысяч лет как не осталось, их не спросишь. Так или иначе, кому-то из прапрапрадедов Кадена хватило ума предъявить на нее права, пристроить снизу дворец, обвести все толстыми кроваво-красными стенами и усесться на троне, предоставив жителям Вашша и Эридрои сходиться сюда со всего континента, взирать и благоговеть.
Йеррин, похоже, благоговения не испытывал.
Монах смотрел в землю, забыв разговор о сосульке, и морщил пятнистую лысину. Потом встал на колени, погладил мостовую пальцами.
– Простите, друзья мои, – произнес он. – Такой у вас был красивый дом, а я его раздавил.
Акйил не сразу разглядел суетившихся на камнях муравьев. Как видно, Йеррин невзначай сбил босой ступней крошечный холмик муравейника. И теперь медленно, по песчинке, собирал заново.
Он не в первый раз поймал себя на зависти к старому монаху. В каких-то двадцати шагах от него высились красные зубчатые стены Рассветного дворца – в десять раз выше его роста, – омытые, если верить легендам, кровью врагов Аннура. Перед стенами по стойке смирно выстроился целый аннурский легион с целым лесом флагов в руках. Они с Йеррином находились в десятке шагов от сердца империи, от центра всего мира, поцелуй его Кент, а старикан переживал за муравейник.
У Акйила была холодная голова: обзавелся, поворовывая в Ароматном квартале, потом обучаясь у монахов хин, и довел до совершенства, исхитрившись пройти с Йеррином тысячи миль от Костистых гор до столицы. Он умел ждать, знал, куда смотреть, куда не смотреть, умел держаться. Для опасных случаев он выработал особое лицо – то, что натянул сейчас, с насмешливой полуулыбкой. Одних это лицо раздражало, других очаровывало, и почти всех дурачило. А вот Йеррин… этому личина была ни к чему. Он не разыгрывал интереса к муравьям. И ему просто не было дела до могущественнейшей в изведанном мире крепости.
Конечно, не Йеррин собирался в ближайшие дни туда войти. Не Йеррину надо было заболтать тысячи солдат, министров и эдолийцев. Не Йеррину предстояло обмишулить Шаэлево отродье – аннурского императора.
Акйил повернулся спиной к дворцу, к старому монаху.
– Хочу глянуть на другие ворота. Ты не забыл, как вернуться в гостиницу?
– Гостиница… – отозвался Йеррин, не отрываясь от муравьев. – Она дальше времени, дальше смерти, у самого неба.
Акйил потратил несколько мгновений, чтобы разгадать иносказание.
– Да, по Анлатунской дороге мимо водяных часов и кладбища. Увидишь ее на вершине холма.
Йеррин кивнул так, словно Акйил повторил его же слова: «У самого неба».
Уходить старик и не думал. Если стражники его не прогонят, Акйил, осмотрев весь дворец, возможно, застанет монаха на том же месте.
По правде сказать, осмотр был задуман, чтобы просто время потянуть. Не штурмовать же он собирался эту крепость, поцелуй ее Кент. И не лезть через стены. Дождавшись нужного момента, он просто подойдет к воротам и назовется, скажем, очередным просителем. Он напомнил себе, что на Нетесаном троне восседает сестра Кадена. «Ваше сияние, – скажет он, – в монастыре я был другом вашего брата. Близким другом…» Конечно, Каден сколько лет уж как мертв, и, по всему, что знал Акйил, Адер же его и убила. Не больно-то по-семейному, но, если заглянуть в анналы истории, жизнь великих родов будет поопаснее жизни в трущобах. Возможно, Адер согласится его принять, с улыбкой выслушает рассказ о дружбе с Каденом, а потом прикажет оторвать ему руки, запихать в рот его собственные яйца и бросить тело свиньям.
Держат ли в Рассветном дворце свиней? Один из миллиона вопросов, на которые он не знал ответа.
Акйил не в первый раз задумался, не оставить ли затею. Есть же люди, идущие по миру, не полагаясь на воровство и обман. Это называется «работать». Акйил еще молод – может, двадцати трех или двадцати четырех лет, – силен, сметлив, расторопен. В работе он был бы из лучших.
Не сказать чтобы он не пробовал. Еще в Изгибе, после того как сгорел монастырь, он легко зашибал монету для себя и Йеррина, разгружая и загружая суда в гавани. Но через пару месяцев бросил это дело. Йеррину сказал, будто из-за того, что надсмотрщик его побил, что было, с одной стороны, правдой, а с другой – ничего не значило. От наставников в монастыре ему доставалось больше, куда больше. Правда же состояла в том, что он не представлял, как целую жизнь перетаскивает ящики с места на место, а потом ставит на их место другие.
Он мог бы выдержать и такое – до бойни в монастыре. Десять лет среди монахов почти внедрили в него странные радости ранних подъемов, усердного труда, отказа от плотских наслаждений. Если бы солдаты не перебили всех, кого он знал, он мог бы найти покой в ежедневных трудах, найти свободу в таскании тяжестей на своем горбу. Но солдаты пришли и преподали ему другой урок, непохожий на уроки хин, – урок, записанный окровавленными клинками: «До завтра ты можешь и не дожить. Если чего-то хочешь, бери сейчас».
Чего, собственно, он хотел и зачем? Ну, от таких вот вопросов с подвохами Акйил научился уходить.
За долгие годы среди хин ему ни разу не пришло в голову, что монашеская наука может пригодиться не только монаху. Целыми днями то сиди, то беги, то строй, то рисуй, то думай, то не думай – и к чему это тем, кто живет не на горном уступе у самой вершины?
А вот к чему.
Он быстро обнаружил, что эти промозглые годы не пропали даром. Монашеская выучка оказалась превосходной опорой в преступной жизни. Нет, конечно, монахи ни хрена не говорили о монетах и мошенниках, о вранье и замка́х, но это уже детали. Вскрывать замки́ любой дурак научится, а он это искусство неплохо запомнил с детства. То, что он получил от хин, было глубже и лучше: терпение, упорство и, главное, умение видеть. У него с детства было недурное чутье, но не более того: он заранее знал, что и где пойдет не так. А теперь с одного взгляда определял, жаден человек или робок, притворяется или искренне недоумевает. Он читал по лицам, как другие по книгам, и не только лица читал – весь мир. Все эти дни медитаций наделили его памятью, не уступающей памяти Тощей Крали. Он запоминал обстановку, помещение таверны, сплетение дорог на карте, лица целой корабельной команды легко, как дышал; он мог при желании выделить и рассмотреть в видении каждую мелочь. Что оказывалось очень кстати, потому что как раз на мелочах обычно и сыплются.
На мелочах или, понимаете ли, на выпивке.
Выпивка прикончила его преступную карьеру в Изгибе.
После особенно удачного предприятия (дочка одного антерского купца отличалась любовью к бриллиантам) он полночи провел в «Голове кита». В Ашк-лане не водилось рома и вообще спиртного, а ром, как выяснилось, начисто смывал все, преподанное хин. К полуночи он хвастался напропалую, а к утру оказался в камере городской тюрьмы – полураздетый и со сломанным пальцем. Побег – когда он протрезвел настолько, чтобы задуматься о побеге, – вышел рисковым дельцем. Задержать дыхание, чтобы тюремщики сочли его мертвым, и сделать ноги после того, как «труп» на телеге вывезли за городскую черту. Ему бы подивиться своей удаче – что сумел снова разыскать Йеррина и живым выбраться из города – да и бросить эти дела раз и навсегда.
Конечно же, он не бросил.
Он пробирался на запад от гавани к гавани на каботажных судах, потом пешком через весь Катал и обирал одного за другим, намечая добычей то мэра, то купца, моряков, солдат, портних – всякого, у кого в кармане звенело и не хватало мозгов поберечь монету. С искусностью Акйила другой, более предусмотрительный, быстро составил бы себе состояние и завязал. Акйил же просаживал монету на эль и сливовое вино, на черный ром и чуть не каждое утро просыпался с заплывшими глазами, с раскалывающейся головой, чувствуя, будто на языке мышь нагадила и подохла. Та еще жизнь, если подумать, но он не задумывался. Не давал себе времени.
Понятно, немалая разница – обобрать несколько богатеньких купцов на окраине империи или явиться в сердце Аннура за казной самого императора. Тихий голосок в голове – тот, что помогал ему выжить эти двадцать с чем-то лет, – нашептывал, что затея дурная, дурная и ненужная. При императоре наверняка охрана, сотни стражников. К ней не подойдешь иначе как через эти тяжелые ворота, а крепость, захлопнув за ним двери, превратится в очередную тюрьму. Ему придется давать невыполнимые обещания женщине, которая щелчком пальцев посылает человека на казнь. А ради чего?
Ради золота.
Понятное дело. Груды золота. Груд и груд золота. Гор блестящего золота, наваленных словно кучи навоза.
Золото – это здорово. На него можно купить еще вина. Можно купить домик для Йеррина, даже с садом, где старый монах будет вволю нянчиться со своими цветочками и букашками, и их не раздавит случайная телега. Золото – это удовольствия, и безопасность, и власть. С золотом не надо озираться через плечо, не надо клянчить еду на рынках, не надо, просыпаясь утром, гадать, где найдешь следующий ночлег.
Если честно, срать он хотел на золото.
Он снова тронул пальцем клеймо. На пол-удара сердца ему почудилось, что пальцы солдата снова сжимают запястье, крик, как рвота, хлещет из горла, запах поднимается от прожженной железом кожи. Он медленно, обдуманно распустил пояс и вздохнул.
«Страх слеп, – напомнил он себе. – Спокойствие зряче».
Старая премудрость хин.
Пусть они, учившие его монахи, были беднее пыли, зато умели успокоить тело, затушить волнение души, обойти звериные позывы, приказывающие замереть или бежать. Он еще раз вздохнул, на несколько ударов сердца задержал дыхание, перелив в него страх и сомнения, и медленно выпустил воздух. Выдохнув, он ощутил в себе легкую пустоту и готовность. Они могли бы вершить великие дела, эти хин. Жаль, что не дали себе труда попробовать.

8

– Мне надо в дельту, – сказал Рук.
Бьен не ответила. Она словно в одиночестве сидела на крыше своей спальни. На него не смотрела – не отрывала глаз от огонька рыбачьей лодки, и лицо ее почти терялось в темноте, подсвеченное только отблеском из железной корзины на носу суденышка. Рук молча смотрел на нее, пока Бьен не шевельнулась, занавесив черными волосами лицо. Тогда он протяжно и тихо выдохнул, обернувшись туда же, куда смотрела она.
Рыбак подбросил в качающуюся корзину новое поленце. Брызнули искры, зашипели, исчезая на стеклянной глади воды. Глупые рыбины, поднимающиеся на свет, не были видны Руку – вода там, где не отражала огня, казалась черной, но рыбаки уверяли, что краснобоки и плескуны путают горящие корзины с луной. Что влечет их к луне, конечно, оставалось загадкой.
– Зачем? – спросила наконец Бьен.
Руку всего раз в жизни довелось потрогать лед – один почитатель Эйры пригласил несколько ее жрецов провести обряд в его доме. Рук пошел с ними: размахивал кадилом и пел, а после окончания обряда купец угостил его свежим соком на льду. В его детском представлении это была невообразимая роскошь – холодный напиток в жарком мире. И все же прозрачные осколки чем-то встревожили мальчика. Осушив стакан, он долго разглядывал льдинки, потом робко тронул одну языком. От холода стало больно во рту. Он бы не объяснил почему, но это показалось опасным.
«Зачем» Бьен напомнило ему тот лед.
– Вестник, – помедлив, отозвался он.
Неделю назад глубокой ночью им удалось вынести мертвеца из комнаты Бьен. Аксоч на его шее к тому времени начал ссыхаться. Нехорошо было сбрасывать умершего в канал, но в теле уже не было души, а ничего другого ни Рук, ни Бьен придумать не смогли. Крематорий располагался на дальнем восточном конце города, а зеленые рубашки, застав их с трупом на руках, вряд ли проявили бы понимание.
– Он был сумасшедший, – сказала Бьен.
– Сумасшедшие так не говорят, – напомнил Рук. – Да и не один он был. И все возвещали одно и то же.
– В городе такое не первый раз. «Чистота крови». Сыны Као. Джем Вон со своими последователями. «Тройная истина». Зайду сейчас в Запруды – наверняка обнаружу на мосту какого-нибудь бедолагу, пророчащего потоп, мор или кровавые дожди. В Домбанге каждый второй верит в завтрашний конец света. И от этих ливней только хуже делается.
– Этот был не из Домбанга.
– Лжепророки попадаются в любых странах.
– А та штука у него на шее? – Руку не хотелось даже вспоминать стягивающуюся живую петлю. – Этот аксоч?
– Не знаю, Рук.
– Что, если на Домбанг и впрямь движется войско?
– Домбанг только что разбил армию сильнейшей в мире империи. Если его… Владыка – кстати, мне очень не нравится это слово. Я каждый раз им давлюсь. В общем, если он существует и если у него действительно есть войско, он, как все, сгинет в дельте. Ты сам так сказал.
– Только это не совсем верно… – Рук запнулся. – В дельте погибают не все.
– Большинство погибает. – Она поджала губы. – Не всех же воспитывали вуо-тоны.
Сказано это было мягко, даже ласково, но Руку послышался в словах отзвук угрозы.
Он отвернулся, взглянул через канал.
За спиной рыбака на перилах лодки рядком расселись бакланы – клювастые головы, словно кривые стилеты. На глазах у Рука один нырнул в воду. Рук стал считать удары сердца. Восемь… девять, десять… На пятнадцатом птица показалась на поверхности в нескольких шагах от места погружения, голова и спина у нее блестели от влаги. Серебристый рыбий хвост – мерцавший в отблесках огня, как монета, – дернулся и скрылся в клюве.
Бьен смотрела на него, ее глаза молчали.
– Сколько ты не бывал в дельте? Пятнадцать лет?
Он кивнул.
– А теперь хочешь вернуться.
– Не скажу, чтобы «хотел».
Он сомневался, подойдет ли это слово к клокотавшей в нем буре.
– Ты говорил, что выбрал Домбанг. Выбрал Эйру.
«Выбрал меня», – не добавила она.
– Я не собираюсь там оставаться. Только найду вуо-тонов. Если в протоках появилось что-то необычное, что-то стоящее внимания, они знают.
Она еще долго смотрела на него, прежде чем повторить вопрос:
– Зачем?
Простой ответ болтался перед ним, как наживка.
«Вдруг узнаю что-то, чтобы защитить храм, защитить тебя».
Это была бы не ложь, но и не вся правда. За ней вставал другой ответ, темнее и опаснее, и высказать его было не так легко.
Рук смотрел в ночь.
– Когда-то дельта была мне домом.
– Ты говорил, что отказался от нее.
Он незаметно покачал головой:
– Прошлое цепляет зазубринами, Бьен. Ты не хуже меня это знаешь. Как рыбацкий крючок. Так просто от него не откажешься.

* * *

В темный час перед рассветом город еще спал. Дождь наконец прекратился, но пропитанный влагой воздух давил, как набрякшее одеяло. Дым редких глиняных труб – из домов рыбаков или рано встававших работников – нехотя поднимался в небо, закрывал пятнышком горстку звезд и, остывая, клонился книзу, тянулся перышком по водам канала. Если к рассвету не поднимется ветер, дым, подпитанный сотней тысяч очагов, сгустится, забьет улицы и протоки, закутает город в жаркую зудящую дымку, в серый туман, где маячат лишь смутные тени. Но сейчас гребущему по каналу Као Руку – он обогнул с востока громаду Кораблекрушения и двинулся на юг – было далеко видно в промытом грозой воздухе. День еще не набросил на себя бронзовой мантии зноя. Весло было легким, каноэ беззвучно резало забрызганную звездами воду, с каждым гребком устремляясь вперед, словно ему не терпелось вырваться из города на волю.
Когда Рук поравнялся с последней лачугой, над водой поплыл низкий, шершавый мужской голос, выводивший мелодию старой домбангской песни.

Довольно, сказал рыбак, я здесь не останусь боле,
И он свернул свои сети, и он сложил свои весла.
Любовь моя любит иное,
А-ла, а-ла,
А-ла, увы и а-ла.

И он ушел по теченью,
Ушел из города вовсе,
Не ждал ни любви, ни жалости
И пел, что любит иное,
А-ла, а-ла, и пел, что любит иное.

Год миновал, и ветер пригнал назад его лодку.
А-ла, а-ла,
А-ла, а-ла и увы.
Лодка была пуста, рыбак назад не вернулся,
Он и песня его навеки остались в дельте.
А-ла, а-ла, а-ла, а-ла и увы.

Последние слова песни стихли за спиной.
Рук поудобнее перехватил весло, погрузил его в черную муть, погнал легкое суденышко дальше.

* * *

Он отошел примерно на милю от Домбанга, когда в ночной мрак стал вливаться рассвет. Чернота перетекла в темно-лиловый, тот побледнел до кроваво-красного, а красный до розового. Звезды на востоке редели, теряясь в волне сияния. Синеголовки прощупывали тишину отрывистой тонкой песней: тви-вит-вит, тви-вит-вит. За ними вступили горзлы, за теми – камышовки и береговые пеночки, следом, тише и медлительнее, раздались грустные нотки горигрудок: пра-авда, пра-авда…
На той стороне канала мелькали в камышах перепархивающие птички, взблескивали голубым, зеленым, черным. Он задержал весло, позволил памяти скользнуть вслед за звуками.
Он слишком мал, не умеет назвать своего возраста – пять лет? семь? – стоит среди камышей, раскинув руки. Это еще до вуо-тонов; все, что представлял тогда о мире, он узнавал от жестоких и прекрасных созданий, почитавшихся в дельте богами. Он не видел в них богов. Ему было незнакомо ни слово, ни представление о богах. Мальчик знал только, что они его растили, защищали, учили…
Он стоял так давно, с предрассветных сумерек. Глаза щипало, застывшие в неподвижности плечи ныли, но он не опускал рук. И дышал только через нос. Когда наполнился мочевой пузырь, он дал ему волю, не обращая внимания на стекающее по голым ногами тепло. Он воображал себя деревом – терпеливым, вросшим корнями в землю. На небо выползало солнце.
Птицы прилетали и улетали, садились ему на плечи, на запястья, даже на уши, но горигрудка опустилась наконец на палец только к полудню. Он видел ее краешком глаза – трепет и неподвижность, склоненную набок головку, синий глазок, как вставленный в голову мокрый камушек; мерцание огненно-красных перышек на груди, то разгорающееся, то заливаемое черным. Рук тогда еще не умел разводить огонь – они нуждались в огне не более, чем в словах, – но видел, как тлеют пораженные молнией деревья, как оживает в дереве горячий свет, черно-красный жар углей. Тех деревьев он коснуться не мог, но вот птица…
Ловушка его ладони захлопнулась, защемив шершавую лапку. Судорога крыльев, когда птица отчаянно рванулась в воздух, потом укол острого клювика в мякоть между большим и указательным пальцем. Он сложил вторую кисть колпачком, накрыл им головку птицы, и она утихла до жалкого пернатого трепета. Он чувствовал удары сердца в ее груди: мелкие, невероятно частые, подстегнутые ужасом. Он поднес птицу к самому лицу, заворковал: «пра-авда, пра-авда». Тогда он не слышал в этих звуках слов. Он дождался, пока птичка совсем не затихнет, и свернул ей шею.
Он неделю ходил с перьями в длинных черных волосах и с ранкой на ладони.
Сейчас, сидя в каноэ и вглядываясь в камыши, он вспоминал, когда последний раз кого-нибудь убил. Учение Эйры не воспрещало убийства животных. Что ни говори, людям нужно жить, даже тем, кто принес клятву верности богине. Другие жрецы потрошили рыбу и что ни день рубили головы курам, но Рук, с тех пор как покинул дельту – покинул в последний раз, – не мог припомнить, чтобы отнимал жизнь, разве что у насекомых. Странно, если задуматься, ведь когда-то он это так хорошо умел.
Не дав ленивому течению подхватить лодку и унести ее обратно в город, он снова опустил весло в воду. Плечи ныли, на ладонях уже вздувались пузыри, но Рук заметил, что боль его радует. Он поерзал на твердой скамье: тело размякло, но сохранило память. Ежегодно перед началом сезона дождей вуо-тоны устраивали лодочную гонку. Он выигрывал три года подряд: побеждал мальчиком, соревнуясь против мужчин и женщин вдвое и втрое старше его. От этой мысли губы сами собой растянулись в улыбке, которая удержалась и тогда, когда он загнал каноэ в тень нависающих тростников.
Дельта реки Ширван была огромным лабиринтом, треугольником со стороной более пятидесяти миль, переплетенным сотнями тысяч проток, то позволяющих пройти трехмачтовому судну, то извилистых, в полшага шириной и глубиной едва по щиколотку. Здесь невозможно было двигаться по прямой. Солнце, если его было видно, помогало держать курс, но чаще над головой вставали камыши и тростник в два-три человеческих роста, и сквозь них сочился размытый зеленый свет, который лился, казалось, со всех сторон. На редких настоящих островах росли деревья канг, но, если и удавалось найти такое и, взобравшись на него, определиться по солнцу или по звездам, камыши снова смыкались над головой, едва вы спускались вниз.
Рыбаков находили иногда всего в тысяче шагов от Домбанга – так близко, что они должны были видеть дым, ловить душные запахи, слышать отзванивавшие время городские гонги; так близко, что, решись они выбраться из лодки и пойти напрямик по илистым отмелям, вплавь по протокам, могли бы выжить. На это мало кто отваживался. Что ни говори, их воспитывали на историях о стаях квирн, до костей обгладывающих бьющегося пловца; об оторванных крокодилами руках, о пауках и змеях. Каждый знал, как оно бывает: быстрый укол в икру, судорога, боль сведенных и не желающих расслабляться мышц, дрожь и окоченелая неподвижность, слепые глаза, запертый в легких последний вздох. Всем этим опасностям почти каждый предпочитал сомнительную безопасность лодки – звал на помощь, а потом, когда не оставалось сил на крик, ждал и надеялся, медленно теряя надежду по мере того, как зной убивал их день за днем, пока не оставались только шорох камышей и бормочущая на непонятном языке дельта.
«Вот этого, – напомнил себе Рук, направляя лодку в узкую протоку, – хорошо бы избежать».
Конечно, и в дельте были способы найти дорогу. Не будь их, вуо-тоны не прожили бы столько поколений среди камышей. Рук сызмала научился читать речное течение по изгибам струй: узнавать, какая протока разветвляется, а какая сомкнется вокруг него. Ветерок тоже несет подсказки; и блеск рыбьего плавника под водой, и птицы. Кто умел, мог связать воедино все знаки: если синеголовки порхают вот так, значит вылупились мушки бо, а значит, течение ускорится. Отыщешь стремнину, и мир разделится пополам – на запад и восток, потому что, как бы ни вились протоки, быстрая вода, настоящее течение, никогда не петляет. Чем дальше на запад, тем тростник выше и зеленее. А ночью, когда не различить цветов, можно уловить привкус морской соли в речной воде. Искусных путеводителей вуо-тоны почитали почти наравне с самыми яростными бойцами, но проложить путь – не прямой, не с первой попытки, много раз возвращаясь по своим следам, – с островка на островок умел и ребенок.
Первый такой остров Рук нашел без особого труда – возвышение в форме полумесяца, называвшееся у вуо-тонов Крысиным Пиром. Ведущих от него проток он не узнал, но наугад выбрал стремящуюся более или менее к юго-западу и держался ее как мог, пока ему не посчастливилось сквозь сетку тростника заметить кружащего большого коршуна и выйти за ним к западу, к Старому Могильнику. Оттуда широкая протока – такая широкая и медленная, что напоминала скорее длинный пруд, – довела почти до Четырех Перьев. Оттуда…
Он постепенно, как опускаются в холодную ванну, погружался в дельту, отдавался ее гудению и стрекоту, тонул в ее теплом илистом зловонии, в жаркой буро-зеленой дымке. Десять тысяч осколков солнца снова и снова вспыхивали на воде. Он не знал, или знал, да забыл, какую большую часть себя – полжизни – упрятал в деревянный ящик сознания и спихнул его с глаз долой. Удивительно, как быстро все возвращалось – словно сокол на руку хозяина: удар весла, привычка держать равновесие в легком челне, нюх на проходы в стене тростника. Он так долго прожил в городе, что почти поверил в самые буйные враки про дельту, но, конечно, не так все было страшно. Ради Эйры он выжил здесь ребенком, снизал ожерелье из змеиных клыков…
И тут, словно тварь почуяла теплое эхо его гордыни, лодыжки коснулась холодная чешуя. Весло замерло в воздухе. Вода капала с кончика лопасти; капли разгоняли кружки по поверхности, складываясь в дорожку, которая растает задолго до его возвращения.
Рук медленно опустил взгляд на корму, туда, где лежала разрисованная красными и желтыми полосами змея – наполовину уйдя в тень, наполовину обвившись вокруг его ноги.
Хозяйка танцев.
Такое имя дали ей вуо-тоны за то, что ужаленный дергался и корчился в ритме жестокой и беспощадной мелодии. Домбангцы называли змею проще: «двенадцать вздохов». Примерно столько вам оставалось после того, как ядовитые зубы погрузятся в плоть.
Сердце запнулось и неровно забилось снова.
«Эйра, смилуйся…» – безмолвно взмолился он, но остановил себя.
В могуществе богини он не сомневался. Он тысячу раз видел, как любовь преображает человека, делает его сильнее, светлее, лучше. Но здесь, в милях от окраинных лачуг Домбанга, не было подвластных преображению людей. Звери дельты повиновались богам древнее, темнее и кровавее богини любви.
Он всмотрелся в красные глаза обвившей его ногу змеи. Она, верно, заползла на корму – хозяйки танцев лазали не хуже, чем плавали, – привлеченная плеском и движением лодки. Раздвоенный язычок мелькал, пробовал воздух на вкус. Под влажной чешуей переливались мускулы, и неподвижная с виду змея витками поднималась выше, пока ее голова не оказалась почти вровень с лицом Рука и не уставилась на него в упор.
Легкое течение развернуло лодку, стало сносить назад.
Рук медленно, очень медленно разжал пальцы одной руки, сжимавшей весло.
Ребенком он бы только посмеялся над такой змеей. Кем Анх с Ханг Локом носили их, как женщины в Домбанге носят кольца и браслеты, и сам Рук привык играть со змеями: проверял, сумеет ли ухватить за шею, не дав вонзить клыки себе в руку. Он и не догадывался, что такой укус – который жег, точно вшитый под кожу уголек, – другого убил бы. Он так и не понял, что хранило его от действия яда. Теперь, разглядывая остроконечную головку, Рук не мог знать, сохранилась ли защита много лет спустя. Довериться ей было бы безумием, а потому оставался один вопрос: сколько проворства он растерял, полжизни прожив жрецом Эйры?
Тишина дельты грохотала в ушах.
Он смерил расстояние от змеиной головы до своего лица, от своей руки до змеиной головки. Слишком далеко. Если не отвлечь змею, ничего не выйдет. Застоявшийся воздух саднил грудь, словно яд уже проник в жилы. Медленно, как плывущая по воде тростинка, он сдвинул свободную руку, отвел ее от себя так, что ладонь зависла над головой хозяйки танцев. Змея, как и Рук, видела тепло тела, интересовалась им, но в дельте много всего теплого. Она не ужалит, пока не заметит движения.
Он заставил себя забыть о рассказах – как люди рвут себе горло ногтями; как выкатываются глаза у тех, кто задыхается от яда, – и припомнить залитые солнцем нагие дни игр со змеями. Те старались ударить повыше – не туда, где находилась жертва, а туда, где должна была оказаться с началом схватки. Рук сжал подушечки большого и среднего пальца, ощутил поднимающееся к плечу напряжение и одним движением прищелкнул, уронил руку, занес снизу, вскинул и ухватил взметнувшуюся змею позади головы. Долю мгновения ему казалось, что дело сделано.
А потом хозяйка танцев извернулась в пальцах, сложилась вдвое и глубоко вонзила зубы в запястье Рука.
Он выронил весло, двумя руками взял змею и пережал так, что переломился хребет под скрученными мышцами.
Поздно.
Рук схватил змею слишком далеко от головы, допустив один предсмертный укус. На него уставились мертвые красные глаза. Он швырнул труп на дно лодки – незачем приманивать из воды других хищников – и медленно поднял руку с ранкой к глазам.
Из проколов выступили две капельки крови. Он не стал делать надрезы, высасывать яд: слишком глубоко он уже проник. Рук чувствовал его, как протянутую по жилам колючую, раскаленную добела проволоку, которую каждый удар сердца протаскивал все дальше и дальше. Он попробовал вспомнить, сколько вздохов сделал с тех пор. Три? Четыре? Воздух дельты забил легкие, став вдруг горячим, словно он сунулся лицом в кипящий горшок и пытался дышать паром. Кругом шевелились, раскачивались, колебались тростники. Ветер? Или у него уже мутится в глазах?
Он нетвердой рукой взялся за борт лодки, уставился в рассеченное тростниками солнечное сияние, ожидая начала последнего страшного танца.
Вместо того проткнувшая его руку огненная спица замедлила движение и остановилась. Еще десяток мучительных вдохов, и огонь перешел в болезненный зуд, тот – в звонкие мурашки, и, наконец, осталась только ноющая боль в месте укуса и на ладонь вверх, к локтю.
Он повернул руку так и этак, снова посмотрел на две капельки крови, которые уже сворачивались – как всегда скорее, чем у любого другого человека.
И закрыл глаза. Его захватили голоса дельты – плеск воды, птичий щебет и тихий гул миллионов крошечных насекомых.
Вот так.
Пятнадцать лет ничего не изменили. Ничего не перевернулось, когда он обратился спиной к миру зеленого солнца, ила, крови и смерти. Когда он отверг богов Вуо-тона. Эйра не перекроила его по своему образу. Столько лет в молитве и покаянии, а все осталось прежним – красное зрение, память, сила, способность выжить там, где никто не выживет. Он остался, кем был.
Кем бы он ни был.

9

Всю дорогу до западного порта Пират Гвенне чудилось, что она идет под водой или против немилосердного ветра. Погода была ни при чем. Небо оставалось до хруста чистым. Над селениями и широкими полями за Аннуром сияло солнце. На самом деле они с Килем и двумя приставленными для охраны легионерами неплохо продвинулись. Завидев имперский флаг на коротком древке в руках Чо Лу, все на широком тракте – крестьяне с телегами, купцы в фургонах, спешащие по своим делам пешеходы – поспешно жались к обочине. Они могли ехать рысью по ровному пути и пологим спускам и быстрым шагом на подъемах. В сравнении с иными ее путешествиями нынешнее выдалось легким, чуть ли не прогулкой. И все же она едва держалась на проклятой лошади.
Гвенна сама не знала, чего хочет. Остановиться? Повернуть назад? Спешиться и пуститься бегом? Безумие. Не занятая внутренней борьбой часть сознания еще признавала его. Не было повода задерживаться, ничто ей не препятствовало, и все же, чтобы усидеть в седле, нужно было усилие воли, какого не требовал от нее ни один бой.
Чо Лу и Паттик все только усложняли. Оба были на пару лет старше ее, а выглядели моложе. Она ловила их взгляды. Она даже с закрытыми глазами чуяла их трепетное, изумленное волнение. Напрямик она не признавала себя кеттрал – бывшей кеттрал, – но легионеры были не слепые. Они заметили и черную форму, и парные кликни – Гвенна не видела причин отказываться от оружия, к которому привыкала всю жизнь. И ее шрамы заметили.
Может быть, они впервые видели кеттрал, зато рассказов наслушались. И уж конечно, тех, в которых величайшие воины империи переплывали океаны, стирали с лица земли крепости, не бросали боя тяжело раненными, спасали людей, побеждали, когда все казалось потеряно… Наверняка не тех, где кеттрал бессмысленно гибли по недоумию своего командира.
К середине первого дня Чо Лу не выдержал. Натянул узду и пристроил коня рядом с Гвенной.
– Я только хотел сказать, – шепнул он, – какая честь быть вашим спутником, командир. И для меня, и для Паттика.
Гвенна повернулась к нему. Парень чем-то походил на домбангца: длинные прямые волосы, темная кожа, карие глаза.
– Последние два месяца, – сказала она, – я убивала людей с именами вроде Чо Лу. И очень похожих на вас.
Жестокие и ненужные слова. Аннурские легионы принимали людей со всего Вашша и Эридрои. Может, семья Чо Лу и вела род из Домбанга – отец, или мать, или их родители. Это не порочит его верности империи. Но если капля яда покончит с их Шаэлем сплюнутым восхищением, Гвенна готова платить эту цену.
Легионер опешил было, но тут же улыбнулся, покачал головой.
– Я знаю о волнениях в Домбанге.
– Волнениях? – переспросила Гвенна. – Пять лет гребаной резни, начавшейся с того, что местные порубили тысячи легионеров и скинули куски в канал.
Чо Лу решительно кивнул:
– Мы все об этом слышали. У меня дед из Домбанга, но и он восемь лет назад перебрался в Аннур. А родители выросли в Шелковом квартале, и я тоже. – Закатав рукав, он показал ей татуировку с аннурским солнцем на мускулистом предплечье. – В легионах не найти человека вернее меня.
– Он правду говорит, – вставил Паттик.
Тот тоже задержался, пристав к собеседникам. Паттик, в отличие от Чо Лу, был едва ли не светлее Гвенны. Волосы не рыжие, темнее, зато все щеки и лоб в веснушках. Он был не так хорош собой, как его приятель, и не так легко улыбался – честно говоря, он был довольно уродлив: тяжелый подбородок, большие уши, слишком близко посаженные глаза. Но и он, как Чо Лу, выглядел солдатом.
– Когда гадости в Домбанге только начались, – говорил белокожий, – в отряде кое-кто напустился на Чо Лу.
– Когда там все закрутилось, вам по сколько было? – спросила Гвенна. – По четырнадцать?
– Шестнадцать, – ухмыльнулся Чо Лу.
– В легион принимают с семнадцати, – напомнила она.
Он улыбнулся шире прежнего:
– А мы соврали.
Не Гвенне было их судить. В кадеты она попала в восемь, первый взрыв устроила в десять.
– И что случилось с наехавшими на вас братьями по оружию? – поинтересовалась она.
– Мне пришлось кое-кого… вразумить, – пожал плечами Чо Лу. – Напомнить, что присяга важнее имен, которыми нас наделили родители.
– И как они приняли урок?
– У Скорча остался шрам над бровью, а у Феррела палец кривовато сросся, но они все поняли. С тех пор мы пять лет сражались плечом к плечу. До последних дней. Это мы подавляли Анклишанский мятеж. И выжгли сетьенских разбойников в Раалте.
Улыбка его на минуту стала почти хвастливой. Потом парень вспомнил, с кем говорит, и гордость на его лице мигом сменилась тем же Кентовым почтением.
– Конечно, все это пустяки, – заметил он, – детские игрушки в сравнении с делами кеттрал.
«Кеттрал накормили собственным дерьмом, – захотелось ответить Гвенне. – Нас, почитай, не осталось. Нет птиц, а несколько выживших в гражданской войне бойцов либо стары, либо слишком увечны для боя».
Но она только молча взглянула ему в глаза и двинулась дальше в выразительном, как она надеялась, молчании.
Как видно, недостаточно выразительном. Выждав примерно четверть мили, Чо Лу снова подал голос.
– Понимаю. Конечно, мы помним, что вам нельзя говорить о… своих делах. Но возможно, вы разрешите наш с Паттиком спор.
Паттик неловко заерзал, но и в нем Гвенна чуяла нетерпеливое любопытство.
– Возможно, нет, – отрезала она.
Чо Лу расхохотался, словно в жизни не слышал шутки смешнее.
– Возможно, нет! – Он оглянулся на друга. – Она говорит: «Возможно, нет!»
И он спросил так, словно она и слова не сказала:
– Так вот, тут такой вопрос. Кеттрал могут дышать под водой?
– Нет.
Гвенна надеялась, что это положит конец разговору. Легионеры переглянулись. Чо Лу явно не верил.
– А что вы видите в темноте, правда?
Вот это была правда, но не повод подливать масла в огонь их поклонения.
– Нет.
– А боль вы чувствуете?
Гвенна чуть не задохнулась. После бойни в Банях она ни часа не прожила без боли. В первые несколько дней думала: это от впившегося в плечо осколка и других ссадин и порезов. Но шкура у нее заросла, как всегда. Синяки сошли. А ей все чудилось, что железный кулак сжимает сердце, длинные шипы впиваются в мозг, а на груди, не давая вдохнуть, лежит гора кирпичей.
– Да, – угрюмо отозвалась она, – боль чувствуем.
Похоже, Паттик был несколько разочарован. Зато Чо Лу подмигнул ей:
– Понятно. Мы и не ждали, что вы раскроете свои секреты.
– Нет у меня никаких секретов.
Конечно, она врала, но за ложью стояла правда. Тех секретов, которых ждали легионеры, у нее не было.
– А насчет птиц… – заикнулся Чо Лу.
– А насчет прикусить язык? – оборвала Гвенна. – И оставить меня в покое…
Паттик взглянул обиженно, а Чо Лу только улыбнулся.
– Конечно, командир. Просто для нас честь ехать с вами рядом.
Честь… Будто она какой-нибудь сраный герой.

* * *

Поднажав, они могли бы добраться до Пирата за день. Но император сообщила, что на загрузку и подготовку судна к плаванию уйдет два, и потому они остановились в гостиничке между западным портом и столицей. Чо Лу пошел нанять комнаты, Паттик занялся лошадьми, и Гвенна с Килем остались наедине в отдельной столовой, выделенной для них усердной хозяйкой. Та принесла ужин: куропатку, фиги, козий сыр, ломтики плодов огневки и бутылку вина.
Гвенна на еду не смотрела. Живот свело в узел. Любой кусок во рту отдавал пеплом. Ей в последнее время все снилось, что она задыхается насмерть, и при взгляде на фиги представлялось, как они разбухают, забивают горло, перекрывают воздух, как она рвет себе глотку…
– Вам надо поесть, – сказал Киль.
– Думаете, император выбрала бы для задания того, кого надо кормить с ложечки?
Историк пожал плечами, оторвал ножку куропатки и стал зубами сдирать мясо с косточки. Гвенна смотрела, как он жует.
Ей здесь не нравилось, в этой комнате. Хотелось быть уже далеко, на борту судна. Хотелось с кем-нибудь подраться, кого-нибудь убить. Почувствовав подступающий гнев, она сжала кулак. Сидя в отдельной столовой и любуясь, как историк лопает куропатку, ничего не исправить, но комната для нее еще не готова, а в общем зале поджидают Паттик и Чо Лу с круглыми глазами и десятком вопросов. Она заставила себя взять ломтик огневки, прожевать и проглотить. Чтобы драться, нужны силы, а кроме того, у нее накопились вопросы к императорскому историку.
– Чего я не знаю? – спросила она, не сводя с него глаз.
Киль перестал жевать.
– Полагаю, список выйдет длинным, – шевельнул он бровью.
Хорошая шутка, но иронией от него не пахло. А пахло гребаным камнем.
– Вы лич? – не отступилась она.
Такой вопрос почти любого заставил бы встрепенуться. Кеттрал с личами сотрудничали, но все прочие аннурцы их сжигали, вешали или топили. Килю следовало бы обидеться, возмутиться. А он выразил разве что умеренный интерес.
– Почему вы спрашиваете?
Гвенна замялась. Ответив честно, она выдала бы собственный секрет. Только кеттрал знали о Пробе, сларнах с их яйцами и даром обостренной восприимчивости.
– Я неплохо разбираюсь в людях. Какой у вас колодец?
– Я не лич, – покачал головой историк.
– И не простой историк.
– Простых не бывает.
На это трудно было найти ответ. Сама Гвенна простой солдат. Вернее, была простым солдатом до разжалования.
– Ради чего вас послали со мной?
– Как объяснила вам император, ради моих знаний о Менкидоке. И не только.
– Все ваши знания о Менкидоке – из кипы книг тысячелетней давности.
– Некоторая их часть – да.
– Вы работали с картами и записями кшештрим, которые вымерли уже… сколько?
– Приближенно – десять тысяч лет назад.
– Вот-вот. Десять тысяч лет назад. Планируй я вторжение в Эридрою по кшештримским картам, меня ждал бы нехилый сюрприз – целая империя невесть откуда взялась.
– Береговая линия не исчезла вместе с кшештрим, хотя могла несколько измениться. И новые горы за последние десять тысяч лет из земли не выросли.
– Вы здесь не чтобы показать мне побережье и горы. На то есть карты.
– Не все в Менкидоке отмечено на картах.
Сказано было достаточно сдержанно. Он выбрал на блюде фигу и стал задумчиво жевать. Не с таким видом обсуждают затерянный континент. С таким видом вообще ничего не обсуждают. Штука в том, что Гвенна его наружности не доверяла.
– Вы там бывали, – сказала она, помолчав.
Другого объяснения быть не могло.
– Очень давно, – подтвердил историк.
Гвенна кивнула на его кривой нос, переломанную челюсть, пальцы.
– Это все оттуда?
– Повреждения? – Ученый взглянул на свои ладони. – Нет, большая часть получена значительно позднее.
– Что вы там делали?
– Изучал.
– Что изучали?
– Историю.
Она нахмурилась:
– Я считала, историки интересуются людьми. Что им делать там, где людей нет?
– В тех краях не всегда было так пустынно.
– Всю историю Аннура континент необитаем – на всем протяжении письменной истории человечества.
– Люди, – заметил Киль, – не так давно научились писать.
Он вернулся к куропатке, а слова так и остались висеть между ними. Гвенна следила, как он ножом и вилкой разбирает грудку. Она всю жизнь ела мясо: баранину, свинину, говядину, оленину – все, что можно изловить или подстрелить на аннурской земле, но вид отделяющего мясо от костей историка вдруг напомнил ей Талала в дверях Бань: кровь хлещет из ран, кожа опалена, словно его поджарили на вертеле.
Она отвернулась к маленькому окошку. Дорога на запад, широкая и прямая, как копье, пронизывала холмы и деревни, уходя к далекому отблеску моря. Закатное солнце превратило воду в огонь, потом в кровь.
– Так что там, в Менкидоке? – спросила наконец Гвенна.
– Чудовища, – ровным голосом ответил Киль. – Болезни. Безумие.
Гвенна обратила на него пристальный взгляд:
– Император считает, что все это выдумки да байки.
– Люди не выдумывают на пустом месте, – возразил историк.
Она обдумала его слова.
– А вы говорили об этом императору? Она вам не поверила?
Киль покачал головой.
– Не говорили? – настаивала Гвенна, в которой удивление схватилось с растерянностью.
– Не говорил.
– Вы понимаете, что это измена?
– Измена? – Он задумчиво налил в чашку чаю, сдобрил медом, размешал. – Мне представляется более серьезной изменой лишить империю оружия, в котором она чрезвычайно нуждается.
– Птиц.
– Птиц, – подтвердил он, склонив голову.
– Осознание опасности повышает шансы на успех операции, а не подрывает их.
– Потому я вам и рассказываю. И расскажу начальнику экспедиции после выхода в море.
– Мне и начальнику, но не императору… – покачала головой Гвенна. – Почему?
Историк сделал крошечный глоток чая, насладился вкусом и отставил чашку.
– Адер уй-Малкениан – способная правительница, но она осторожна. Она и так рискует, отсылая один из самых ценных кораблей, одного из лучших адмиралов, одну из последних кеттрал…
– Я не кеттрал.
– Все равно, – понимающе кивнул он. – Она многим рискует на основании сведений, которые, как вы заметили, вполне могли устареть на десять тысяч лет. Сознавай она, как опасен тот материк, полагаю, никогда не решилась бы на экспедицию.
У Гвенны от этого разговора голова пошла кругом. Такое признание могло стоить историку головы, а он выкладывал все так беспечно, за чаем, под фиги и куропатку. Скрыть от императора правду о Менкидоке – даже если это правда, если он не сошел с ума, как старинные первопроходцы, – уже достаточно плохо, но Киль на этом не остановился. Он, изломанный, остроглазый, лишенный запаха человек, кажется, имел тут свой интерес, ради которого готов был рискнуть милостью императора и собственной жизнью.
– Зачем это вам?
Он взглянул на нее, поджал губы, сделал еще глоток, поморщился, добавил в чай меда и помешал, вглядываясь в пар над чашкой.
– Историку проще работать, когда в мире царит порядок. С крушением Аннура моя задача сильно усложнится.
– Я думала, историкам положено вести хронику событий, а не участвовать в них.
Он вынул из чашки ложечку, положил на стол, снова попробовал чай и улыбнулся.
– Тот, кто наблюдает события вблизи, чтобы хроника была точной, неизбежно в них участвует.
– Если я скажу Адер, она вас убьет.
– Вероятно. Хотя я сомневаюсь. У нас у всех общая цель – у вас, у нее, у меня. – Киль пожал плечами. – К тому же не думаю, чтобы вы ей сказали.
– Вы обо мне ни хрена не знаете.
– Напротив, я знаю о вас довольно много. Ваша деятельность заняла четыреста тринадцать страниц моей хроники. Приблизительно.
– Четыреста тринадцать? – вздернула брови Гвенна.
– Приблизительно.
– И что же вы узнали, исписывая эти четыреста тринадцать страниц?
Киль ответил ей сдержанной улыбкой.
– Узнал, что вы из тех, кому в данном случае необходимо путешествие, цель.
Она заерзала на стуле.
– Кому нужно путешествие на другой край света?
– Тому, кто потерял свой путь на этом его краю.
В комнате вдруг стало тесно и душно. Гвенна отодвинулась от стола, неуверенно поднялась на ослабевших ногах, отвернулась от историка, шагнула к окну и оперлась на подоконник, чтобы руки не дрожали. Последние лучи солнца отражались в окнах напротив и золотили воду рыбного садка. Она глубоко втянула прохладный вечерний воздух, задержала немного, выдохнула и снова вдохнула. А повернувшись наконец к Килю, встретила его взгляд над краем чайной чашки.
– Расскажите про Менкидок, – сказала она.
– Что вы хотите узнать?
– Почему там никто не живет? Почему вернувшихся оттуда называли про́клятыми?
– Про́клятыми… – Историк наморщил лоб. – Неточное слово, но и не совсем ошибочное. Вероятно, точнее будет сказать, что земля Менкидока – во всяком случае, большей его части – больна. И эта болезнь поражает все живое.
– Смертельная?
– Она не столько убивает, сколько… изменяет.
– В рассказах о континенте было много смертей.
– От сильных изменений можно и умереть. Однако чаще эта болезнь просто… уродует.
– Чудовища…
– Обычные животные, превращенные в нечто иное.
– Какое «иное»?
Историк опять покачал головой:
– Мне встречались пауки ростом со взрослую свинью, восьмилапые тигры, растения, питавшиеся плотью и кровью.
– Я такое разве только от пьяниц из Менкерова трактира слышала, – закатила глаза Гвенна.
– Может, кто-то из пьяниц, захаживавших к Менкеру, побывал в Менкидоке? И с тех пор стал пить?
В голосе историка не слышалось ни презрения, ни обиды. Менкидокские ужасы он перечислял, как другой перечислял бы, что ел на завтрак.
– В Менкидоке никто не бывает.
– Люди бывают всюду, – возразил Киль. – Это одна из их очаровательных и необъяснимых особенностей. Услышав известие об огненном острове в море яда, кто-нибудь непременно построит корабль, чтобы отплыть туда и своими глазами наблюдать процесс собственного разрушения, пока горит корабль.
Гвенна с радостью бы поспорила, не будь Киль прав. Она знавала кеттрал из снайперов, решившегося взобраться на высочайшую вершину Костистых гор. Он мог бы долететь на птице, но такой способ ему не годился. Вернулся без двух пальцев и с отмороженным ухом, зато довольный.
– Адер говорила, что там живут люди. На северо-западном берегу.
– Может, несколько тысяч в десятке деревушек, – кивнул историк.
– А та… болезнь? Их она не… изменяет?
– Болезнь есть не везде. Она распространяется, но в некоторые области – на побережье, высоко в горы – пока не добралась.
– Сколько там чистой земли?
– Я не изучал этого вопроса. Возможно, десять сотых общей площади.
– То есть, – подытожила Гвенна, – континент в пять раз обширнее Эридрои почти целиком… как бы сказать?
– Испорчен, – предложил Киль. – Отравлен. Он прогнил.
– Прогнил…
Она поняла, что именно прогнившей чувствовала себя с тех пор, как Фром бросил ее в карцер. Не в фигуральном смысле – буквально гнилой, как слишком долго пролежавший на солнце плод. Все, что связывало ее воедино, распалось; все, чему полагалось быть крепким, – сердце, мышцы, разум – расплылось в кашу. Чтобы отвлечься от этой мысли, она снова уставилась на Киля.
– Зачем вы туда возвращаетесь?
– По просьбе императора.
– Врете. Вы все это затеяли. Вы подсунули ей карту и тот кодекс. Вы могли так устроить, чтобы экспедиция ушла без вас. Мы бы вернулись с птицами – или без, а вы бы отсиделись в безопасном месте.
– Нынешний Аннур кажется вам безопасным местом? – остро взглянул на нее историк.
– Безопаснее тех мест, где водятся свинопауки. Здесь меньше чудовищ. Меньше безумия.
– Я пришел к выводу, – ответил он, – что чудовища и безумие куда разнообразнее, нежели хочется думать людям.

* * *

«Заря», бесспорно, была величественна – громадное трехмачтовое судно с высокими надстройками на носу и корме. Выше ватерлинии все блестело маслом, полировкой, позолотой. Утренние лучи сверкали на стеклах кают – в кормовой надстройке разместились три жилые палубы. Гвенна даже со своего места – на гребне пригорка над гаванью – видела, что все канаты свернуты в бухты, каждая снасть такелажа туго натянута. Аккуратно подобранные паруса сияли безупречной чистотой, словно их никогда не распускали. На носу рвалась с бушприта женская фигура. В простертой вперед руке она сжимала меч – бронзовый, возможно позолоченный. И оружие выглядело безупречным, не выщербленным ни одним сражением.
– Вот, – объявил Паттик, – великолепнейший из кораблей Западного флота.
– И уж наверняка самый дорогой, – пробурчала Гвенна.
– А что не так? – слегка увял парень.
– Прежде всего, она набирает слишком много воды.
Это было сразу видно по форме корпуса и по нагромождению деревянных конструкций над ватерлинией.
– Это что значит?
– Значит, больше вероятность влипнуть в дерьмо. Напороться на риф или скалу. Продрать начищенное днище. Утонуть.
Паттик помрачнел, но Чо Лу покачал головой:
– «Заря» – славное судно. Она двадцать пять лет стерегла побережья Бреаты и Ниша. Указывала манджарским псам, где их место.
– Манджари сдерживал Гошанский договор, – возразила Гвенна. – А нишское и бреатанское побережья глубоководны и подробно нанесены на карту. Глубины в тех местах, куда собираемся мы, неизвестны. Карт с обозначениями глубин, течений и рифов не существует – ни единой.
– Если бы судно не подходило для нашей экспедиции, разве император бы его выбрала? – покачал головой Паттик.
В голосе парня звучала такая боль, словно разногласия между императором и одним из ее кеттрал не укладывались в его мозгу.
– Я императора не виню, – ответила Гвенна. – Подозреваю, что она предоставила выбор Джонону.
Легионеры озадаченно переглянулись.
– Джонону? – спросил, помолчав, Патрик.
– Первому адмиралу Джонону лем Джонону, – пояснила Гвенна. – Командует не только этой блестящей безделушкой, но и всем Западным флотом. И возглавляет нашу славную экспедицию.

* * *

Джонон лем Джонон как будто родился при высоких чинах, в мундире, с осанкой первого адмирала. Он стоял на юте, заложив руки за спину, вздернув подбородок, меряя взглядом палубу «Зари». Мундир без единого пятнышка, золотое шитье сияет, шляпа сидит с точно выверенным наклоном. Адмирал был на голову выше Гвенны, сплошные мышцы, заметные даже под одеждой, и, досадуя на себя за эту мысль, она подумала, что моряк прекрасен, как изваяние. Кожа темная с коричневым оттенком, волосы и подстриженная бородка – цвета ржавчины, глаза, как и у нее, зеленые. Он, пожалуй, был старше Гвенны, лет за сорок, но на его лице годы не оставили следов, обычных для кеттрал, – шрамов не было, оба уха на месте, нос не переломан. И зубы ровные, белые, блестящие.
Другого такого она сочла бы не солдатом, а придворным шаркуном, но молва дошла даже из-за океана. Джонон не сдался в битве при Эренце. Джонон, когда его корабль потопили, вплавь покрыл пять миль до берега. Джонон, взяв рыбацкую лодку, под покровом ночи на веслах вернулся к вражескому кораблю, выпустил из трюма своих людей, убил манджарского капитана и захватил судно. Если хоть в четверти слухов есть крупица истины, он – легенда, солдатский герой, он заслуживает восхищения кеттрал.
Похоже, восхищение осталось без взаимности. Лицо его под взглядом Гвенны сохраняло выражение сдержанной властности, но в запахе она различала презрение.
– Первый адмирал, – отсалютовала она. – Гвенна Шарп явилась.
Ей было непривычно отдавать честь (кеттрал этого не делали), но флотские придают жестам и условностям больше значения.
Джонон скользнул по ней взглядом, от макушки до сапог и обратно.
– Как же, как же. Бывшая кеттрал.
Адмирал почти не выделил голосом слова «бывшая», но Гвенна почувствовала, как краска бросилась ей в лицо – проклятие светлой кожи.
Она натянуто кивнула и снова отсалютовала – жалко, что ли!
– Приказом императора я подчиняюсь непосредственно вам.
– На борту этого корабля, – сдержанно заметил Джонон, – все подчиняются непосредственно мне.
Гвенна бросила взгляд на палубу. Среди тех, кого она видела, поровну было моряков и легионеров или морской пехоты.
– Позвольте спросить, сколько у вас людей?
Джонон поджал губы, задержал на ней взгляд и кивнул.
– Команду «Зари» составляют семьдесят восемь моряков и дюжина офицеров – острие Западного флота. Кроме них, мы приняли полный полк опытных легионеров.
В слове «опытных» ей послышалась опасная самоуверенность. Паттик и Чо Лу, при всей своей молодости, выглядели толковыми солдатами, но оборонять какую-нибудь крепостицу или выслеживать десяток-другой разбойников – далеко не то же самое, что исследовать неведомый материк (зараженный какой-то дрянью материк) без поддержки, без снабжения, в тысячах миль от всех и всего, что ты знал.
– Это ставит меня в затруднительное положение. – Адмирал снова с головы до ног оглядел Гвенну. – Все эти заслуженные солдаты, разумеется, мужчины. Как и мои матросы.
– Я не поставлю им этого в упрек, адмирал. – Она понимала, что не стоило этого говорить, но сказанного не вернешь. – Я знала множество мужчин, показавших себя превосходными солдатами.
– И, как я слышал, всех их погубили, – отрезал он.
Его слова даже не были особо ядовиты, но ударили, как кулак. Гвенна зажала рот ладонью, сдерживая не только ответ, но и подступившую рвоту.
Первый адмирал опустил ладонь ей на плечо:
– Позвольте мне говорить без обиняков. Кем бы вы ни были прежде – кеттрал, командир крыла, мастер подрывного дела, – все это позади. Вы провалились и лишились звания и власти. Будь вы из моих людей, я приказал бы ободрать вас плетью и бросить, опозоренную и голую, в ближайшем порту.
Он ждал. Гвенна до боли стиснула зубы. Видя, что ответа не последует, адмирал продолжал:
– Однако император, да воссияют дни ее жизни, предпочла путь милосердия пути правосудия, и потому вы здесь.
Гнев опалял Гвенну, горячо и страшно прожигал тело. Но когда огонь добрался до сердца, ничего не случилось – взрыва не произошло. Вместо того она ощутила огромную, почти невероятную тяжесть. Он говорил правду. Она здесь, потому что провинилась, страшно провинилась. Она бы почти обрадовалась, прикажи кто-то выпороть ее в кровь.
– Я служу императору и империи, – тихо проговорила она. – Как и вы.
– Полагаю, – кивнул Джонон, – вы стараетесь служить, но стараться не значит преуспеть. Вам следует знать, что мне пришлось выделить для вас отдельную каюту – помещение, которое в ином случае послужило бы для хранения провианта, оружия… всего того, что могло бы сохранить жизнь людям в трудном положении.
– В этом нет надобности, адмирал. С меня хватит и гамака наравне с солдатами и матросами. У кеттрал не отделяют мужчин от женщин.
– Кеттрал больше нет.
Гвенна проглотила резкий ответ. И это было правдой или близко к истине.
– Тем не менее, адмирал. Мне не нужна отдельная каюта. Я всю жизнь жила и упражнялась среди мужчин.
– Мне нет дела до вашей прежней жизни. Моя команда не привыкла к женщинам на борту. Большинство этих людей – хорошие люди. Но не все. В любом случае я не допущу, чтобы вы их отвлекали, нарушали порядок и подбивали на ослушание.
– Под «ослушанием» вы подразумеваете изнасилование?
Отвернувшись от адмирала, Гвенна оглядела корабль. Полно людей на палубе – драят, тянут, поднимают, укладывают. Одни тощие как веретено, другие здоровяки, способные взвалить на плечо бочку воды или черного рома. Кое-кто поднимал глаза, встречался с ней взглядом. Единственная женщина на борту не осталась без внимания. Она проследила, как они двигаются, как держатся. Втянула в себя воздух, разобралась в запахах: любопытства, решимости, похоти, злости. Такое напугало бы многих женщин, и они с благодарностью приняли бы от Джонона отдельную каюту. Она попыталась вообразить, что боится этих мужчин, – и не сумела. Может, по недостатку воображения.
– Вы ограничите свои передвижения каютой и командирской столовой, – отрубил Джонон. – Если поднимаетесь на палубу, то не дальше этой надстройки. За нарушение приказа вас высекут, как любого члена команды. Вам понятно?
Она повернулась к нему, перевела дыхание и кивнула:
– Да, первый адмирал, понятно.

10

Жители Домбанга тысячелетиями вбивали в илистое дно просмоленные столбы, укрепляли их против течения, пытались подняться над уровнем высочайших паводков, измышляли способы закрепить направления русел, словно стоило им прокопать поглубже, выстроить повыше или выложить бревнами побольше изменчивых водных пространств, и безопасность будет наконец обеспечена.
Глупость! Так оценивали их странную веру в неизменчивость вуо-тоны.
Они не пытались сдержать разливы Ширван ни сотнями тысяч деревянных свай, ни отводными рвами, мостами и надстройками. Удержать реку в русле не проще, чем удержать воду в открытой ладони. Порочна была сама идея города, а в основе этой идеи – всякое строительство. Может, где еще, в дальних краях, в почве было больше камня, чем грязной жижи, реки держались в берегах каменистых русел, а холмы не меняли места в одну ночь, – может, там и разумно было закладывать фундамент для строительства. В лабиринтах Дарованной страны человеку требовалось иное: то, что может двигаться вместе с течением и подниматься с приливом. Не здание, а лодка.
И вуо-тоны устроили свое селение на лодках – создали деревню, изменявшуюся согласно с сезонами и течениями, бросавшую якорь на неделю или на месяц – пока не наступала пора двигаться дальше.
Рук искал ее три дня.
Сначала он греб к югу от Белой скалы, обыскивал отмели на западе, потом завернул на север, поднимаясь против течения, пока не наткнулся на Привал Оби. В ежегодных миграциях вуо-тонов был свой порядок, но порядок – еще не карта. Когда следов не нашлось и в полумесяце озера у Привала, Рука стало донимать беспокойство – вроде мухи, которую ни прихлопнуть, ни отмахнуть.
В памяти булькали слова вестника в ошейнике: «Они уже в дельте». День угасал, наступала ночь, а он забирался все глубже в тростники, в застойные старицы, в которые не рисковали заходить сами вуо-тоны. За это время он должен был погибнуть десяток раз. Красный сновидец в сумерках укусил его в загривок – и впрыснул яд в кожу. Рук поймал паука, раздавил в кулаке и стал напряженно ждать, с содроганием предчувствуя растекание по жилам яда. Около полуночи он заплыл прямо в паутину пальца призрака и заработал десяток мучительных укусов. Вскоре после того какая-то проворная холодная тварь вонзила полный яда клык ему в запястье и плюхнулась через борт, не дав себя рассмотреть. Он каждый раз ощущал в себе ядовитое острие, яд жег, кипел, добираясь до сердца за время нескольких вздохов, но всегда некая прохладная сила поднималась ему навстречу, усмиряя отраву.
«Дар», называли такое вуо-тоны и смотрели на одаренных с завистливым трепетом. Дар богов.
И что с того, что Рук никогда не просил их даров. Что с того, что последние пятнадцать лет он жил им наперекор. Как видно, однажды дарованное уже не отнимут.
Наконец, под утро третьего дня, когда восход забелил восточный небосклон густым мутным светом, он проломил тростники, вышел на открытое место и увидел селение Вуо-тон. Рук помедлил, положил весло поперек бортов и, позволив каноэ скользить по предрассветной глади, озирал селение, бывшее когда-то его домом.
Вуо-тоны, в отличие от лодочников и корабельщиков Домбанга, строили свои суденышки исключительно из высокого камыша верхней дельты. Рук сидел молча, с липкими от пота спиной и грудью; последние капли стекали с лопасти весла. Все вернулось, вспомнилось: как рубил этот камыш большим тесаком, как стягивал его в снопы толщиной с его руку, бедро, туловище, туго окручивал жгутом, грузил вязанки на плот и, отталкиваясь шестом, возвращался в поселок, где вязальщики укладывали снопы в основание плавучих помостов или каркасы построенных на них шалашей.
«Только шалаши, – напомнил себе Рук, разглядывая постройки, – несправедливая оценка труда вязальщиков».
Да, дома вуо-тонов малы и непритязательны, но сработаны на совесть. Чистые линии камышовых вязанок, тщательно сплетенные циновки стен, затейливые узлы креплений, пожалуй, куда элегантнее сляпанных как попало кварталов Домбанга, где скрипучие подгнившие бревна нависают над каналами.
Устройство селения менялось раз от раза, но обычно вуо-тоны составляли из плотов (восьми или девяти десятков) круг, закрепляя их якорями по краю большого внутреннего пруда – почти как домбангцы, расставлявшие свайные домики вокруг площади или общего двора. По наружной стороне круга, привязанные так, что их легко было оттолкнуть в случае пожара, располагались кухонные плоты, где тростниковые вязанки были сверху обмазаны глиной. Рук уже разглядел в водянистом сером сиянии перебегавших с плота на плот ребятишек, но никто еще не растапливал печи и не разводил огня в очаге.
«И вообще дыма нет», – спохватился он.
Ни струйки от утреннего светильника, ни запаха, долетевшего с легким бризом.
Вуо-тоны таились даже в глубинах Омутов.

* * *

Пока он привязывал каноэ, ребятишки с соседних плотов уже разлетелись по всему селению, пронзительно возвещая, что кто-то – человек с вуо-тонской татуировкой на плечах, но с чистым лицом – вышел из тростника: идите, идите смотреть! Первыми сбежались другие дети: хлопали глазами, тыкали пальцами. К тому времени, как Рук шагнул из каноэ на длинный пустой плот причала, начали собираться старшие: мужчины и женщины, знакомые ему в лицо и, судя по взглядам, тоже его узнавшие.
Некоторые улыбались ему и даже махали рукой. Трок, старый приятель Рука по рыбалке, тело которого с возрастом стало пропорционально огромным ушам, ощерился в улыбке. А рядом с ним, чуть не вдвое меньше ростом, с обритой наголо головой, стояла черноволосая когда-то Льен Мак. Среди деревенских детей не было следопыта лучше нее – не считая Рука. Однажды она шесть миль гнала ягуара сквозь шипастые даронги северной части дельты. Теперь она взглянула на него непроницаемыми темными глазами и, подумавши, кивнула.
Не все оказались столь приветливы. Люди, в старые годы принимавшие его на своих плотах как гостя, сейчас смотрели с безмолвным презрением. Ножа или копья никто не обнажил, никто не нацелил на него стрелы, никто даже не погрозил пальцем, но он слышал шепотки, перелетавшие от одного к другому на манер звона фальшивой монеты. А потом их прорезал сердитый голос – Рук сразу узнал невидимого в толпе человека, хотя голос с возрастом стал ниже и грубее.
– Часовых за оплошность надо привязать к столбам на солнцепеке. Будь это новый налет…
Мужчина прорвался в первый ряд, увидел Рука и застыл как вкопанный.
В тростниках заверещал, заплакал, как ребенок, горзл.
– Удав, – поклонился Рук.
Тот не кивнул в ответ. Он вглядывался в пришельца, блестя темными глазами на изрезанном шрамами лице. И лениво вертел в пальцах короткое копьецо.
– Кха Лу, – наконец отозвался он.
Отозвался неожиданно тихо, с каменным спокойствием, если не равнодушием, но как при этом скривил губы!
– Меня зовут не так, – покачал головой Рук.
– Разве не так мы тебя назвали? – вскинул Удав обрубок брови. – Избранник богов!
– Меня давно так никто не называет.
Десятки людей смотрели на них молча, как смотрели на все их стычки пятнадцатью годами раньше.
– Зачем ты вернулся? – спросил наконец Удав. – Пока тебя не было, мы не строили бань, не набивали перин, даже для избранных богами.
– Я не ради бань ушел в Домбанг, – возразил Рук, – и не для того вернулся, чтобы переругиваться с тобой. Мы уже не дети.
Удав открыл было рот, потом покачал головой и сплюнул в неподвижную воду. Круги, расходясь все шире, растворились среди тростника.
– Зачем ты пришел?
Рук выдержал его обжигающий взгляд, затем обвел глазами собравшихся вуо-тонов.
– Мне нужно поговорить со свидетелем. Возможно, Дарованная страна под угрозой.
Удав, к его удивлению, ответил злым лающим смешком.
– Возможно? Почему, ты думаешь, мы стоим здесь, в Омутах?
Рук проглотил сразу десяток вопросов. Прилюдный допрос на деревенском причале едва ли обернется добром. Он, как в плащ, закутался в кротость.
– Отведешь меня к свидетелю?
– Ты предпочитаешь труп воину? – вздернул уголки губ Удав.
Горе клинком пронзило сердце.
– Он умер?
Вождь вуо-тонов был уже стар, когда Рук навсегда покинул селение, его темная кожа иссохла и покрылась морщинами, суставы скрипели – и все же в его единственном глазу было еще столько жизни…
– Близок к тому, – равнодушно бросил Удав. – Дело пары недель. Может, нескольких месяцев.
– Я должен с ним поговорить.
– Как срочно! Скажи, с каких это пор тебя так заботит покинутая тобой страна?
– Я плыву своим руслом.
– Ты сбежал!
Жаркая ярость окрасила лицо Удава в цвет крови. Гнев поднялся в ответ и в груди Рука.
«Прошу, богиня, помоги мне любить этого человека…»
Богиня молчала. В камышах всхлипывали горзлы.
На этом пропеченном солнцем плотике Руку показалось вдруг, что он не пробирался к вуо-тонам через текучий лабиринт, а шел назад, в собственное прошлое. Дни и ночи, дышавшие влажным зеленым зноем, скользящие за бортом копья тростника, голоса живых и умирающих созданий, молчание мертвых – все вошло в него сызнова, как горящий в жилах змеиный яд. Хлестнуло наотмашь солнце, заныли мышцы, зазвенела струной красота этих мест – всего три дня в дельте, и память тела проклюнулась, как из яйца, и клыкастая, когтистая часть его существа зашевелилась, разминая мышцы, испытывая силу. Потянулась к свету и теплу, желая прежнего: мяса и крови, чтобы утолить голод.
– Бежал? – тихо, шевельнув бровью, повторил он. – Нет.
Удав скривил губы:
– Погляди на себя. – Он ткнул в Рука пальцем. – Дряблые плечи, волдыри на ладонях. Ты ушел в город, потому что мягок телом.
Рук поднял ладонь, показав всем двойной прокол от змеиных зубов.
Невозмутимые вуо-тоны не ахают, но по толпе, словно ветер лизнул тихую воду, пробежал короткий вздох.
– Хозяйка танцев, – просто сказал Рук.
Удав скроил пренебрежительную усмешку:
– Так ты не только размяк, но стал глуп и нерасторопен.
– Я жив, – ответил Рук и улыбнулся – недоброй улыбкой. – Если ты не забыл, я воспитан вашими богами. Они растили меня с младенчества, и я, хотя поклоняюсь теперь другой госпоже, помню все, чему они меня учили.
– Помнишь, значит? – Удав сплюнул.
Голос звучал по-прежнему зло и вызывающе, но в глубине таилась новая нотка – давнее обиженное недоумение, большое и зубастое, как столетний крокодил. Жрец Эйры, расслышав эту нотку и распознав за ней смятение и боль, попытался бы проложить путь к миру. Так поступила бы Бьен. Так поступил бы и Рук – в другой день и в другом месте.
Но они были здесь и сейчас. Сколько ни молился, он не услышал в своем сердце голоса Эйры.
– Теперь я буду говорить со свидетелем.
Удав не сразу, но отступил с дороги, отвесив издевательский поклон на домбангский манер.
– Ступай. Говори. Он догнивает на крайнем с запада плоту. Пока вы с ним будете восхвалять друг друга, мы позаботимся об охране поселка.

* * *

В Домбанге верховные жрецы Трех жили в отдалении от тех, кого вели за собой, – кроме только Ванг Во, отказавшейся покидать Арену. Укрывшись за высокими храмовыми стенами, окруженные множеством услужливых приверженцев, они появлялись только для проведения обрядов, которые поддерживали гордость и стойкость горожан, после чего снова скрывались за тиковыми воротами. У вуо-тонов не было тиковых досок, и ворот не было. Хижина свидетеля плавала на западном конце поселка, не отмеченная ни девизами, ни гербами. Такая могла принадлежать кому угодно: молодому семейству, вязальщику, рыбаку – если бы не фиалки дельты, буйно цветущие в глиняных горшках перед входом.
Рук постоял молча, собрался с мыслями и шагнул на порог. Он один раз стукнул полой деревянной колотушкой.
Теплая тишина сочилась между связками тростника.
Он постучался еще раз, подождал, а потом снял кожаную петлю с крюков и, отворив дверь, вошел.
Его захлестнула густая мешанина запахов: бульон и пот, моча из неопорожненного горшка, сладкий трубочный дым и что-то плотное, густое и неуместное, в чем Рук заподозрил болезнь. Темнота висела здесь, словно отсыревшая тяжелая одежда на бельевой веревке. Он различил у самой двери глиняные кувшины, прислоненные к стене остроги, в глубине – смутные очертания корзин и там же, на подстилке у дальней стены красновато-черное свечение: свернувшегося, как ребенок, спящего.
Сзади шепотом хлопнула закрывшаяся дверь.
Рук подождал, пока не привыкнут глаза, и шагнул вперед, чтобы встать на колени у циновки.
Сквозь печной жар – слишком сильный, потому что в обычном тепле человеческого тела светилась лихорадка – он видел старческое лицо, сомкнутые веки здорового глаза, рубец пустой глазницы. Рот приоткрыт, с губы стекает ниточка слюны. Рук взял висевшую на краю кувшина у кровати тряпку и бережно стер ее.
– Свидетель, – тихо позвал он.
Старик нахмурился, дернулся во сне, неразборчиво забормотал.
– Свидетель, – так же тихо повторил Рук, тронув ладонью пылающий лоб. – Я вернулся.
Веки единственного глаза затрепетали, несколько отчаянных мгновений старик всматривался в темноту и наконец остановил взгляд на Руке.
– А, – сипло выговорил он и беспомощно улыбнулся. – Кха Лу… Ты не спешил с возвращением. Еще немного, и…
Хриплый влажный кашель ухватил его за грудки, ударил и отшвырнул навзничь на циновки. Свидетель слабо потянулся к тряпке в руке гостя, взял ее, сплюнул и, закрыв глаз, долго прерывисто дышал, прежде чем договорить:
– Ты мог меня и не застать.
Рук удобнее сел, скрестив ноги, перед тощим тюфяком.
За годы служения Эйре он не раз ухаживал за умирающими и знал, что их нужды так же различны, как их лица. Одним хотелось, чтобы их провожали в могилу шуткой, другие слепо, яростно отрицали смерть. Свидетель Вуо-тона никогда не прятал лица от жестокой правды.
– Что я могу сделать? – просто спросил Рук.
Он проверил кувшин – полон или почти полон. А вот миска рядом полупустая, на донышке остывший бульон.
– Принести тебе поесть? Рыбы? Сладкого тростника?
Старик оттопырил губы, будто плюнуть собрался.
– Трубку, – попросил он, указывая полку на стене.
– Дым вредит легким.
– Умирающему, Кха Лу, все во вред. Дай трубку.
Рук, кивнув, снял с полки блестящую трубку.
– Тростник в чашке, – слабо произнес свидетель. – Уголек в горшке.
Подготовить трубку недолго. Рук деревянными щипцами извлек из набитого песком горшка уголек, поднес к губам полую тростинку, втянул сладкий и едкий дым и передал трубку старику.
Свидетель неглубоко затянулся, выдохнул жидкое облачко дыма, выдавил слабое подобие улыбки и повернулся к Руку, зорко прищурив уцелевший глаз.
– Ты растолстел.
Рук подавился смешком.
– Я самый тощий жрец во всем храме.
– Жрецы… – пренебрежительно отмахнулся свидетель. – Они все жирные. Курениями и песнопениями жир из тела не вытопишь.
Он неожиданно ловко крутанул в руках трубку и чубуком ткнул Рука под ребра.
– Толстый, неповоротливый.
Глаза у него радостно блеснули. Впервые за всю жизнь свидетелю удалось пробить защиту Рука. Тот еще ребенком, особенно ребенком, обладал сверхъестественной способностью заранее видеть движение, предугадывать выпад человека с той же легкостью, с какой предвидел бросок змеи. Это не мешало свидетелю тыкать его всякий раз, стоило Руку отвернуться – за едой, в воде, с кормы каноэ… Как видно, старик и перед смертью не лишился двух неразлучных радостей – тяги к борьбе и гордости.
Но еще до следующего хрипящего вздоха взгляд у него потух.
– Это никуда не годится, Кха Лу.
– Я оставил это имя позади вместе с дельтой, – покачал головой Рук.
– Благосклонность богов не скинешь, как жилет, – сдавленно, словно кашлянул, усмехнулся свидетель.
– Я почти двадцать лет не видел Кем Анх и Ханг Лока.
– А эту свою богиню… Эйру? Ее ты когда в последний раз видел?
– Эйра не бродит по дельте, – пояснил Рук. – Ее сила не от…
Он не успел договорить: свидетель поймал его запястье и с лихорадочным усилием выкрутил руку – перевернул ладонью с запекшимися ранками змеиного укуса вверх и хмыкнул, убедившись, что не ошибся.
– Давно?
– Третьего дня. Около полудня.
– Другой на твоем месте уже протух бы.
Рук снова кивнул.
– И готов поспорить, ты до сих пор видишь сквозь тростники и сквозь стены.
– Только тепло, – тихо ответил Рук.
С ним одним, со свидетелем, он поделился своей тайной.
– Это сила, – проворчал тот. – Это дары богов. Теперь тебе понадобятся эти дары, Кха Лу.
– Зачем? – настороженно спросил Рук, уже предвидя грозный ответ.
– Нечто пришло в дельту, – ответил свидетель. – Нечто новое.
– Знаю. Вестники побывали и в городе.
– Я бы их вестниками не назвал, – нахмурился свидетель, – но я могу ошибаться. Вероятно, я слишком состарился и поглупел, чтобы понять их послание.
– Тот, с кем я говорил, нес что-то о Владыке, о каком-то Первом.
– Здешний вовсе не говорил. Мне кажется, они и не владеют речью.
– Они же люди? – опешил Рук. – Нагие красавцы в ошейниках?
Старик мрачно покачал головой:
– Не люди и уж точно не красавцы. Я бы попробовал объяснить, но проще тебе самому посмотреть. – Он, гримасничая, приподнялся на локте. – Помоги-ка мне встать.

* * *

В дельте обитали десятки разновидностей летучих мышей – камышовые и речные, рыжие, косматые, крошечные пушистые, размером с большой палец; парнозубые, кровопийцы и множество других, которых Рук не знал по имени. В сумерках они взлетали из камышей большими темными стаями, мутили последние лучи солнца, а иногда плотной тучей затмевали восходящую луну. Для глаз Рука их теплые мохнатые тельца оставляли в воздухе красные штрихи на черном; завитки и полоски остывающего тепла складывались в огромную, но недолговечную карту полета. Он всю жизнь за ними наблюдал – и ребенком, и позже, с крыши храма Эйры, где лежал в одиночестве или в обнимку с Бьен, провожая воздушных охотников взглядом.
Но увидеть то, что свисало с двух толстых деревянных столбов, поднимавшихся из воды в сотне-другой шагов от поселка, он оказался не готов.
У столбов кружили три каноэ вуо-тонов, в каждом по двое воинов с короткими луками или копьями. Никто из них не отвел взгляда от подвешенной между столбами твари, не оглянулся на выдвигающееся из камышей каноэ Рука. Словно не люди это были, не мужчины и женщины, а деревянные идолы, каких домбангцы вырезали на оконечностях опорных балок, отгоняя несчастье и злых духов; только, судя по тому, что висело перед ними, не вышло у них отогнать нечисть.
Незнакомая Руку высокая и худощавая женщина, не оборачиваясь, произнесла:
– Оно еще живо.
– Одних убить проще, других труднее, Лу Као, – ответил ей старик, сидевший на носу лодки Рука.
Лу Као метнула взгляд в его сторону.
– Прости, свидетель. Я ждала Удава.
– Он, надо думать, осматривает свои ловушки.
Она, кивнув, снова отвернулась к подвешенной твари.
Свидетель с прищуром разглядывал Рука.
– Стало быть, ты не таких называл «вестниками».
Рук, не в силах отвести глаз от страшного зрелища, медленно покачал головой.
Если то была летучая мышь, он таких еще не видывал. Обычные были не больше его ладони, а эта – выше него ростом, выше любого человека, девяти, если не десяти футов в высоту. Вуо-тоны пригвоздили распростертые крылья к двум столбам, пробив железными остриями костлявые, почти человеческие конечности, на которых держались перепонки. Так же были прибиты к столбам когтистые лапы, и распятый пленник судорожно корчился, бился, напрягая жгуты мышц под темной шерстью. Лицо его словно явилось из кошмара – гладкая, уродливо плоская морда поблескивала, как свежевыбритая щека. Тварь пыхтела широкими, уходящими прямо в череп ноздрями и щелкала клыками с палец длиной. А потом вдруг замерла, разглядывая Рука темными нелюдскими глазами.
Слюнявые челюсти медленно разошлись, и Рук не столько услышал, сколько ощутил вонзившуюся в ухо иглу неуловимо тонкого звука, обжигающую как лед, подобную трещине в разбивающемся сосуде. Он едва не схватился за нож. Привиделось, как он вгоняет клинок в грудь этой твари, проворачивает, рубит, пока от угрозы не останется и следа. Содрогнувшись, он усилием воли остался на месте.
– Что это? – спросил он.
– Мерзость, – сплюнула женщина.
– Загадка, – тихо поправил ее свидетель, – которую задал нам мир.
– Откуда такое?
– Удав изловил.
– Оно летает?
Старик кивнул.
– Летало, пока Удав не сломал ему крыло. – Он указал на жестоко вывернутую из сустава кость. – С этим нам повезло.
– С этим? – Рук развернулся, уставился на старика.
– Их было чуть не десяток, – объяснила женщина. – Налетели на деревню.
– Убили без малого тридцать человек, – подтвердил свидетель. – Со времени лягушачьего мора мы не теряли так много народу разом.
– Как? – резко спросил Рук.
Вуо-тоны, сильные и искусные охотники, справлялись с крокодилами и ягуарами. В дельте они были дома. Любой ребенок умел много дней прожить в одиночку, если случался при нем нож или гарпун. Лягушачий мор – другое дело, с заразой не сразишься, но эти…
– Они налетели до восхода луны в ненастную ночь. Сначала мы их услышали. Этот их… визг. Потом они стали хватать людей. Большей частью уносили в небо, выше, чем кружит болотный ястреб, и оттуда бросали. Кое-кого убили клыками. Укус у них ядовитый. Мы схватились за копья… – Свидетель покачал головой и договорил глухим от стыда голосом: – Я стал стар и нерасторопен.
– Одного ты убил, – возразила женщина.
Свидетель покачал головой:
– Слишком мало. Да и опоздал я. – Взгляд его уставился вдаль. – Это Удав построил людей, загнал всех под крыши, вынудил кхуанов…
– Кхуанов?
– Так мы их называем.
Рук помрачнел. Кхуанами назывались сказочные чудовища, о которых вуо-тоны рассказывали детям.
– Кхуаны из сказок похожи на ящериц. И их не бывает.
Свидетель устало ответил:
– Такое имя напоминает, что мы не все знаем о чудовищах. – Он покачал головой. – На земле они не так опасны.
Женщина крякнула, словно ее ударили в живот.
– Все равно опасны, – признал старик. – Они убили несколько наших в хижинах, но тут драка была скорее на равных. В конце концов мы загнали их, переломанных и в крови, и отдали в жертву Дарованной стране.
– Кроме этого.
– Я наделся что-нибудь от него узнать.
– Узнал?
Старик медленно покачал головой.

* * *

Пока Рук греб обратно к поселку, свидетель так ослаб, что едва мог сидеть. Упрямая решимость, что вывела его из дома, будто растаяла под жгучим солнцем. Он сгорбился, оперся локтями на иссохшие колени и так кашлял, что видно было, как ходят ходуном ребра под безрукавкой.
– Я дойду, – твердил он, пока Рук привязывал каноэ к его плоту, но Руку пришлось почти на себе нести его те несколько шагов, что отделяли лодку от хижины.
Вернувшись в домашний полумрак, старик упал на тростниковую подстилку, закрыл лицо узловатыми руками. Измученный новым приступом кашля, бессильно перекатился на бок, сплюнул в миску и вытянулся, со свистом втягивая воздух.
– Теперь, Кха Лу, ты видишь, почему боги призвали тебя обратно.
Рук помолчал.
Их давний спор желчью подступал к горлу.
«Они не боги и не звали меня. Те, кому вы поклоняетесь, хуже кхуанов. Вам не избавиться от чудовищ, пока вы живете в Дарованной стране».
Только на этот раз он и в себе самом ощущал нетерпение. Каково схватиться с этими тварями, испытать себя против них, ощутить на себе их когти, нанося смертельный удар?..
– Вы их победили, – сказал он, отгоняя видение. – Без меня справились.
– Это только… – с новым кашлем изо рта брызнула кровь. – Только начало.
– Этого ты знать не можешь.
– Войско, – прошептал свидетель. – Твой вестник сказал «войско».
– Я давно научился не верить словам, – покачал головой Рук.
Старик сверкнул на него глазом.
– Тогда зачем вернулся?
Непрошеный ответ рвался с языка: «Чтобы сражаться».
Рук вызвал в памяти статую Эйры. Он попытался представить лицо Бьен, неукротимую доброту ее глаз, но мог вспомнить только горящий ненавистью взгляд Удава.
«Я мог бы порвать его в клочья, – подумалось Руку. – Даже сейчас, таким, каким стал, я мог бы его уничтожить».
Он моргнул, уставившись на бьющие в щели стены солнечные лучи.
– Кем Анх избрала тебя, – бормотал свидетель. – Она вскормила тебя грудью. Она и Ханг Лок вплели свои дары в твои кровь и кость. Воспитали тебя как собственное дитя.
– Я не их дитя! – с невольной яростью выкрикнул Рук. – И не ваше, хоть и прожил здесь столько лет.
Свидетель не дрогнул.
– Мы не выбираем кем быть, Кха Лу.
– Я выбрал, – ответил он, – и выбираю. Я каждый день выбираю служение Эйре.
– Тогда почему, глядя на тебя, я вижу воина Дарованной страны?
– Потому что ты – старый упрямец, который даже при смерти никого не слушает.
К удивлению Рука, свидетель улыбнулся кривой, слюнявой улыбкой, открывшей пожелтевшие потрескавшиеся зубы.
– Думаешь, я умираю по своему выбору? – Он поднял слабую дрожащую руку к пустой глазнице. – Думаешь, по своему выбору я стал одноглазым? По своему выбору родился в Дарованной стране в определенное время? По своему выбору нашел тебя на речном берегу? Разве по моему выбору мое сердце переполняется гордостью за тебя? – Он покачал головой. – Нам только кажется, что мы выбираем, Кха Лу.
Рук сердито отдувался.
– Чего ты от меня хочешь? Кхуаны перебиты. Вы победили.
Слово оставило горечь на языке.
– Придут новые, хуже тех.
– А если я останусь? Я много лет не брал в руки копья. Я десятка шагов не проплыву.
– Что сталось с укусившей тебя хозяйкой танцев?
– Я ее убил.
– Чем?
Рук, помедлив, поднял правую ладонь, пошевелил пальцами.
Свидетель кивнул и улыбнулся.
– Нет, – замотал головой Рук, споря не столько с надеждами старика, сколько с собственной жаждой. – Ты забыл: до того она меня укусила. На моем месте другой был бы покойником.
– Но ты не другой, Кха Лу. Ты – это ты.
В хижине потемнело. Должно быть, облака задули солнце, перекрыли рвавшиеся в щель лучи. Где-то на западе зарокотал гром, и почти сразу по крыше и плотику застучали дождевые капли.
– А что же ваши боги? – спросил Рук. – Не они ли хранят Вуо-тон и Дарованную страну… сколько уже? От начала времен?
Свидетель помрачнел:
– Удав ходил искать богов. После налета.
– И что?
– Их нет.
– Потому что они непостоянны. – Давние воспоминания бурлили в нем мутной водой. – Они шатаются по всей Дарованной стане. Может, околачиваются на какой-нибудь южной отмели или охотятся на краю соленой воды.
– Так же решил и Удав. Он ждал их на острове у стены черепов.
– Сколько?
– Тридцать дней.
– Одну луну. Многие вуо-тоны за всю жизнь ни разу не видят своих богов.
Так оно и было, и все же под ложечкой у Рука стягивала холодные кольца тревога.
– Многие вуо-тоны не бывают на том острове, – возразил свидетель. – Когда я туда приходил, ждал не более двух дней, самое большее – три.
– Может, Удав им нравится меньше, чем ты.
Старик прикрыл глаза.
– С этим вашим давним соперничеством надо покончить.
– Я с ним пятнадцать лет как покончил. Уйдя из Дарованной страны.
– Но теперь вернулся, и вы должны объединить силы. Он не дурной человек, Кха Лу, просто гордый. Для такого яростного бойца тяжело вечно уступать другому в силе, в быстроте, быть вторым в глазах народа и богов.
– Видел я глаза народа, когда выходил из каноэ. Среди вуо-тонов меня победителем не числят.
– Если ты отыщешь богов…
– Я не знаю, как их отыскать.
– Тогда они тебя найдут.
– Я три дня искал поселок, – покачал головой Рук, – три дня обшаривал эту часть Дарованной страны. Если они хотели меня видеть, уже бы явились.
– Это меня и пугает, – поморщился свидетель.
– Не переживай. За Кем Анх и Ханг Лока бояться нечего. Ты знаешь, как они сражаются.
Еще одно воспоминание: вырванное из груди и протянутое к солнцу трепещущее сердце. Рев Ханг Лока… Маленького Рука накрыл тогда смешанный с тошнотой восторг.
Свидетель, перед которым не стояла эта картина, тронул пальцем пустую глазницу.
– Я с ними сражался, – заметил он.
– Значит, должен понимать, что им вскрыть этого нетопыря проще, чем тебе выпотрошить рыбу. Их невозможно убить.
– Твои мать с отцом одного убили.
– Мои мать с отцом… – Рук сбился, уставился в полумрак, качая головой. – Ты был мне отцом. Потом один жрец из храма, старый Уен. Он был мне отцом. У меня полдесятка отцов и матерей. И конечно, звери, которых вы зовете богами, тоже были мне отцом и матерью.
– А ты упорно зовешь их зверьми.
– Я с ними жил. Я знаю, что это правда.
– Не путай правду с маской, под которой она скрывается.
Рук, вдруг утомившись, снова покачал головой. После двух дней гребли через камыши в плечах и в спине поселилась усталость. Возвращение было глупостью. Даже если погибший вестник не солгал, если на дельту движется армия, если кхуаны и впрямь ее передовой отряд, что он может сделать? Удав возглавил вуо-тонов и справился, судя по рассказам, лучше Рука. Если надвигается война, жрецам Эйры хватит работы: отстраивать дома, питать голодные рты, принимать сирот. Он потому и покинул дельту, что счел это лучшим, чем закон зуба и когтя вуо-тонов и их богов.
Рук взял трубку свидетеля, набил и, прикурив от уголька, передал старику.
– Я люблю тебя, – сказал он.
После бушевавшего в нем звериного пыла эти слова принесли облегчение прохлады.
Свидетель не поднес трубки к губам.
– Нам не любовь нужна, – ответил он.
Рук наклонился и ласково поцеловал его в лоб.
– Тогда обратись к Удаву. Я теперь жрец Эйры и могу дать вам только любовь.

11

Гвенна с ужасом поняла, что каюта ей нравится. Нет, «нравится» – не то слово. Нечему было нравиться в этой полутемной каморке – три шага в длину, два в ширину, потолок над самой головой, – но она поймала себя на мысли, что на всем корабле ей приятнее всего находится именно здесь. Джонон лем Джонон открыто превратил ее в пленницу еще до начала экспедиции, и все равно она заметила, что предпочитает оставаться в каюте, одна. Головная боль не переставала, тяжесть давила сердце, и еще это чувство под ложечкой, то гложущее, то когтящее, – зубастая пустота выедала ее заживо. И гнев. Медленно закипающая ярость на Джонона лем Джонона, на Адер, на Домбанг, на себя и на весь мир. Все это никуда не девалось, но здесь, в полумраке каюты, хоть таить ничего не приходилось.
Она бы так и провела тут весь путь к южной оконечности Менкидока, не заявись к ней императорский историк. На второй или третий день пути – она не вела счета – он постучался в дверь. Гвенна подумывала не отзываться, подождать, пока ученый – она учуяла запах чернил – сам не уйдет. Только он бы не ушел. В этом Гвенна почему-то не сомневалась. Сделать вид, что не слышит, – он будет ждать, и все затянется еще дольше, поэтому после третьего стука она силком подняла себя на ноги и отворила дверь.
– Ну что?
Киль всмотрелся в полумрак.
– Можно мне войти?
– Входить особенно некуда, – равнодушно махнула рукой Гвенна, – но что есть, все ваше.
Историк шагнул за порог, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. «Заря» мягко покачивалась на ровной зыби, и Киль приспособился к движению судна так же легко, как она сама.
– Мои источники утверждают, – заговорил историк, – что вы удержали Андт-Кил в противостоянии с ургулами, когда вам было восемнадцать лет.
– Его удержал Ран ил Торнья, – мотнула головой Гвенна.
– Ил Торнья опоздал к началу сражения. До него командовали вы. С несколькими сотнями необученных лесорубов отбивали все ургульские племена.
Она взглянула ему в глаза:
– А знаете, что сталось с большинством тех лесорубов?
Ее накрыло воспоминание: пылающие острова, горящие мосты, повсюду ургулы с их ужасным нечленораздельным воем.
– Их перебили. Многих застрелили. Ургульские луки беспощадны. – Она говорила небрежно, но слышала, что голос готов сорваться; стоит заговорить чуть громче или чуть быстрее, и треснет. – Многих насадили на копья. Был там один старый дурак – я не сумела вытащить его из дома, заставить отойти за реку. Ургулы привязали его за руки за ноги к лошадям и разорвали. Знаете, что я делала в это время?
Историк молчал, и она ответила за него:
– Ничего.
– В сражении за Андт-Кил мы победили, – подал он наконец голос.
– Только не те, кто пал с ургульской сталью в горле.
– Не бывает сражений без потерь.
– Слова драного историка, – чуть не сплюнула Гвенна. – Пальцы в чернилах, и ни разу не выбирался из-за стола посмотреть на изрубленные тела.
Ее вдруг пробрала дрожь, сердце пустилось вскачь, дыхание обожгло грудь.
– Видал я изрубленные тела, – спокойно ответил историк, бросив взгляд на свои изувеченные ладони. – Бывало, и сам рубил.
Гвенна уставилась на него, на кружево шрамов по коже. Она ни хрена не знала об этом человеке, но ясно было – если только гнев не застил глаза, – что он не за письменным столом жизнь провел.
– Кто вы, драть вас, такой? – устало спросила она, разом остыв.
– Вопрос поставлен неправильно, – покачал он головой.
– Как хочу, так и ставлю.
– Следовало бы спросить, кто вы? – заметил он, пропустив грубость мимо ушей.
– Это вы и так знаете.
– Думал, что знаю. Бесспорно, я достаточно о вас писал, Гвенна Шарп. И полагал, будто кое-что понял.
– Да ну? И что же?
– Например, я думал, вы не из тех, кто позволит гноить себя в корабельной каюте.
– Отвалите.
– Я полагал, вы не из тех, кого мир сумеет сломать. Умереть вы, конечно, можете. И проиграть. Очень зрелищно проиграть. Но я никак не ожидал, что вы сдадитесь. – Он склонил голову к плечу. – Должен признаться, я удивлен.
– Я не сдавалась, – прорычала она. – Меня разжаловала сама император! Я больше не кеттрал.
– В мире полно людей, помимо кеттрал. Огромное большинство их не прячется круглые сутки в темной комнате.
– И я не прячусь, сукин вы сын. Джонон запретил мне выходить на палубу.
– Тогда, конечно, вам ничего другого не остается. – Он, пожав плечами, повернулся к двери.
– Мы посреди моря Призраков – здесь делать нечего.
Киль поджал губы и прищурился в темноту.
– Мне придется переписать один абзац.
– Это вы о чем?
Он уставился в угол, по памяти цитируя текст:
– «Гвенна Шарп не была самой искусной среди кеттрал. Даже в ее крыле были бойцы сильнее, лучники метче, тактики предусмотрительней. Что выделяло Шарп среди других, делало ее подлинным командиром крыла, – это ее неукротимое сердце».
Она уставилась на закрывшуюся за ним дверь.
Неукротимое сердце…
Она закрыла глаза, прислушиваясь к биению в груди – запинающемуся, робкому, словно признавший поражение пленник.
«Шарп выделяло ее неукротимое сердце…»
Было ли оно таким когда-нибудь?
Гвенна вспомнила себя на баррикадах Андт-Кила. Вот она бросает вызов в лицо наступающим ургулам, вот ныряет в реку, чтобы подорвать затор, в уверенности, что на том ей и конец. Она вспомнила тогдашний восторг, и ужас, и угрюмую решимость, гнавшую ее вперед. Она вспомнила. Но, заглядывая в себя теперь, находила только клочки, осколки прежних чувств – груду бесполезного ржавого хлама. Историк в своей книге описывал не ее – другую, незнакомую женщину.
Вопрос: что бы сделала на ее месте та незнакомка?
Она медленно стянула с себя шерстяной плащ и растянулась на полу. Болело все: колени, плечи – словно все полученные в жизни раны, порезы, растяжения разом вернулись ее донимать. Она легла ничком, уткнулась в доски половиц. Чего бы ей хотелось, это так и лежать, но женщина из хроник Киля поступила бы иначе. Даже запертая в каюте, та несчастная сука не дала бы себе размякнуть. И Гвенна, преодолевая боль, уперлась ладонями в пол, подняла в планке прямое тело. Женщина из истории Киля часто повторяла это упражнение и однажды продержалась в нем до счета десять тысяч.
Дрожа, глотая слезы, Гвенна Шарп начала отсчет.

* * *

От упражнений легче не стало, но теперь хоть нашлось на что списать боль. Боль перетруженных мышц была привычна и, если не давать себе пощады, могла оттеснить другую, новую и глубокую, которой Гвенна не умела ни оправдать, ни объяснить.
Бег и плавание, разумеется, исключались, значит оставались тысячи отжиманий. И тысячи подъемов корпуса. Она держала планку, считая до бесконечности. Поначалу не покидала каюты, но здесь для настоящей разминки было тесно, и через несколько дней Гвенна выбралась на ют.
Она почти забыла, как ярко сияет солнце, и постояла немного, моргая, пока соленый ветер трепал волосы. Потом глубоко втянула морской воздух и на долю мгновения, на малую долю удара сердца снова ощутила себя собой – человеком, которого радует качание палубы под ногами и сила собственного тела. Потом она опустила взгляд и увидела внизу Чо Лу. Не его вина, что его дед явился в Аннур из Домбанга – если на то пошло, и дед ни в чем не виноват, – но парень напомнил ей город и людей, которых она там убила или оставила на смерть. Она уже отворачивалась, решив возвратиться в каюту, когда ее остановил голос первого адмирала.
– Будь вы моим офицером, я приказал бы высечь вас за появление на палубе в таком виде.
Он говорил ровным, трезвым тоном, но слова поначалу показались ей бессмыслицей. Какой еще вид? Потом она оглядела себя – мятую форму, которую не снимала с самого выхода из порта, грязь в складках ладоней. Она не мылась. Говорила себе, будто из-за запрета покидать каюту, а на самом деле не видела смысла. Разбитого вдребезги не склеишь, оттирая рожу, так что не стоит и стараться.
Она приказала себе выпрямить спину и медленно повернулась лицом к Джонону лем Джонону.
Ей снова подумалось, что он выглядит не столько адмиралом, сколько актером, много дней репетировавшим его роль: блестящие пуговицы, золотое шитье, тщательно вычищенный мундир, короткая стрижка, квадратный подбородок, блеск белых зубов. Только презрительная усмешка казалась не на месте.
– Прошу прощения, адмирал, – сказал она. – Я упражнялась…
Она запнулась. Это прозвучало смешно.
– Упражнялись…
И ответ был холодным, бесстрастным, но от него тянуло презрением.
Моряки на палубе занимались своими делами, но Гвенна чувствовала на себе их взгляды. Под тяжестью этих взглядов ее тянуло съежиться.
– Я слышал, что кеттрал вдвое сильнее среднего мужчины, – раздался за спиной голос Киля.
– Я не кеттрал, – ответила она, – и не мужчина.
– Тем не менее мне любопытно, – сказал историк.
Она машинально покачала головой. Однако Джонон взглянул на нее внимательней.
– Полезно было бы, – задумчиво протянул он, – раз и навсегда покончить с небылицами о непобедимости кеттрал.
– Кеттрал можно победить.
– Знаю, – ответил он, – но на этом корабле все росли на сказках о неодолимых воинах империи. Для них было бы поучительно узреть правду.
Поразмыслив, адмирал обернулся к молодому голому по пояс моряку, сворачивавшему канат в нескольких шагах от него и старательно прятавшему глаза.
– Рабан, – подозвал адмирал, – поди сюда.
Моряк, бросив канат, встал навытяжку.
Он был тощ как жердь, но под кожей просматривались жгуты мускулов, худые руки распирала внутренняя сила, на спине мышцы треугольником сходились к тонкой талии. Если бывают люди, уродившиеся, чтобы карабкаться по вантам, Рабан был из таких.
– Как насчет состязания, Рабан? – предложил адмирал.
Тот заморгал.
– Как скажете, капитан. – Моряк неуклюже поклонился.
– Наперегонки. – Джонон указал на мачту у себя за спиной. – До топа. Ты против… – Он кивнул на Гвенну. – …Как бы она теперь ни называлась.
Никто на юте больше не притворялся, будто занят работой. Почти все смотрели на своего капитана; на Гвенну косились будто бы невзначай. Даже на средней палубе заметили суету на корме и оторвались от дела, присматриваясь.
– Ни к чему… – возразила Гвенна.
Джонон взмахом руки заставил ее замолчать.
– Вы с Рабаном наперегонки поднимаетесь на мачту. Если победит он, я удваиваю ему жалованье на время плавания.
Глаза у Рабана стали как тарелки. Адмирал сулил ему богатство за один подъем.
– Если побеждаете вы, Гвенна Шарп, весь корабль в вашем распоряжении.
Не нужен ей был весь корабль. Ей и на палубу-то, под обстрел взглядов, неохота было выходить, но адмирала ее желания явно не волновали. Он улыбался ей, и пахло от него сейчас чистым самодовольством.
Моряк, бросив на нее опасливый взгляд, снова повернулся к Джонону:
– Какие правила, капитан?
– Никаких, – покачал головой адмирал.
«Прямо как в жизни», – мельком подумалось Гвенне.
Восходящее солнце блестело на шитье адмиральского мундира.
– Начали, – скомандовал тот.
Рабан метнулся к протянутым от палубы вантам и повис на них, когда Гвенна еще и шагу не сделала. На несколько ударов сердца она попросту замерла. Она казалась себе тяжелой и потухшей, неготовой. Гонка по такелажу ничего не изменит. Не заставит ни Джонона, ни остальных ее уважать. И не вернет уважения к себе. И тут до нее долетел снизу обрывок разговора, всего несколько слов: «Хорошенькая сучка, но какой из нее, дери ее конь, солдат…» – и хоть на несколько мгновений она снова стала бойцом из исторических хроник.
Гвенна повисла под вантами, перебирая выбленки руками и не давая труда ногам найти опору. Естественно, так труднее, зато быстрее, и на первую рею она выбралась, когда Рабана еще можно было достать рукой. Он взглянул вниз, остолбенел, увидев, как она выбирается на перекладину, и азартней прежнего рванул вверх.
Палуба «Зари» взорвалась хором подначек и победных криков. Ей вспомнилась арена на Островах, куда под конец дня кеттрал сходились полюбоваться, как кадеты в кровь избивают друг друга. Гвенна тогда научилась не замечать шума, сосредотачиваться на противнике, и теперь, поднимаясь, чувствовала, как звук проваливается вниз, словно стоило задвигаться побыстрее, взобраться повыше, и она вырвется из его волны. Плечи и предплечья загорелись. Она подтягивалась на верхние снасти, и палуба уходила вниз, корабль сжимался, океан все шире раскидывался во все стороны.
На полпути к третьей рее, пожалуй в пяти шагах от топа мачты, она поравнялась со ступнями Рабана. Моряк почувствовал ее приближение, ухватился покрепче и лягнул пяткой. Удар пришелся по голове вскользь, не оглушил и не сбил вниз, но Рабан только разошелся. Он снова и снова колотил цеплявшуюся за снасти соперницу ногой. Мишень у него была маловата – он большей частью попадал по ушам или по плечам, – но с нескольких попыток нацелился прямо в лицо. Хрустнул нос, кровь хлынула на губы, потом пришла боль.
Что-то у нее внутри сорвалось от этой боли.
При следующем ударе она подтянулась и ухватила Рабана за лодыжку. Это следовало бы сделать раньше, да голова плохо работала. Моряк дернулся, вырываясь, но Гвенна держала крепко. Одной рукой достав до его бедра, а другой вцепившись в ванты, она потянулась, ухватилась за его веревочный пояс, повернулась к нему спиной, вслепую нашарила пояс другой рукой, свесив ноги в пустоту.
Рабан сдавленно простонал. Тугой пояс, вместо того чтобы съехать вниз, врезался ему в живот. К тому же он теперь держал на усталых руках двойной вес – свой и ее. Повисшая на нем Гвенна взглянула вниз. На такой высоте каждый крен корабля выносил их за борт. Упади сейчас – долго будешь лететь в серо-голубую зыбь. При таком падении можно выжить, если повезет. Она не чувствовала себя особенно везучей.
– Не могу!.. – выдохнул Рабан.
Договорить у него не хватило дыхания. Гвенна чувствовала, как он сползает вниз, как паника испаряет его гордость и решимость.
Ухватившись крепче прежнего, она вскинула ноги, качнулась и повисла вниз головой. Сгибом колена обхватила моряка за горло, замкнула треугольник другой ногой и надавила. Рабан дергался, цеплялся за нее, но она оттолкнулась подальше. На миг, перехватываясь с пояса на снасти, повисла на одних зацепленных за его шею ногах. Потом рука поймала выбленку, и делу конец. Он уже задыхался, обвисал на веревках. Теперь можно было отпустить – он бы свалился, может быть, сломал бы себе спину о нижнюю рею и рухнул в воду. Или можно было удерживать захват, пока он не сорвется, и сломать ему шею.
Оба способа хороши.
Палуба под ней взревела в один голос.
Возможно, паруса и снасти мешали разглядеть, что происходит, но все видели: двое сцепились, превратив гонку в борьбу за жизнь. Только они не знали, что борьба уже окончена. Гвенна улыбнулась, почуяв запах мочи и паники. Вдруг это сочетание запахов напомнило ей возвращение из Домбанга в карцере «Льва Аннура», и жажда победы сошла с нее, содранная отвращением. Подтянувшись вверх, она снова поймала Рабана за пояс и расцепила ноги. Лишившись опоры на его шею, ноги повисли. Потом сорвался Рабан. Его вес потянул Гвенну внизу, чуть не вывернув плечевой сустав. Она поморщилась, повиснув на одной руке и удерживая другой обмякшего парня. Все будто замерло: наклонивший мачты над океаном корабль, болтающаяся на выбленке Гвенна, оттягивающий ей руку соперник. А потом мир снова пришел в движение, мачта выпрямилась, качнув Гвенну с моряком к вантам. Она укрепилась ногами и встряхнула парня.
– Очнись.
Он вздрогнул, задергал руками, как марионетка на ниточках. Потом распахнул веки.
– Где… – Он ошарашенно озирался. – Что?
– Держись, – приказала Гвенна.
Молодой моряк бессознательно вцепился в такелаж.
– А теперь полезай, – велела она.
Видно было, как вместе с кровью в его мозг вливается понимание.
– Гонка… – заговорил он.
– Гонке конец. Ты победил. – Она кивнула на вершину мачты. – Давай заканчивай.
Он в ужасе и смятении уставился на нее:
– Почему?
– Хрен его знает. – Она вдруг ощутила глубочайшую усталость; болело все: плечи, изодранные ладони. – Полезай, и все тут.
Может, кто-то и разглядел что-то с палубы сквозь огромные развернутые паруса, но все произошло слишком быстро, чтобы разобраться. Для большинства эта выглядело как яростная схватка, из которой Рабан вышел победителем. Джонон доказал свое: сказочные кеттрал не круче простого моряка, – и может быть, теперь адмирал оставит ее в покое.
Пока Рабан преодолевал последние футы до верхушки мачты, Гвенна, зацепившись локтем за растяжку, смотрела вдаль. После долгих дней в полутьме каюты мир выглядел ослепительно просторным, небо – слишком ярким, а море – слишком темным. Она разглядывала все это с качающегося туда-сюда, туда-сюда корабля, смотрела и смотрела, и все смотрела, когда из-за края света показалась мачта с флагом манджарского корабля.

12

– Вы – монах хин.
Распорядитель первого ранга Юмель произнес это без усмешки и вообще без всякого выражения. Он был весь серый – серое лицо, и редкие волосы с залысиной, и зубы. Акйилу представлялось, что, объяви он себя самим Пустым Богом, этот человек не изменился бы в лице.
– Последний хин Ашк-лана, – отозвался он.
Министр и глазом не моргнул. Как знать, может, эта способность – не моргать в ответ на самые невероятные заявления – и вознесла его до первого ранга. Распорядители третьего и второго рангов куда откровенней выражали недоверие. А распорядитель назначений четвертого ранга чуть не захлебнулся чаем.
– Последний хин Ашк-лана, – повторил Юмель (и слова его звучали серо).
– И друг императора. Кадена уй-Малкениана.
Юмель, будто от большого смущения, потупил глаза.
– Император Аннура – Адер уй-Малкениан, да воссияют дни ее жизни.
– Мне это известно, – согласился Акйил. – Я пришел рассказать ей о брате. У меня от него послание.
– Каден уй-Малкениан уже пять лет лежит в гробнице.
– И послание давнее, – простодушно улыбнулся ему Акйил.
Распорядитель нахмурился, рассматривая лежащую перед ним пухлую учетную книгу. В помещении царил безупречный порядок. Глянуть не на что, не считая стен красного дерева с окошком на старый клен, толстой книги, стола и самого Юмеля. Может, его вознесла до первого ранга не скрытность, а умение тянуть время. Может, он, замучив просителей скукой, раз и навсегда отбивал у них охоту обращаться к императору.
– Позволительно ли мне, – спросил наконец распорядитель, – рассчитывать, что императору знакомо ваше имя?
– Каден мог обо мне упомянуть.
Хотя это вряд ли. Когда империя рвала себя на части, Акйил сидел в жопе мира, но и туда дошли слухи, что Каден с Адер очутились по разные стороны разлома. Рассказывали, что Адер только тогда явилась в столицу и примкнула к брату, когда империя захлебнулась в войнах. Акйил с трудом представлял, чтобы в их разговор – или в один из разговоров – замешалось его имя. «Был у меня в монастыре приятель. Маленький воришка из Ароматного квартала. Тот еще плут…» Чем больше думаешь, тем невероятней это кажется.
Юмель перевернул страницу пухлого тома, за ней еще и еще одну и неспешно покачал головой.
– Вы, конечно, понимаете, что у императора, да воссияют дни ее жизни, мириады дел.
– С одним из них я мог бы ей помочь.
Не сказать чтобы распорядитель первого ранга просветлел, но положительно – стал чуточку менее серым.
– Приношения можете оставить у меня, – сказал он. – Заверяю вас, что они будут представлены императору.
Акйил покачал головой и легонько постучал себя по лбу.
– Все, что я принес, здесь.
– А, послание… – Юмель снова помрачнел. – От Кадена уй-Малкениана.
– Послание и предложение.
– Предложение… Не сомневаюсь, весьма заманчивое. Могу я осведомиться, какого рода предложение?
Акйил колебался. Он думал придержать это для императора, но, если его не допустят до разговора, какой толк молчать?
– Я знаю про кента.
Один из умиалов Акйила в Ашк-лане месяц за месяцем заставлял его рисовать листья. Тысячи листьев. Каждый раз, как ученик заканчивал рисунок, монах повторял: «Видишь теперь? Не существует листа вообще. Есть только этот лист. И этот. И этот». Акйила так и тянуло врезать мучителю по шее, но тот монах будто не замечал этого.
Покончив с листьями, он отправил ученика наблюдать, как тает снег.
«Мир меняется, – говорил монах, сидя рядом с ним. – Узришь перемены – узришь и мир».
И сейчас Акйил через безупречно гладкий стол наблюдал за распорядителем первого ранга, как за таянием снега.
В его лице ничто не дрогнуло. С тем же успехом Акйил мог бы заявить, что знает про яблоки. И в глазах распорядителя стояла та же серая скука, но что-то переменилось. Вот этот постукивающий палец. Быстрое, беззвучное, почти незаметное движение, но, пока Акйил не заговорил о кента, палец был совершенно неподвижен. И задышал Юмель чаще – не особенно, но чаще. И зрачки сузились.
– Так вы знаете о кента, – улыбнулся Акйил. – Получается, император вам о них говорила. И просила поджидать кого-то вроде меня.
– Кента, – покачал головой распорядитель. – Боюсь, это наименование мне незнакомо.
– А вот и знакомо, – подмигнул Акйил.
Юмель закрыл книгу и отложил перо.
– Что вы сообщите императору, да воссияют дни ее жизни, об этих кента? В том маловероятном случае, если она удостоит вас аудиенции.
– В этом маловероятном случае, – усмехнулся Акйил, – я бы сказал ей, что умею ими пользоваться. Что никто другой не умеет. И что я могу научить ее.

* * *

В монастыре Каден подолгу рассказывал про зал Тысячи Деревьев: о его размерах и красотах, о его истории и величии. Для Акйила, сироты, полжизни прожившего в трущобах, а другую половину – в каменной пустыне Ашк-лана, рассказы эти звучали как мифы. И потому он малость рассердился, не попав в сказочный зал.
«Зря явился в балахоне, – думал он. – Надо было украсть что-нибудь понаряднее».
Мало того, что его направили не в зал Тысячи Деревьев, так еще эдолийцы – каменноликие воины, похожие скорее не на людей, а на бронированных медведей, – как нарочно, выбирали самую незаметную дорогу, вели его через лабиринт двориков и коридоров, то наружу, то внутрь и снова наружу, виляя между храмами и изящными строениями, через мосты, под мостами, пока не оказались перед скромной деревянной дверкой в ничем не примечательной каменной стене совершенно неинтересного длинного и низкого здания, немножко напоминавшего конюшню.
– Сюда? – поднял брови Акйил.
Меньший из пары стражников («меньший» – понятие весьма относительное) не ответил. Вместо этого он постучал – три раза и, выждав время, четвертый. Дверь распахнулась. За ней ждали еще двое готовых обнажить мечи гвардейцев.
– Привет. – Акйил поклонился каждому. – Привет.
Один из стражников с угрюмой миной могильщика сделал ему знак рукой в латной перчатке.
– Раздевайся.
– Прошу прощения? – вскинул бровь Акйил.
– Снимай балахон, пока мы сами не сняли.
Каден ничего не говорил про раздевание в какой-то темной комнатушке перед незнакомой солдатней, но ведь Кадену, сыну императора, надо думать, раздеваться и не приходилось. Холодная рука из детства на миг протянулась к Акйилу, схватила его. Были у него в квартале друзья, которые, побывав в таких вот комнатках, возвращались сами не свои. А кое-кто и не возвращался.
Он сделал вдох, успокаивая дыхание и сердце.
«Чтобы увидеть мир, надо смотреть мимо своего сознания».
На лицах солдат не было похоти, жадного нетерпения, стыда – ничего такого, что он ожидал бы увидеть, если бы его заманили сюда, чтобы изнасиловать. Вместо того в глазах стояло жесткое недоверие ко всем на свете, включая Акйила. Особенно Акйила. Их главный, не снимая ладони с рукояти меча, подался назад, словно готовился встретить удар.
Акйил позволил себе улыбнуться.
– Конечно. – Стянув через голову свое грубое одеяние, он протянул его солдату. – Честное слово, при мне нет ничего острого.
Как видно, эдолийцы не слишком полагались на слова.
Оставив голого Акйила в окружении соратников, один из гвардейцев по ниточке перебрал его одежду, особое внимание обращая на швы, подол и складки ткани там, где капюшон крепился к плечам. Удовлетворившись осмотром, он вернул Акйилу балахон, дал ему одеться и открыл дверь в дальнем конце комнаты.
Чувствуя на себе его пристальный взгляд, Акйил шагнул мимо стражника в маленький отгороженный сад. Здесь, в отличие от всего Рассветного дворца, все было по росту человеку. Ручеек, протекая под одной стеной, описывал ленивую дугу и уходил под другую. По невысоким подпоркам вился цветущий плющ. Отбрасывал прозрачную тень клен с яркой, как солнце, рыжей листвой. Здесь не было ни солдат, ни знамен. И статуй не было. И придворных, и дворцовой стражи, и гонгов. Иными словами, ничего, что ожидал увидеть Акйил. Просто стоял на посыпанной щебнем площадке деревянный столик на козлах – в Ашк-лане на таком мог заниматься рассадой садовник. Все в этом садике было обычным, естественным.
Кроме, конечно, стоявшей за столом женщины.
– На колени! – рыкнул один из эдолийцев.
На плечо Акйилу легла тяжелая рука, пригнула к земле.
Щебень впился ему в суставы. Прямо перед собой Акйил заметил три холмика муравейников и стал смотреть, как мураши тащат к себе дохлого паука. Если император со своими громилами решили, что его можно таким образом выбить из равновесия, так они ошиблись. В Ашк-лане он целыми днями, неделями, месяцами торчал на коленях под снегом, под дождем или на пронзительном осеннем ветру; отмораживал себе яйца, изучая перелетных птиц, движение облаков или формы выветривания скал. Правда, как происходит выветривание, он так ни разу и не разглядел. И все же… если это игра на терпение, Акйил готов был терпеть очень долго.
– Вы знали моего брата, – наконец подала голос император.
Она говорила рассеянно и равнодушно, как бы не слишком замечая его присутствие. Играла роль, конечно. Отлично играла, но он и не ждал любительской игры.
Акйил, не поднимая глаз, кивнул.
– Расскажите мне о нем.
Проверка. Каждый мог бы раздобыть истрепанный балахон, и ни для кого не тайна, что наследник Нетесаного трона обучался у хин. Акйил сильно удивился бы, окажись он первым, кто набивался в знакомцы брата императора. Его история, хоть и реальная, не делалась от того правдоподобнее.
«Вот тебе урок о том, – подумал он, – чего стоят вымысел и правда».
– Он не любил варенья, – наконец отозвался Акйил.
– Я думала, ваши монахи питались кореньями и жидкой кашей.
– Монахи, – кивнул Акйил, – большие охотники до кореньев. Но под конец лета в долине внизу поспевали ягоды синики. Хью и еще кое-кто варили варенье. Так себе варенье, надо сказать, но вкуснее всего, чем кормили в Ашк-лане. Я как-то стянул целый горшок, спрятал у себя…
– Не понимаю, какое отношение это имеет к моему брату, – поторопила император.
– Каден его терпеть не мог. Вроде как оно слишком вязкое и пальцы от него склеиваются. Я ему говорил, что он чокнутый – отказываться от единственного лакомства, какое найдешь в этом Шаэлевом монастыре, только когда он кого слушал?
Император не отвечала. Где-то в глубине дворца гонги начали отзванивать середину утра. И только когда они смолкли и замер последний отзвук, Адер снова заговорила.
– Я ожидала, что вы выберете в доказательство тайну важнее. Некое великое откровение.
Акйил пожал плечами. Во всяком случае, попытался. Не так это просто, когда ладонь эдолийца грозит раздробить плечо в кашу.
– Разум ничего не знает, – ответил он (эта древняя премудрость хин всегда его раздражала; ладно, зато сейчас пригодилась). – Любовь живет в ладонях, в глазах, на языке.
– Очень похоже на болтовню моего брата, – фыркнула император.
– Нас, ваше сияние, воспитал один орден болтунов.
Смешок у Адер вышел невеселый.
– Брант, Хугель, оставьте нас.
– Ваше сияние… – возразил было гвардеец.
– Если все выполнили свои обязанности как должно, – оборвала император, – его с первого шага во дворец уже десять раз обыскали.
– И с похвальным тщанием, – вставил Акйил.
Хугель – или, может быть, Брант – басом пророкотал:
– Убить можно и без оружия.
– Если он меня убьет, надеюсь, ваша месть будет страшна. А до тех пор, также надеюсь, вы будете выполнять мои распоряжения.
Железная рука отпустила плечо Акйила.
Шаги удалились, с глухим стуком захлопнулась деревянная дверь. Щелкнула задвижка.
Акйил остался на коленях и не поднял глаз. Каден никогда не требовал императорских почестей, но Кадена-то воспитали монахи. А эта выросла здесь, во дворце, среди тысячи слуг и рабов. Как знать, не причислили ли его с первого шага за ворота к этим низшим разрядам подданных.
– Акйил, родовое имя неизвестно, из Ароматного квартала Аннура, – проговорила Адер.
Так, значит, Каден о нем рассказывал. Это упрощает дело.
– Ваше сияние…
– Вы можете встать.
Он медленно разогнул намятые щебенкой колени, взглянул в глаза императору и улыбнулся самой обаятельной улыбкой.
Адер уй-Малкениан на нее не ответила. Ее лицо – сплошь острые углы и плоскости – выглядело неприспособленным для улыбок. Она стояла у стола, крутила в пальцах стебелек белой орхидеи из полной цветов вазы, но не смотрела ни на цветок, ни на букет. Она смотрела на Акйила, и глаза ее горели огнем.
Он, конечно, был к этому готов. Горящие глаза, наследственная привилегия Малкенианов, – доказательство, что те ведут род от Владычицы Света, от самой богини Интарры. У Кадена тоже горели глаза – Акйил бесился, считая это показухой, – но взгляд Кадена напоминал ему костры или фонарики, а сияние радужек Адер было и ярче, и холодней.
Ее лицо затягивало сплетение тонких шрамов, десятки перекрещивающихся линий стекали от волос к вороту платья. Так же были отмечены ее ладони и открытые до локтя руки. Акйил еще в Изгибе слышал эту историю – как она воздела копье, призвав молнию, которая, вместо того чтобы убить женщину, украсила ее кружевом несводимых шрамов. Адер, в отличие от брата, объявила себя пророчицей Интарры. Акйил, еще в квартале, знавал одного – Пьянчугу Тима, – воображавшего себя пророком. Эта женщина была совсем не похожа на Пьянчугу. Она изучала его переливающимися пламенем глазами, как мясник меряет взглядом свинью.
– Брат о вас упоминал, – сказала она наконец.
– Мы были близки.
– Он называл вас вором и лжецом, выросшим среди шлюх и головорезов.
Акйил развел руками:
– Едва научившись говорить, я попросил отвести мне покои в этом самом дворце. – Он изобразил на лице хмурое недоумение. – Мне лишь остается предполагать, что моя просьба не дошла по назначению.
Император шевельнула бровью и перевела взгляд на орхидею.
– Вы, возможно, полагаете, – задумчиво произнесла она, подрезая стебель ножичком с костяной рукояткой, – что претензия на дружбу с моим братом дает вам право на вольности со мной.
– Я, – ответил Акйил, – полагаю, что вы не усвоите того, чему я мог бы вас научить, пока не откажетесь от звания пророчицы и императора.
– Едва ли я намереваюсь стать монахиней.
– Вам придется стать никем.
Легкий бриз тронул листву клена. Адер, подрезав стебель, примерила цветок к вазе и укоротила еще немного.
– Знаете, что я говорю своим чиновникам, когда они достигают первого ранга? – спросила она.
– Поздравляете?
Адер покачала головой, выбрала из букета кроваво-красную лилию, повернула ее так и этак.
– Я требую, чтобы они не тратили даром моего времени. Тот, кто не способен донести свою мысль в пяти предложениях, не заслуживает своего поста. – Она пристроила лилию к пучку девичника, прищурилась, нахмурилась и отбросила цветок. – Вы сказали шестнадцать.
Акйил кивнул, поднял вверх пять пальцев, загнул первый.
– Врата кента построены тысячелетия назад кшештрим и дают возможность в один шаг перенестись за полмира.
– Это мне известно, – ответила Адер. – Все императоры династии Малкенианов до меня пользовались ими, чтобы держать Аннур в единстве.
Ее лицо хранило равнодушную неподвижность, но в голосе Акйил расслышал досаду – как хлопья ржавчины на тонком стальном клинке.
Он снова кивнул и стал дальше загибать пальцы – по одному на каждую фразу.
– Тот, кто проходит через кента, между исходной точкой и конечной проходит сквозь ничто. Ничто – владения Пустого Бога. Чтобы пройти кента, вы должны нести в себе ничто. Император и пророк – противоположность ничто.
По крайней мере, так было в теории.
Сам Акйил никогда не видел кента. Монахи о них не упоминали, но он с малолетства привык вынюхивать важнейшие секреты и оборачивать их в свою пользу; что ни говори, Кадена, как и его отца, деда и прочих предков, посылали в монастырь ради тайны древних врат. Окажись кента в самом Ашк-лане, Акйил вызнал бы много больше. И много больше вызнал бы, если б не солдаты, явившиеся перебить всех его учителей. Он бы знал много больше, если бы кто-нибудь позаботился записать все это дело, а не передавать тысячелетиями, из поколения в поколение, в виде Кентом драных загадок, но все вышло не так, и он остался, с чем остался. Вышло куда хуже, чем хотелось бы, но он всю жизнь учился извлекать максимум из самых паршивых ситуаций. Император понятия не имела, сколького он не знает, и он ей об этом рассказывать не собирался.
– Вы намерены преподавать мне историю кшештрим? – осведомилась Адер.
В ее внимательных глазах играло пламя.
Акйил вместо ответа шагнул вперед и снял со стола вазу.
– Красивый букет, – заметил он, разглядывая цветы. – Кажется, этим самым цветам тут и место, как раз в таком сочетании и порядке.
– Сци сциан, – ответила император.
Акйил покачал головой, признаваясь в своем невежестве.
– Правильное место, – пояснила Адер. – Это старинное понятие.
– А к цветам оно при чем?
– Оно говорит о красоте упорядоченности – в живописи, в управлении, в составлении букетов. На своем месте все выглядит единственно возможным и неизбежным.
– Это говорит женщина, чье место на троне.
– Я верю в порядок. В красоту порядка.
– А знаете, что говорит о красоте Пустой Бог? И о порядке?
Император молча разглядывала его пылающими глазами.
Акйил перевернул вазу вверх дном, разбросал цветы по битому камню. Босой ногой втоптал лепестки в землю и вытряхнул из сосуда последние капли.
– Ничего, – сказал он, возвращая вазу на стол.
– Это была орхидея-призрак. – Император говорила сдержанно, но под ее спокойствием скрывался гнев. – Она цветет раз в четыре-пять лет. Один этот цветок стоил сто аннурских солнц.
– А знаете, сколько аннурских солнц принесет вам один проход через кента? – спросил Акйил.
Она сжала зубы.
– Я начинаю подозревать, что ни одного.
– Есть вещи, которых не купишь за деньги.
– Надо ли понимать, что вы готовы учить меня бесплатно?
– Пустому Богу ни к чему монеты и титулы. – Акйил, как маской, прикрылся улыбкой. – Я же, увы, создан из более грубой материи.

* * *

Вокруг пылал монастырь. Языки огня слизывали деревянные крыши, вскидывали в ночное небо грозные отсветы. Латники с тяжелыми мечами расхаживали между каменными стенами. Клинки их потемнели от крови. Недоставало воплей ужаса, бегущих и отбивающихся – ведь монахи умирают не как все люди. Они уходили молча. Казалось, сталь пронзает уже опустевшие тела.
«Сон, – беспомощно молился Акйил, – это сон».
– Нет, Акйил.
Он опустил глаза. У его ног стоял на коленях ашк-ланский настоятель Шьял Нин. Старческое лицо перемазано сажей, в морщинах запеклась кровь.
– Это ведь не сон? – спросил настоятель. – Это происходит на самом деле.
Он поднял руку к засевшему в его груди мечу. Акйил, как всегда, потянулся за клинком, уходя все дальше назад, на целую вечность назад, пока с ужасом не увидел рукоять в своей кисти. Вместо монашеского балахона он был одет в блистающую сталь, словно был вовсе не монахом, словно никогда монахом и не бывал.
– Ты меня убил, – сказал Нин.
– Прости, – зашептал Акйил. – Я не нарочно. Я убил солдата, взял его латы. Я хотел найти Кадена.
– А кого нашел?
Слова вытекали из него сами собой:
– Я нашел тебя.
– И когда тебя увидели другие солдаты, когда приняли за своего, когда велели тебе меня убить, что ты сделал?
Акйил чувствовал, как захвативший его сон выпускает на волю слова.
– Я тебя убил.
Шьял Нин кивнул и улыбнулся Акйилу как ребенку, разгадавшему особенно хитроумную загадку.
– Они бы все равно тебя убили, – оправдывался Акйил, слезы обжигали ему щеки. – Это бы все равно случилось.
– Случилось бы, – тем же тоном согласился настоятель.
– Если бы я не послушался, они бы все поняли. Они бы и меня убили.
– Убили бы, – снова кивнул Нин.
– У меня не было выбора.
– Не было? – Нин поднял брови. – А умереть? Как мы все. Ты мог бы умереть.
– А и правда, мог бы, скотина! – ворвался в сон новый, звонкий и сердитый голос.
Акйил оглянулся – из распоротого горла Тощей Крали хлестала кровь. Так нечестно. Она редко входила в его сны, и уж всяко не в этот. С ее участием у него был другой кошмар – про нее, Коротышку и Жепастика, – но она была здесь, такая маленькая под монашеским балахоном, стояла коленями на холодном камне, будто вокруг нее и не думал пылать пожар. И говорила, несмотря на рану, на пенящуюся из разреза кровь.
– Ты бы мог умереть на хрен, Акйил. Как все мы!
– Мы умерли, – поддержал ее Коротышка.
Он сидел несколькими шагами дальше, баюкая в руках выпущенные кишки.
– Мы умерли, – сказал Жепастик, недоуменно морща лоб, словно не мог понять своих слов; он лежал в расползающейся луже крови. – А ты нет. Ты удрал из квартала. Удрал из Ашк-лана. Вечно ты удираешь, Акйил.
Каким-то чудом Жепастик встал, и Краля встала, и Коротышка, и Шьял Нин – все порубленные чуть не на куски, с хлещущей из ран кровью, но они тянулись к нему. Он хотел повернуться, но краденые доспехи были тяжелы и неповоротливы. У него словно все суставы заржавели.
– Ты всегда удираешь, – пропели они; в их глазах пылали огонь и укор.
Шьял Нин вытащил у себя из живота меч – Акйил уже не держал его в руках, – перевернул окровавленное оружие и подал Тощей Крале.
– Вот что за хрень с тобой? – проворчала та, приставив лезвие ему к горлу. – Вечно ты удираешь.
И она беспощадно вогнала в его тело горячую сталь.

13

После жаркого туманного восхода в небе стали громоздиться зеленоватые тучи. Покинув селение вуо-тонов, Рук всю ночь работал веслом. Он надеялся успеть в Домбанг до бури, но дельта умеет быстро сгноить любые надежды. Воздух все тяжелел, даже дышать становилось трудно. Потом, к полудню, брюхо небес вспорола молния, и обрушилась гроза – густой и зеленый, словно тростники, ливень.
В деревянное каноэ хлестала вода. Рук то и дело останавливался, чтобы вычерпать теплый, точно кровь, дождь; дожидался кратких затиший, чтобы разобраться в запахах и течениях протоки, и снова брался за весло. Не проведи он в дельте полжизни, совсем бы потерялся. А так к ночи, когда кипящие облака темнели, как синяк на коже, он под неунимающимся дождем проскользнул в город. И уверял себя, что причиной малолюдья на причалах и мостках и пустых каналов – этот ливень.
Но в глубине Домбанга – под изгибами мостов, между нависающими над узкими протоками деревянными стенами – сердце стало холодеть от недобрых предчувствий. Домбангцы и в муссонные ливни зажигали сотни и тысячи фонариков, а он за полмили высмотрел жалкую горстку – пятнышки кровавого света за дождевой завесой. И рыбаков было мало. В сумерках всегда возвращались в город ловцы плескунов и выходили им на смену другие – ставить ловушки на угрей. Дождь досаждал рыбакам, но не мешал им заниматься своим делом. Прекращение работы в дождливый сезон означало бы голод для половины Домбанга, но в этот вечер Руку встретилось не более десятка лодок. И на причалах, на мостах виднелись только редкие сгорбленные, спешащие сквозь ливень фигурки – они виделись ему красноватыми дымками в густеющей тьме. Все это напоминало самые тяжелые месяцы после переворота, когда жизнь в некоторых кварталах замирала на целые дни.
Только переворот давно позади. Аннурцы побеждены. По всем донесениям у них не осталось ни воли, ни средств для сражения даже за такой богатый трофей, как Домбанг. Рук настороженно вглядывался в небеса, высматривал красные штрихи – след спешащих в промокшие гнезда птиц. Ни одна и близко недотягивала до отловленного вуо-тонами кхуана, и все-таки между лопатками у Рука зудело от беспокойства. А если нападение уже произошло? Не потому ли все засели по домам, что стая кхуанов налетела на город, с визгом вздергивая людей в небо и сбрасывая на острые щипцы черепичных крыш? Рук подумывал задержаться и расспросить кого-нибудь, но решил лучше поспешить в храм.
И стал угрюмо грести.
У храмового причала покачивалось пестрое скопище лодок. Он втиснул между ними нос своего каноэ, набросил конец на тумбу, через две ступеньки взбежал по лестнице, рысцой пересек храмовую площадь и, не замечая текущей с безрукавки и нока воды, ввалился в спальный корпус. Быстрым шагом проскочив пустой коридор, он остановился перед дверью Бьен и постучал резче, чем собирался. Тишина. Двери в храме сбивали из толстых тиковых досок, но, если в комнате кто-то был, Рук обычно и сквозь доски различал теплое свечение тела. Еще раз постучав, Рук отомкнул защелку.
Постель опрятно застелена, лампа не горит.
«Она служительница Эйры, – напомнил себе Рук. – Богиня о ней позаботится».
Заученные слова легко пришли на память, но не изгнали тревоги, а вера, как намасленная, выскальзывала из головы. Эйра куда могущественнее вырастивших его кровожадных созданий. Ее рука досягает во все края света, в самые глубины людских сердец, но вот Бьен-то живет не на краю света. Она живет здесь, в Домбанге, и, если он стал опасен, чем поможет богиня?
Он отбросил эту мысль. Побороться с приступом неверия можно будет потом, когда он разыщет Бьен. Еще предстояло осмотреть весь храм и трапезную. Может, в городе потому все не так, что верховные жрецы запретили выходить в темное время суток? После атаки на Пурпурные бани жрецы имели основания опасаться бунтов и насилия. Нельзя сказать, чтобы эта мысль его утешила.
Обратно в коридор, вниз по лестнице, за дверь. Струи стрелами били в камни двора, расплескивались по мостовой. Он распознал тепло нескольких тел – не красные, а скорее желтоватые пятнышки шмыгавших от двери к двери людей. Не обращая на них внимания, Рук свернул по крытой галерее к храму.
И только распахнув дверь, позволил себе остановиться. Пожалуй, он ожидал застать в нефе толпу перепуганных беженцев, укрывающихся от волнений в городе. Но на деревянных скамьях склоняли головы в молитве лишь сотня с небольшим служителей Эйры. С хоров доносилось пение: низкий и ровный мужской голос, похоже Ма Моа или Чьема, выводил простую мелодию старинного гимна. Под верхними перекрытиями горела лишь половина из двухсот четырнадцати подвешенных светильников. Рук точно знал, сколько их, потому что когда-то ему, едва он выбрался из дельты, было поручено каждый вечер зажигать лампады, пробираясь под сводом с горшком углей и металлическими щипцами. И сейчас он, подняв глаза, высмотрел повисшего на одной руке и подколенке Дьембу, тянущегося к незажженному фитильку.
Рук перевел дыхание.
Парнишка возится со светильниками, как и каждый вечер. Жрецы молятся на обычных местах. Никакой беды не случилось, все спокойно.
Он опустил взгляд от свода в дальний конец нефа, к большой деревянной статуе Эйры – четверорукой, в окружении вырезанных из того же красного дерева волков. Богиня взирала на горстку преклонивших колени верных, но Бьен, если она вообще находилась в храме, искать среди них не стоило. Она никогда не любила это тяжеловесное изваяние.
– Прямо как император, – ворчала она как-то вечером, неодобрительно разглядывая богиню. – Или полководец какой. Вроде дерьмовых памятников, которых натыкали в городе аннурцы. Слишком велика. Слишком.
– Она богиня, – возразил, помнится, Рук.
– Это уже не богиня, а памятник зодчества, – покачала она головой.
Бьен предпочитала статуэтку не больше ладони, стоявшую в маленькой нише-часовне сбоку от нефа. Ее отгораживала резная ширма, но Рук и через весь храм видел тепло стоящего на коленях человека. Он широким шагом прошел туда, проскользнул в щель между стеной и ширмой, и вот она – спиной к нему, черные волосы еще не просохли после дождя – склоняет голову, стоя на коленях перед своей богиней и молитвенно сложив руки.
Его окатило облечением.
– Спасибо тебе, Эйра, – выдохнул он, переводя взгляд с любимой женщины на крошечное изваяние в стенной нише.
Это, в отличие от громоздкой статуи, было костяным, пожелтелым от старости; касания ревностных почитателей почти сгладили все черты. Волки и авеша у ног богини почти слились с основанием, зуек походил на небольшую шишку на плече. Факел, меч и сосуд с вином в трех руках не слишком отличались друг от друга, а четвертая рука отломилась в локте, и время сгладило острые края. И лицо было гладким: ни глаз, ни рта не угадывалось, и все же Рук на миг ощутил на себе взгляд богини.
– Бьен, – тихо позвал он.
Она не шевельнулась, но неподвижность стала иной: заострилась, показывая, что молитва прервана.
Помедлив, Бьен так же тихо отозвалась:
– Засранец.
– Извини.
– Ты сказал, один день. Только день и, может быть, ночь.
– Я не думал, что их так долго придется искать.
– Ты что, не знаешь, – негодовала она, – что означает не вернуться из дельты в назначенный срок?
– Означает, что там дела еще тревожней, чем мы догадывались.
Бьен его не слушала.
– Это означает гибель!
На последнем слове она ткнула его пальцем в грудь – как точку поставила.
Точнее, попыталась ткнуть.
В тростниках, если не можешь уклониться от выпада, ты отводишь удар или убиваешь, и Руком на долю мгновения завладели старые привычки. Не успев осознать, что делает, он перехватил ее запястье, как шею нападающей змеи.
Захват вышел не таким уж грубым. Боли он причинить не мог, но Бьен вдруг смолкла, уставившись на место соприкосновения. Конечно, он и прежде ее трогал. Сто раз. Тысячу раз. Клал ладонь на шею, притягивая к себе для поцелуя, водил пальцем по скуле, обхватывал ее бедра, пока она драла ему спину ногтями, и даже за запястья держал, прижимая их к подушке над головой так, что из ее приоткрывшихся уст вырывался стон. Но все то было не так. Так он никогда ее не касался.
Рук разжал пальцы.
– Извини, – сказал он, сам не зная, за что извиняется.
Не за захват, вполне безобидный. Нет, он раскаивался в чем-то другом, в чем-то, что сидело в нем, что было вшито в его плоть, когда он еще говорить не выучился.
Впервые попав в храм пятнадцать лет тому назад, он твердил одну молитву, снова и снова повторял тысячу раз на дню: «Прошу тебя, Эйра, не дай мне быть как они!» Эти слова возводили стену между ним и детством, в котором он выслеживал, охотился, убивал, пожирал. «Прошу, богиня…»
С тех пор он много лет прожил в уверенности, что Эйра ответила на его мольбу.
Рук сделал шаг назад.
Бьен, как в танце, подалась за ним, обхватила, прижалась лицом к его мокрой груди.
– Я собиралась взять лодку, искать тебя.
Он прижал ее еще крепче.
– Дай слово, что никогда так не сделаешь!
– Не пойду за тобой?
– В дельту.
– Нет.
Ее волосы пахли благовониями и дождем.
– Не пойдешь за мной?
– Не дам слова.
– В дельте люди гибнут.
– Люди и здесь гибнут, – огрызнулась она. – Бунты все страшней. С каждой ночью после Пурпурных бань.
Рук, насупившись, высвободился из ее объятий.
– По-прежнему утверждают, что напали аннурцы?
– Пленного, кеттрал, убили в то утро, когда ты ушел, – кивнула она.
– А новые атаки были? На суда в канале? На мост?
Перед глазами у него стоял образ кхуана: кожистые крылья, уносящие в высоту оторванных от причалов и мостков горожан.
Она покачала головой, присмотрелась к нему.
– Что ты узнал?
Рук замялся. Уходя из дельты в Домбанг, он захлопнул за собой дверь в детство. Или попытался захлопнуть. Конечно, Бьен знала, что он вырос среди вуо-тонов, но подробностей он никогда не рассказывал и ни слова не говорил о том, что было до вуо-тонов, – о бессловесных годах охоты с Кем Анх и Ханг Локом. Он не говорил, она не спрашивала.
«Она и сейчас не спрашивает», – напомнил он себе.
И все же страшился заговорить о чем-либо из-за пределов города, словно сама речь, как течение в илистой протоке, могла затянуть, унести его отсюда.
– Там… не все ладно.
– Это не ответ, – закатила она глаза.
Рук набрал воздуха в грудь:
– На Вуо-тон напали.
– Аннурцы? – Она округлила глаза.
– Не думаю. Те, кто на них напал… – Перед внутренним взором снова встало бьющееся, пригвожденное к столбам чудище: щелкающие клыки, крючья на изломе подергивающихся крыльев. – Вуо-тоны назвали их «кхуанами». Похожи на летучих мышей, только в два твоих роста.
Недоверие на лице Бьен боролось с ужасом.
– Люди-нетопыри?
– Не люди.
Он постарался прогнать из памяти нечеловеческие вопли того существа.
Бьен помотала головой:
– Сначала аннурцы, потом вестники, теперь нетопыри.
– Это не нетопыри.
– Ну пусть. Тот, что умер у меня в комнате… Он не лгал. Что-то происходит.
Рук кивнул, попытался составить в уме цельную картину, но не сумел. Последние четыре дня грузом оттягивали все его члены. Он оглянулся через плечо на резную ширму. Какими бы ужасами ни полнился мир, этот храм оставался мирным – тихой заводью в бушующем море. Рук снова обратился лицом к костяной статуэтке.
«Прости, богиня, что сомневался в твоем могуществе».
Гладкий лик идола не дрогнул. Богиня молчала.
Он недолго выдерживал взгляд невидимых глаз; сдался и со стоном опустился на пол.
– Ты совсем промок, – только теперь спохватилась Бьен. – И мой любимый молитвенный коврик промочил.
– Эйра меня простит, – отозвался откинувшийся навзничь Рук, как в воду, погружаясь в усталость.
– Ты не Эйру бойся… – едко ответила она, но в то же время опустилась на пол рядом с ним, взяла его ладонь, перевернула, оценила вздувшиеся от гребли мозоли. – У меня и похуже бывало, когда помогала мыть посуду после общего праздника. Может, пятнадцать лет назад ты и был свирепым маленьким вуо-тоном, да с тех пор поразмяк.
Рук прикрыл глаза.
– Вот и свидетель так сказал.
– Свидетель? – Ее голос напряженно звенел: желание понять боролось с нежеланием расспрашивать.
– Тоже вуо-тон, – пояснил он. – Не важно.
Бьен помолчала.
Проникавшие за ширму песнопения разбивались слабыми гневными выкриками снаружи, из-за стены – с улицы или с канала. Слов Рук не различал, но в восточном конце Змеиного вечно кто-нибудь орал. Двести лет назад, в пору строительства храма, этот район Домбанга был торжественным и спокойным. Но с тех пор деньги утекли на запад – туда, где городские отбросы не отравляли воду. Окружавшие храм старые особняки и изящные здания пришли в упадок. Мостиками завладели рыботорговцы и нищие. Террасы превратились в таверны, пьяницы прямо с них мочились в канал. Рука шум обычно не беспокоил. Служитель Эйры должен наскрести в своем сердце хоть толику любви к каждому. Даже к крикунам. Даже к пьяницам.
– Ты же знаешь, – заговорила Бьен. – От меня своего прошлого можешь не скрывать. Чем бы ты раньше ни занимался, кем бы ни был, меня этим не испугаешь.
Он в тысячный раз попытался представить, как скажет ей: «Меня вырастили боги дельты, только они не боги. Они хищники. И нужно им не поклонение, а кровь, борьба и смерть…»
Узнав его историю, Бьен не стала бы меньше его любить. Может статься, полюбила бы еще крепче, как любила всех сломленных, побитых жизнью, но он не хотел видеть отражение своего детства в ее глазах.
– Плохо, что аннурцы вернулись, – заговорил он, свернув на другое. – Плохо для храма.
– Эйра – не аннурская богиня, – возразила Бьен. – Она больше Аннура. Древнее. Она старше всех империй.
– Это не отменяет того факта, что храм построен аннурцами. И что аннурцы выжгли все древние капища Трех.
– Мы ничего не жгли. Жрецы Эйры только помогают людям. Одевают их, кормят, выслушивают. Потому мы и уцелели, когда сносили остальные храмы.
– Что, по-твоему, охотнее сделают люди: вспомнят добро или подкормят ненависть?
Едва Бьен открыла рот для ответа, как вопль за стеной заставил ее умолкнуть.
Вопли разнятся так же, как цвета, свет или мелодии. Рук, еще не подобрав слов для своей мысли, отличал рассерженный птичий крик от охотничьего клича вторгшегося в гнездо хищника и от писка гибнущей в его пасти добычи. И с людьми примерно то же самое. Одно дело – звонкий, легкий визг увлеченной акробатами или жонглерами ребятни; другое – вскрики молодой парочки, любезничавшей в лодке и изображающей ужас, когда лодчонка накренится. Темнее, серьезнее бывали крики боли – сорвавшегося со стропил плотника или рыбака, всадившего крючок глубоко в ладонь. То, что слышалось сейчас, было еще хуже, – темный, красный вопль ужаса совсем рядом, за стеной. Он стал громче, когда распахнулась храмовая дверь в дальнем конце нефа.
Бьен резко обернулась.
– …Убийцы! – прорыдал почти обезумевший голос. – Все вы убийцы! Он вам ничего не сделал. Никогда вам не угрожал. Луи никому зла не желал.
Имя ударило Рука наподобие костлявого кулака. Из всех жрецов Эйры толстый добряк Луи был самым мягким и самым верным. Он до полудня не вылезал из постели, но потому, что полночи обходил узкие протоки Запруд, раздавая пищу сиротам, вправляя сломанные кости и перевязывая самые глубокие ссадины. Он тридцать лет день за днем бесстрашно расхаживал по самым опасным кварталам, хранимый невидимой рукой богини или сиянием собственной доброты, и вот…
– Вы его убили. Вы его зарезали…
Голос, до неузнаваемости скомканный истерикой, взвился до бессловесного крика и оборвался в тишину.
– Луи… – пробормотала Бьен.
– Не только Луи, – ответил Рук: он и сквозь ширму различал тепло хлынувших в дальний конец нефа тел. – Они пришли за всеми.
Бьен округлила глаза, выдохнула, и взгляд стал суровым.
– Тогда что мы здесь сидим?
Рук не успел возразить – Бьен поднялась, развернулась и скользнула сквозь щель ширмы. Отстав всего на несколько шагов, он шагнул из укромной боковой часовни в кровавую баню.
В храм набилось не меньше полусотни мужчин в юбках-ноках и жилетах – исконных одеяниях Домбанга, – и все с бронзовым оружием: ножами, мечами, серпами и копьями. В свете лампад металл блестел фальшивым золотом. Он был мягче стали, но в храме Эйры не водилось стали грозней поясного ножика. Жрецы и жрицы Эйры, как и ее храм, не готовились к отпору. Отпор несовместим с любовью.
«Откройте свои сердца. Откройте двери!»
Открытость их всех и убьет.
Нападающие рассыпались по храму: переворачивали скамьи, крушили светильники, сбивали подсвечники, рубили клинками тонкую резьбу украшений. Через проход от Рука затаскивали в маленькую нишу часовни молодого жреца – Хоана. Тот слабо отбивался, но из страшной раны у него на лбу бежала кровь, и выглядел он оглушенным. Рубаха осталась на нем, а смятые штаны болтались на щиколотках. Когда жрец споткнулся, один из пришельцев ударил его между ног тупым концом копья. Вопль почти затерялся в общем грохоте.
– Перестаньте! – выкрикнула Бьен.
Она выбежала на середину, в главный проход, раскинула руки. Никто в этом безумии ее и не заметил.
– Оставьте его в покое!
Рук решил было, что она защищает Хоана, потом проследил ее взгляд ко входу в храм, и в животе у него все перевернулось.
В нескольких шагах за широкими дверями стоял у стены большой деревянный короб для пожертвований. Те, кому некогда или неохота было молиться, все же заглядывали иногда в храм – преклоняли колени на полу, бросали пару монет в прорезь огромного сундука и обращали торопливую молитву к нарисованной над ним богине.
К этому сундуку двое прижали спиной старого Уена. Один небрежно держал в руках копье с широким наконечником, другой вбил обух топора чуть не в глотку старому жрецу. Эйра мрачно взирала сверху темными глазами.
Рук, не замечая, что двинулся с места, пересек половину разделявшего их пространства.
– На колени, – рычал тот, с топором, тыча пальцем в пол.
– Что ты творишь, дитя? – покачал головой Уен.
Топор мазнул его по лицу, рассек щеку.
– На колени, аннурец! – зарычал громила и повалил старика, сбив расставленные по краям короба свечи.
Уен беспомощно приподнялся на локте, взглянул на мучителя темными слезящимися глазами.
– Я не аннурец. Мой отец был домбангский рыбак. И дед. Я вырос в этом городе.
Огонь лизнул обрамлявшие картину складки шелка.
– Значит, ты изменник, – передернул плечами Топор.
Другой – тот, что с копьем, – приставил наконечник к животу старика.
– Я люблю этот город, – возразил жрец. – Люблю его народ.
– Ты изменник и поклоняешься идолам.
Уен покачал головой:
– Любовь не идол. – Он сомкнул узловатые пальцы вокруг древка копья – мягко, как взял бы за руку непослушного ребенка. – Она – свет во тьме, она мелодия, нанизывающая ноты.
Но сейчас в храме не звучало мелодий. Ноты вечерних песнопений рассыпались, сменившись грохотом, воплями и жадным, хриплым ревом огня. Занялось в полудесятке мест разом. Рук щеками и загривком чувствовал жар. Мельком отметил, что своды над головой туманятся дымом. Полотно картины над головой Уена уже горело, язычки пламени лизали припавших к ногам богини волков, дотянулись до глодавшей своих детенышей авеши, коснулись ступней застывшей перед лицом насилия Эйры.
До старого жреца и его мучителей Руку осталось всего два-три шага, но он не в силах был их одолеть. Не страх его удерживал. Или, вернее, в нем закипал страх, но не перед вооруженными людьми. Сделай он еще шаг, и копье с топором перейдут в его руки. Что ни говори свидетель о его рыхлости, он легко завладел бы бронзой и ею же выпотрошил бы одного за другим ее бывших хозяев, вспорол бы каждого от брюха до глотки. Сколько лет прошло, а он слишком явственно помнил чистый, хрустальный восторг убийства. Он точно знал, как это будет: сопротивление, недоверчивый блеск в зрачках убитых, победная ярость в крови – но все это на глазах Уена. Старый добрый Уен, учивший Рука быть человеком, увидит его диким зверем.
– Пустите его! – выкрикнула Бьен, оттолкнув остолбеневшего Рука.
Она была безоружна. Сжатые в кулаки руки повисли. Бьен была не из хрупких женщин, но Рук никогда не видел, чтобы она наносила удар.
Он протянул руку – оттянуть ее назад, но опоздал, промедлил, как будто двигался под водой. Копье уже нацелилось ей в лицо, когда Топор оглянулся через плечо и улыбнулся широкой щербатой улыбкой.
– Привет. – Он с готовностью протянул руку, словно помогал ей войти в лодку.
– Пустите его, – снова сказала Бьен.
Топор вздернул брови:
– Этого старого козла? Почему бы не отпустить? Такой хиляк Трем ни к чему. – Он улыбнулся шире прежнего. – А вот ты станешь прекрасной жертвой. Тебя можно даже причислить к Достойным.
– Хорошо, – ответила она, выпрямившись в полный рост и расправив плечи. – Я буду жертвой. Оставьте Уена и берите меня.
– Тебя взять? Взять тебя… – Копье хихикнул себе в усы и покосился на приятеля. – Что скажешь? По мне, почему бы и нам не взять ее, прежде чем отдать Троим? Малость крови на ляжках им не помешает. Для них это вроде подливы.
Ненависть схватила Рука за горло и потянула вперед. Пламя подгрызало деревянные столбы, глодало скамьи, но этот огонь был холодным в сравнении с горящим у него в жилах. Вопли отдалились, заглохли. Пропала боль в руках и плечах. Он протянул руку к высокому, по грудь, канделябру, не замечая ни сыпавшихся на пол искр, ни раскатившихся под скамьи горящих свечей. Храм уже горит, тут он ничего не поделает. Железо обжигало ладонь. Казалось, так и должно быть.
– Взгляните на себя, – умолял Старик Уен. – Загляните в себя. Вы же не хотите…
Топор небрежно махнул оружием, попав старому жрецу обухом по виску.
– Не надо! – вскрикнул Бьен, но было поздно.
Уен вскинул дрожащую ладонь, но топор уже мелькнул в воздухе и врезался в череп бронзовым острием.
Бьен метнулась вперед, но оживший наконец Рук ухватил ее за одежду и дернул обратно. Она ударила его в скулу – нечаянный, отчаянный удар, которого Рук почти не заметил. Одной рукой он отодвинул женщину себе за спину.
– Беги! – приказал он, заслонив ее от вооруженных людей занесенным канделябром.
Уена он опоздал спасти. И Хоана. Он не мог спасти ни храма, ни людей, но, вероятно, еще успевал спасти Бьен.
– Я тебя люблю, – сказал он и толкнул ее в глубину нефа.
Там меньше было давки. Если повезет, она выберется через боковую дверцу на площадь или к спальному корпусу. Он не рискнул оглянуться, чтобы проследить, в какую сторону она двинулась.
Те двое от неожиданного сопротивления чуть замешкались, переглянулись, и Топор мерзко хихикнул:
– Похоже, хоть один здесь готов подраться.
Копейщик взглянул на него мертвыми глазами и не ответил.
Мужчины молча стали наступать. Острие копья горело в свете пожара, а бронзовый топор был окрашен кровью. Державший его человек ухмылялся так, будто все это смертоубийство было затеяно ему на потеху. Копейщик тоже улыбался, но у того глаза были пустыми дырами.
Рук по короткой дуге взмахнул перед собой канделябром. Ни острых углов, ни выступов, но одной его тяжестью можно было переломать кости или размозжить череп. Сделав полшага вперед, Рук отбил копье.
Над смятым трупом Уена корчилась в огне Эйра. Огонь зачернил ее плечи, сожрал лицо. Некогда было задумываться об осквернении богини.
Копейный выпад. Рук отбил древко, отшагнул от удара топора.
– Дерешься, как аннурская шлюха, – хмыкнул Топор.
Насмешка не удалась, в голос прорвалось удивление – удивление и зарождающийся страх. Отпора он не ожидал – во всяком случае, такого отпора.
Где-то совсем рядом погибали люди. Рук выбросил из головы мысли о них, взвесил на руке свое оружие. Слишком тяжелое. Хорошо, чтобы ломать и дробить, но замедляет движение. Он гадал, успела ли Бьен выбраться из храмовых построек. От дверей ближе всего через двор, через трапезную, а оттуда два десятка ступеней до причала. Сколько прошло времени? Он сбился со счета.
– С другой стороны, – вступил Копье, скрипнув зубами и опасливо прощупывая оборону Рука, – он молодой, сильный. Годится в Достойные. Лучше его здесь не найти.
Поймав взгляд Рука, он поднял бровь.
– Что скажешь, изменник? Хочешь послужить настоящим богам?
– Они не боги, – угрюмо ответил Рук. – Они звери.
– Откуда тебе знать, сука аннурская?!
– Знаю, – ответил Рук, поднимая руку так, чтобы съехавший к плечу рукав открыл змеившиеся по предплечью чернильные линии. – Я их видел.
Топор выпучил глаза. А Копье нет.
– Чернила недорого стоят, – равнодушно бросил он.
– Только не эти чернила. – Рук кивнул на свою руку. – Эта рука – за убитого крокодила. А эта – за ягуара.
Он не думал их ни в чем убеждать – в чем можно убедить убийц жрецов и поджигателей храмов? – просто каждое слово выигрывало для Бьен еще один шаг к спасению. У причалов больше десятка лодок. Если она доберется до какой-нибудь…
Мужчины расходились, норовя зайти с двух сторон. Рук отбросил канделябр.
– Сдаешься? – спросил Топор.
– Нет, – мотнул головой Рук. – Обойдусь голыми руками. Так лучше почувствую, как рву вас на куски.
Топор сделал ложный выпад снизу и сразу с силой ударил сверху. Рук, проскользнув под удар, вбил кулак ему в грудь, ощутил, как лопнули под костяшками два ребра. Топор отшатнулся, и тут в просвет между ними втиснулся копейщик, бешено замахнулся. Рук перехватил древко, остановил его на дюйм от своей груди, не дав противнику довести удар до конца. В мертвых глазах Копья впервые что-то дрогнуло – изумление переплавлялось в испуг.
Рук улыбнулся.
Для него это был не бой, и все равно в нем взметнулась радость. Быть сильнее и быстрее правильно…
А потом на него обрушился мир.
Страшная тяжесть – жесткая, горячая, навалилась на плечи, на затылок, подломила колени, вбила его в пол. Он зашарил руками в поисках опоры, нащупал угол скамьи, подтянулся, не удержался и снова ткнулся лицом в гладкий пол. Балка… Подгрызенная огнем балка обрушилась, ударила… На глаза с краев наползала тьма, а в середине стоял вихрь огня и воплей. Он снова попытался выправиться, но храм качался маятником на немыслимой оси, пол уходил из-под ног…
Он понимал опасность, надо было встать, а сознание казалось маленьким и далеким, как война в чужой стране. Тело стало неподъемно-тяжелым. Он попробовал сесть, подтянуть под себя ноги – они не слушались. Потребность спешить вытекала из тела. Он, больше из упрямства, продолжал попытки и сумел наконец перевернуться на колени. Мир – расплывшиеся пятна огня и теней. Свет – как гвозди, вбитые через глаза в мозг. Над ним склонялись две фигуры, люди с оружием – высокие, четкие, похожие на стражей святыни. Казалось, он должен был их помнить, но имена не шли на память. Где он? Почему все горит? Что это у них за спинами за женщина с четырьмя руками и пылающим телом?
– Здесь все разваливается, – буркнул один, с топором в руке.
Он горбился, зажимая себе бок ладонью.
Второй молча кивнул и ткнул Рука в бок острием копья.
– Хочешь его забрать? К Достойным?
Тот, с топором, подумал, сплюнул и мотнул головой.
– Слишком хилый.
Рук готов был расхохотаться. И Бьен так говорила.
Бьен!
Имя прорезало горячий туман у него в мозгу.
Перед ним не боги, даже не ложные боги. Они пришли громить, запугивать и убивать. И все это проделали, а Рук их не остановил. Воспоминание камнем навалилось на грудь. А вот Бьен… – он наконец припомнил – Бьен бежала.
Если она бежала, почему тогда стоит за спинами этих двоих? Рук прищурился, заморгал. Или это горящее изображение Эйры? В глазах мутилось, не разобрать.
– Нет, – проговорил он и затряс головой, усилием воли внушая ей: «Беги!»
Она должна быть уже далеко, на воде, за каналом, в безопасности, на свободе. Только вот в Домбанге не осталось безопасных мест, а она стояла в двух шагах за спинами вооруженных убийц, собиравшихся ее изнасиловать и скормить дельте. Она стояла, освещенная сзади заревом пожара, с блестящим от пота и крови лицом, и мокрые волосы блестели так, словно уж загорелись.
– Нет! – простонал он, силясь подняться.
Рук сумел разогнуть одну ногу, потерял равновесие и повалился на бок.
– Не соображает, когда лучше полежать, – заметил Топор. – Для Арены, может, и сойдет. Свяжем и захватим с собой…
– Некогда, – отмахнулся другой и, шагнув вперед, приставил острие копья к горлу Рука. – В городе полно предателей и еретиков. Для Достойных найдем другого, покрепче жреца любви.
Рук не слушал его, не замечал ни копья, ни державшего его человека. Он смотрел ему за спину, на Бьен. Теперь он ясно видел – Бьен.
– Прошу тебя, Эйра, – взмолился он. – Вели ей бежать!
Эйра не отозвалась, бесстрастно взирала с почерневшего холста.
А Бьен не сводила глаз с Рука.
Она как будто не замечала, что на ней уже загорелась одежда. У него на глазах она подняла руки. Растянула губы в оскале. И зарычала, снова и снова повторяя непонятное ему слово: «Всех! Всех!» Так это звучало, но он не видел смысла в этих звуках.
Лицо Топора недоуменно сморщилось. Он начал оборачиваться, наконец-то заметив, что кто-то стоит за спиной. Слишком поздно.
Бьен сжала правую руку в кулак, и человеческая голова лопнула, как попавший под тележное колесо переспелый плод, – забрызгала ей лицо жижей и осколками, окатила Рука. Тело качнулось и повалилось, из шеи струей полилась кровь. Бьен с криком сжала вторую руку, и череп лопнул у второго врага. Когда Рук наконец сумел подняться на ноги, она еще визжала, дрожа и широко раскинув сжатые в кулаки руки, будто держала в них какую-то драгоценность, которую нипочем не согласилась бы отдать.

14

– Нам надо туда вернуться, – сказала Бьен.
Рук покачал головой и едва сдержал подступившую от движения рвоту.
– Если кто и выжил, их захватила толпа.
– Не за выжившими. За убитыми.
– С мертвыми такое дело, им живые уже не помогут.
Он мало что запомнил из прошедшей ночи: огонь и вопли, кровь, горящая статуя Эйры. Он не помнил, откуда у него жуткий кровоподтек на затылке, откуда дергающая боль в плечах и шее; не помнил, как он бежал из храма, как нашел дорогу в лачугу Ли Рен, но кое-что понимал ясно: они с Бьен спаслись одни. Никого больше не вывели.
Ли Рен развела у самых дверей своей хижины дымящий костерок и помешивала в чугунном котелке варево, пахнущее угрем, солью и сладким тростником. Рук был знаком с женщиной добрых десять лет – с тех пор, как месяц выхаживал ее после перелома бедра. Старуха – она уже тогда была стара – оказалась кладезем басенок и сказок, возможно взятых из головы, но все равно занимательных. Когда перелом у нее сросся, Рук взял привычку навещать ее пять-шесть раз в год. Он не запомнил, как принял решение укрыться у нее, но оно представлялось разумным. Насколько сейчас что-то могло показаться разумным.
– Наши друзья заслуживают большего. Как и наша богиня.
Память Рука опалило пожаром.
– Я видел, как богиня горела.
– По-моему, – Бьен кинула на него острый взгляд, – ты сказал, что все забыл?
В ее голосе чудилась непонятная ему настойчивость.
– Я запомнил ее лицо. И как глаза обращались в пепел.
Бьен не сразу отвела взгляд – словно ждала, что́ он еще скажет. Не дождавшись продолжения, чуть расслабилась и кивнула.
– Это же просто образ. Эйра – не то, что Трое. Она не живет в идолах. Она в наших чувствах и наших делах. И мое дело – вернуться туда.
Рук зажмурился от пробившегося в щель солнечного луча. Может, это и не опасно? Кровожадная толпа, наверное, разошлась. На пожарище теперь шарят жители восточного берега Змеиного, растаскивают все ценное. Им нужно золото, стекло, бронза, а до тех, кто ищет тела, дела нет. Что до зеленых рубашек, у них не хватит людей сторожить все городские развалины. Ну, пережила погром пара жрецов, и что? Едва ли они с Бьен в состоянии возглавить сопротивление.
– Пойдешь со мной? – спросила она, вглядываясь в его лицо.
В голосе звучала боль и та же непривычная настойчивость.
Рук сел, наклонился к ней. От поцелуя закровила разбитая губа. Он не замечал соленого привкуса, и она тоже.
– Пойду, конечно, – тихо сказал он, оторвавшись наконец от ее губ.
– Но прежде поешьте. – В дверях показалась Ли Рен, строго погрозила им деревянной ложкой. – И обещайте, что вернетесь.
– Спасибо тебе, – сказал Рук, – за все. Вернемся, на эту ночь уж точно.
– Нам больше идти некуда, – кивнула Бьен.

* * *

На тлеющую стену мочился пьяный. Моча шипела и поднималась вверх едким облачком.
– Кончай, – грубее, чем ему бы хотелось, приказал Рук.
Пьяный оглянулся, хмуро сощурил глаза, решая, надо ли слушаться приказа. По правде сказать, приказ немного значил. У Рука еще раскалывалась голова. Четверть мили от хижины Ли Рен он одолел (не без помощи Бьен), но удар, оставивший здоровенную шишку на затылке, основательно подорвал силы. Пьяница, видно, учуял его слабость.
– Отвали, а?
– Я… – заикнулся Рук.
Бьен тронула его за локоть – молчи! И многозначительно показала глазами на улицу, где занятые делами прохожие слишком уж усердно отводили глаза от сожженного храма и стоящих у пожарища людей.
– У нас здесь жили друзья, – сказала Бьен.
– Друзья, – крякнул пьяница. – Ха! Пограбить пришли, только вы припозднились. Ничего не осталось. Растащили.
Ярость упала на Рука жаркой весенней грозой с ясного неба. Захотелось вдруг ударить этого человека, ткнуть мордой в золу, повалить и пинать…
Он закрыл глаза.
«Я служу богине любви. Я жрец Эйры».
Он не чувствовал себя жрецом. И человеком не очень-то. Трудно было стоять на ногах. Трудно было соображать. От резких движений мир шел колесом.
– Кто-то выжил?
Он не сразу понял, что это его слова.
– Ха! – опять крякнул пьяный, затягивая веревочный пояс, и кивнул на развалины. – А ты как думаешь?
От изящного храма осталась груда переломанных балок и битого стекла. Крыша сгорела или провалилась, в небо торчали несколько обугленных колонн. Северная и западная стены устояли, но угрожающе завалились внутрь. Южная и восточная – в руинах: разбитые статуи, искореженные карнизы, бесформенные угли вместо полированных досок. Все пропиталось горелым маслом и жутким сладковатым запахом – так пахнет только человеческая плоть.
Бьен, все это время кусавшая губы, вдруг скрючилась в приступе рвоты. Распрямившись, она утерла губы рукавом и показала.
Он не сразу отличил это от других обломков. Потом разглядел. Когда рушилась стена, захлопнулось одно из изящных высоких окон. Захлопнулось, когда кто-то пытался через него выбраться. Кисть руки – темная кожа обуглилась дочерна, пальцы скрючились, как когти. Голова – волосы опалены, рот так и застыл, разинутый в крике. Нельзя было понять, мужчина это или женщина, убит ударом или сгорел, попавшись в ловушку.
На стене над трупом расселись стервятники дельты. Сидели, вертели головами. Черно-бурые перья в проплешинах свалялись, на голых розовых головах настороженно блестят черные глаза. Но клювы… клювы – словно драгоценный инструмент, заботливо отполированный хозяином и готовый к работе.
Рук отвернулся.
– Шел бы ты отсюда, – сказал он пьяному.
– А то?.. – пошатнувшись, с вызовом ответил тот.
– Шел бы ты, – повторил Рук.
Он не повысил голоса, не шевельнулся, но что-то в его взгляде заставило пьяницу моргнуть и попятиться. Скользнув по Руку мутноватыми глазами, он вроде бы задержался на выступающей из-под рукавов татуировке и харкнул в золу.
– Желаю скорой встречи с друзьями!
И он заковылял по улице.
Бьен с Руком постояли еще, молча разглядывая руины. Другие храмовые постройки уцелели. За сгоревшим храмом стояли спальный корпус, трапезная, лазарет – закопченные, но нетронутые. Только на площадке двора никакого движения. И в дверях пусто, и из окон ни звука.
– Надо сжечь тела, – сказала наконец Бьен.
– Крематорий… – Рук бросил взгляд на восток.
– В крематорий их никто не понесет.
Рук медленно кивнул. На улице, в полусотне шагов, были люди. Покосившаяся стена почти скрывала их с Бьен, но при желании всякий мог увидеть. Тут уж ничего не поделаешь. У них здесь дело. Чем скорее они закончат и вернутся к Ли Рен, тем лучше.
– Я буду сносить тела.
– А я разведу огонь из того, что осталось, – кивнула Бьен, указав на россыпь обугленных бревен.
Рук слыхал, что в других краях, где земля – это земля, а не наслоения ила, мертвых хоронят в ямах. Такой обычай казался ему отвратительным, низким. В Домбанге мертвых сжигали – богатых на кострах, разведенных во дворе их домов, остальных в огромном крематории Крысиного острова. Тела не превращались в мешки гнилого мяса, а становились огнем, жаром, чистым белым пеплом.
Но только не те, что остались в храме Эйры.
Некоторые сохранились почти целыми – вмятина в черепе, разрез между ребрами, пятно почерневшей крови, распахнутые безжизненные глаза. Такие оказывались самыми тяжелыми, но с ними было и проще. Относя их к погребальному костру, Рук мог представить, что несет живых. Он мысленно извинялся перед ними, прощался, поименно поручал их заботам богини.
Но большая часть трупов обуглилась, съежилась, распадалась, выеденная огнем. При попытке их поднять отваливались конечности. Глаза у них выкипели. Кожа сползала под рукой, оставляя на пальцах черный сальный налет. Еще вчера эти люди были его семьей, его друзьями. Старик Уен, Хоан, Чи Хи, Ран… сейчас он не мог их узнать. Они вызывали брезгливость, словно никогда и не бывали людьми, и за эту брезгливость Рук ненавидел себя. Ему хотелось нырнуть в канал, отмыться дочиста, но жрецов Эйры не учили соскребать с себя останки любимых людей. И он одного за другим, целиком или кошмарными кусками, относил их к огню, довершая начатое погромщиками.
Закончив, он встал на колени рядом с Бьен, вперился в пылающее пламя. Ей досталось никак не меньше его: свалить в кучу обломки бревен, сложить в костер, достаточно высокий и жаркий, чтобы очистительный огонь сделал свое дело. Лицо у нее было вымазано золой, потом и слезами; на правой руке кровоточила ссадина. И два ногтя на левой она сорвала. Руку хотелось ее обнять, но от него несло бойней, поэтому он только опустил ладонь ей на плечо. Бьен клонилась к нему, будто не осталось у нее сил держаться прямо.
– Пора уходить, – заговорил он, выждав. – Здесь опасно.
– Всюду опасно.
Огонь лизал последние трупы. Жар взметывал искры высоко вверх, они мерцали в меркнущем небе и гасли.
– Они могут вернуться.
– Не вернутся, – покачала головой Бьен. – Они своего добились.
Рук крепко зажмурил глаза. На изнанке век вспыхивали видения: молящие о пощаде жрецы, пылающие стены, блестящее в зареве оружие. У него болела голова. Видения не связывались в единое целое. Он помнил, что перед погромом сидел с Бьен в часовенке, помнил, как распахнулась дверь, помнил прижатого к алтарю старого Уена. Остальное терялось в темноте.
– Как мы выбрались?
Бьен отстранилась. Открыв глаза, он встретил ее невыразительный темный взгляд.
– Ты забыл.
– Помню, как кричал, дрался… – Он запнулся. – Кого-то со шрамом, усатого.
Ухмыляющееся лицо явственно встало перед глазами и тут же пропало.
– У меня было оружие? – уточнил Рук.
– Канделябр.
Руки помнили точнее разума – тяжесть раскаленного металла, обожженные ладони.
– Я отбился одним канделябром?
Бьен замялась, отвела взгляд и кивнула:
– Да. Ты нас спас.
Что-то здесь было не так, но он не мог вспомнить что.
– Это не все, – медленно проговорил он.
Он кого-то бросил? От этой мысли ему стало тошно. Он, как видно, бросил всех. Всех, кроме Бьен.
– Нет, – сказала она. – Ты от них отбился. Спас меня.
Молчание походило на вбитый между ними клин. В висках у Рука бился пульс. Ноги подгибались. Прямо перед ним огонь догрызал кости.
– Почему не спас остальных?
– Ты пытался. – В ее глазах стояли слезы. – Их было слишком много.
– Ты о чем-то умалчиваешь.
Сколько лет он ее знал, ни разу Бьен ему не солгала – или он ни разу не ловил ее на лжи. И ни разу не слышал, чтобы она солгала другому. Значит, она защищает его – что-то он сделал или, скорее, чего-то не сделал. Мысли так и метались.
– Я должен знать.
Он снова закрыл глаза, но воспоминания явились не те, а давние.
Кем Анх учит его вгонять напряженный палец в глаз крокодилу – вгонять поглубже, доставая до мозга. Ханг Лок показывает, как взять за горло раненого ягуара – вот так, давить и давить, пока его загорелые, скользкие от ила пальцы не утонут в горячей шерсти, пока обессилевший зверь не замрет.
Что, если он от этого так и не избавился? Что, если в решающий миг забыл все уроки Эйры, сорвался в прежнее необузданное зверство?
Он встретил взгляд Бьен.
– Что бы ни было. Что бы я ни натворил. Я должен знать.
– Мы бежали, – выдохнула она протяжно, прерывисто.
Рук не знал, хочет ли верить ее словам. Бегство – путь труса, но лучше трус, чем убийца.
Он долго вглядывался в лицо Бьен, силясь прочесть мысли в ее глазах, и наконец устало кивнул. Все сходилось. В храме были десятки людей – людей с оружием. Сражаясь, он бы погиб, и детский опыт бы не спас. Наверняка сбежал. Вот потому-то он сейчас здесь, подкидывает бревна в огонь, а остальные по кускам остались на пожарище.
– Ты меня спас. – Бьен тронула его за плечо. – Ты сдерживал тех двоих, пока я не убежала.
«Тех двоих…»
Рук уставил взгляд в самый жар костра и смотрел, пока не стало жечь глаза. Еще чуть-чуть, и он поймает воспоминание: двое с оружием в руках ухмыляются, подсвеченные сзади пожаром…
– Они убили Уена…
– Не думай об этом, – тонким, будто придушенным голосом попросила Бьен.
– Они убили Уена. Я взялся за канделябр, и тут меня чем-то ударило…
Он поднял руку к затылку, надавил на здоровенную, как яйцо, шишку, впустил в себя боль и отпустил. Облегчение прояснило мысли. Он смотрел в шипящие, мечущиеся языки огня.
– Надо идти, – позвала Бьен.
– Погоди, я сейчас вспомню…
– Надо идти.
Это уже была мольба. Он впервые слышал, как она умоляет.
Толстое бревно в погребальном костре переломилось, подтесанное жаром, обрушилось в туче искр… и он увидел: головы врагов взрываются кровавой жижей, валятся тела. Бьен стоит за ними, сжимая кулаки, с лицом, застывшим как маска.
От такого видения ноги подкашиваются.
– Ты лич, – проговорил он, поворачиваясь к ней. – Помилуй, добрая Эйра, ты лич…
Слезы размывали сажу на ее лице. Бьен потянулась к нему – он невольно отгородился. Она вздрогнула и уронила руку.
– Извини, – сказал он, шагнув к ней.
Бьен бессловесно замотала головой и отступила, пряча глаза.
– Ты знала? – глухо спросил он. – До этой ночи?
Она кивнула.
– Давно?
– Я не нарочно, – прошептала она. – Я никогда не прибегала к силе.
– И все-таки – давно?
Она смотрела в огонь, будто ответ пылал в костре.
– С восьми лет.
Бьен осела наземь, словно ей ноги подрубили. Тихим облачком взметнулся пепел, покрыл сединой ее черные волосы, сразу превратив в старуху.
Рук медленно сел с ней рядом.
– Все хорошо, – беспомощно, глупо проговорил он.
– Ничего тут нет хорошего, – мотнула она головой.
– Ты сама сказала: никогда этой силой не пользовалась.
– Вчера воспользовалась.
– Ты спасала людей. Меня спасала.
– Все равно. – Она снова покачала головой. – «Личи – это извращение. Ядовитые, противоестественные…»
– К чему вспоминать аннурские законы? Здесь уже не империя.
– Не только по аннурским законам, – уныло возразила она. – Сам знаешь. «Жги их, бей их, схорони их всех, потому что каждый живой лич есть оскорбление красоты и отваги Трех».
Он задумался: сколько часов она провела, перечитывая законы? Сколько раз окуналась в проклятия, высказанные поэтами, государственными деятелями, драматургами? Ему представилось, как она, бессонная в спящем храме, перебирает старинные тома, заучивая наизусть полные ненависти слова.
– «Любовь не надо заслуживать», – напомнил он. – «Любовь не знает пределов и условий. Она всеобъемлюща, или она не любовь. Любящий не считает заслуг и вины…»
– В четвертой заповеди, Рук, – оборвала она его всхлипом, – ни слова не сказано о личах. О личах ни одна заповедь не говорит.
– Думаешь, я без заповедей не могу тебя любить?
Он придвинулся к ней. Хуже всего, что она осталась прежней. Глаза покраснели от слез и дыма, лицо, перемазанное золой и пеплом, осунулось от изнеможения, и все равно он видел в ней ту женщину, которую так часто обнимал раньше. Она взглянула ему в лицо.
– Что ты со мной сделаешь?
Спросила тихо, но вопрос звенел, как свежеоткованный нож.
Рук смотрел на нее и не находил ответа.
– Личей мы убиваем. Топим или сжигаем, чтобы они не испортили нашего мира, не успели никому навредить. – Она вздернула подбородок, подставив горло. – Лучше ты, чем кто другой.
Она дрожала, как в горячке. На шее вздулась жилка, дыхание срывалось.
Ему было больно – хуже, чем от побоев и ран, словно внутри лопнуло что-то, без чего нельзя жить. Хотелось ее обнять, утешить, уверить, что все будет хорошо, только это была бы ложь. Мир разваливался, и ее вопрос «Что ты со мной сделаешь?» перерезал последнюю связующую его нить. Кем же она его считает, если думает, что он способен обратиться против нее, причинить ей зло?
Рук долго сидел, отупев, как заколотый бык, уже бескровный и безжизненный, но еще не умеющий упасть.
– Ничего я с тобой не сделаю, – выговорил он наконец.
И потянулся к ней, обнял за плечи. Она, вздрогнув, замерла – и отодвинулась. Всего на пару дюймов, но показалась вдруг такой далекой, недостижимой.
– Как же тогда? – тихо спросила она.
Рук покачал головой, попытался представить завтрашний день, послезавтрашний… На костре догорали тела. В руинах за стеной скребся ветер. Эйра жила не в храмах, ее домом были сердца человеческие, но в своем сердце он находил лишь гнев и сомнение, страдание и пепел.
– Будем жить, – сказал он.
– Как?
– Не знаю. – Он с болью разогнул ноги, протянул руку ей, помог подняться. – Но здесь оставаться нельзя.
Когда они вышли из храма, день перевалил к вечеру. Полдня за переноской трупов не вылечили Руку больную голову и не укрепили подгибающихся ног, а смрад обгорелой плоти в горле вызывал тошноту. В глазах еще мутилось, воспоминания путались, но одно он видел снова и снова: лопаются головы, а за спинами обезглавленных стоит стиснувшая кулаки Бьен, и лицо ее залито кровью.
– Ты как? – спросил он, погладив ее по спине, словно эта мимолетная ласка помогла бы ей осилить предстоящие четверть мили пути.
Бьен покосилась на него. Больше не плакала, но на лице застыла и готова была разлететься вдребезги маска отваги.
– Не знаю.
– Ты была права, – сказал он. – Хорошо, что мы вернулись в храм.
– Права? – Она покачала головой. – Я хотела показать людям силу любви, а что они увидели? Как двое чумазых оборванцев швыряют тела в огонь.
– У любви миллион обличий.
– В том числе обезглавливание?
Он остановился, поймал ее за плечи, вытащил из людского потока в тень широкого навеса.
– Я… – она только раз взглянула на него и стала смотреть мимо, – видела твое лицо, когда ты вспомнил.
– Это ничего не значит.
– Я лич.
Тихо прошипела, а улица так шумела, и все же стоило кому-то подслушать…
Рук затащил ее в узкий переулок, на ходу припоминая, куда он выводит. Ни один человек не задержался рядом. Носильщики гнули спины под ношей. Рыбаки тащили полные улова плетеные корзины. На краю людского потока, как всегда, околачивались без дела старики. Казалось бы, бойня в храме должна оставить в мире глубокий след, но, конечно же, не оставила. Люди то и дело умирают. Трагедия всегда разворачивается не здесь.
– Я лич, – почти беззвучно повторила Бьен.
– Не говори так, – буркнул Рук.
Она пожала плечами, разглядывая свои руки в засохшей крови, грязи и золе.
– Это же правда.
– Не вся правда. – Он взял ее за плечи. – Еще ты жрица, друг, ученая, моя любимая.
– Мой храм сгорел вместе с моими друзьями. Моя ученость никому не помогла, а мой любовник… – она подняла на него глаза, – смотрит на меня как на чужую. Как на чудовище.
Рук вдруг понял: он не знает, что делать со своим лицом. Любое выражение выглядело бы фальшивым. На миг он позавидовал безликости той костяной статуэтки Эйры. Где-то она сейчас? Наверное, развалилась в пожаре.
– Ты не чудовище, – покачал он головой.
Слова оставили на языке тухлый привкус.
Бьен снова пожала плечами.
– Ты воспользовалась силой впервые за… за сколько? – вбивал он в нее слова.
– За шестнадцать лет, – тяжело уронила Бьен.
– Шестнадцать лет. Вот тебе доказательство. Мы сами выбираем, кем быть.
– Раньше и я так думала.
– Это правда.
– Не вся правда, – грустно улыбнулась она.
На один удар сердца он снова стал голым, растерянным мальчишкой на песчаном берегу протоки, и теплая сильная рука Кем Анх легла ему на грудь. Он сызнова ощутил в своем сердце двух змей – тоску по детству и отвращение к нему.
Бьен, на миг забыв о своем горе, бросила на него острый взгляд. Он ни разу не заговаривал с ней об этом.
У стены лежала старая рыбацкая верша. Рук кивнул на нее, и оба сели на плетенку.
– Я родился в том здании, что сгорело ночью.
– А дельта… – удивилась она.
– Свидетель, вождь вуо-тонов, забрал меня, когда мне исполнился год.
– Зачем?
Он глубоко вздохнул и устало выдохнул. Сказанного не воротишь.
– Трое существуют, – тихо признался он.
Бьен готова была возразить, но он остановил ее движением руки.
– Только теперь их осталось двое – Ханг Лок и Кем Анх.
– А Синн?
– Его убили мои родители.
Вот и началась история его жизни.
Стоило заговорить, и стало на удивление легко, будто этот рассказ всегда жил в нем, как в клетке, и рвался на волю. Как протока сливается с протокой, так история гибели Синна привела к воспитанию Рука богами дельты, к его бунту против них, к жизни у вуо-тонов, к решению вовсе покинуть камышовые и тростниковые заросли и вернуться к месту, где родился. Он открыл ей все – все, кроме причины, заставившей его отказаться от богов дельты.
Заканчивая, он ждал от себя сожаления о такой откровенности. Он столько лет таил кровавую тайну. И должен был поплатиться за то, что не утаил. Рук удивился, обнаружив в себе облегчение, и изобразил на лице что-то похожее на улыбку.
– Это чтобы ты не воображала, будто у тебя одной есть страшные тайны.
Бьен с непроницаемым лицом рассматривала его.
– Ты… – Она покачала головой, тронула ладонью его грудь – не отталкивая, а как бы проверяя, не мерещится ли. – Ты воспитан Тремя?
– Двумя, – напомнил он.
У нее отвисла челюсть.
– Ты, должно быть, изломан еще страшнее меня.
Смех сам хлынул из него. Ни ночная бойня, ни мрачный труд этого дня не могли его удержать. Столько лет спустя он наконец открылся перед Бьен, а она никуда не делась, сидит вот рядом с ним. На лице, правда, ужас, но под ужасом что-то еще, что-то похожее на… надежду?
– Мы все изломаны, Бьен. – Он обхватил ее за плечи, притянул к себе. – Не будь мы изломаны, кому понадобилась бы любовь богини?
– Конечно. – Она примостила голову ему на плечо. – Верно. Но мы с тобой… мы изломаны совсем на особый манер.
Они долго сидели в молчании, каждый по-своему упиваясь невесомостью правды. А потом словно туча закрыла солнце – Рук вспомнил о неизбежном.
– Нам нельзя оставаться в Домбанге.
Бьен напряглась.
– Мы об этом уже говорили, – отозвалась она, помедлив. – Во время восстания.
– Сейчас хуже, чем тогда.
– Нет, так же, – покачала она головой. – Те же убийства, те же ужасы. Просто раньше это не касалось нас непосредственно.
– Теперь коснулось.
Страшная правда этих слов тяжело и мрачно легла между ними.
– Мир велик, – помолчав, сказал Рук. – Найдем себе место.
Бьен обвела взглядом скаты крыш, словно видела лежащий за ними город.
– Покинуть Домбанг, – наконец ответила она, – значит покинуть людей Домбанга.
– Тех, кто убил Луи, Старика Уена и Хоана? – вскинул бровь Рук.
– Хотя бы и их, – отозвалась Бьен, скрипнув зубами.
– Разве заповеди требуют таких крайностей?
– Требуют. «Любите ранящих вас. Исправляйте насмехающихся над вами. Исцеляйте обижающих вас…»
– А если этот город уже неизлечим?
Бьен пошарила в складках платья, достала статуэтку. Значит, не досталась она пожару.
– Авеши… – она тронула пальцем затертую фигурку у ног богини, – мерзкие создания. Они пожирают детенышей из своего выводка, пока уцелевшие не вырастут и не порвут их самих.
Бьен покачала головой, разглядывая пожелтевшую статуэтку, и добавила:
– И все же мы видим их на каждом образе Эйры, на статуях и картинах, и вспоминаем, что любовь простирается даже на самых отвратительных созданий этого мира. На них особенно.
– Авеши – миф.
Бьен взглянула ему в глаза:
– Еще вчера я думала, что Трое – миф.
– Они чудовища. Они для забавы терзают мужчин и женщин. – Рук оглянулся на руины храма. – И их последователи не лучше.
– Наше дело – помочь им стать лучше.
– Мертвые, мы никому не поможем.
– Можно уйти в подполье. Тайно продолжать служение.
Он покачал головой:
– Куда – в подполье?
– Не знаю. Почитатели Трех же нашли куда? Двести лет таились от выжигавших их святыни аннурцев.
– И мы, продолжая тайное служение, станем платить десятину верховным жрецам, оплачивать налогами содержание зеленых рубашек, с поддельными улыбками расхаживать по рынку, раскланиваться с людьми, которые славят Трех… С каких пор мы стали их сообщниками?
– Людям нужен выбор, Рук! То, что здесь творится, – это как болезнь. Трое гнусные… – Она осеклась, словно кто-то сорвал с языка незаконченную фразу. – Прости.
– Не извиняйся. Я с тобой согласен. Потому и ушел.
– Но они были для тебя семьей.
Рук опустил взгляд на свои почерневшие ладони. Двойной прокол от зубов хозяйки танцев еще просвечивал сквозь слой грязи.
Бьен взяла его кисть в свои, пожала.
Он силился вообразить страны вдали от Домбанга – мили твердой земли, сотни миль, тысячи; столько суши, что и за месяцы не дойдешь до края. Большое искушение – поверить, что, сбежав на дальний край света, они наконец спасутся. Искушение и глупость. Рук и сквозь угольный слой на коже видел пылающий в его теле жар. Кем Анх и Ханг Лок сделали его тем, кто он есть, а от себя не убежишь. Оставалось одно: день и ночь смотреть в глаза затаившемуся в нем зверю, выдерживать его взгляд, пока зверь не отведет глаз.
– Вуо-тоны, – сказал он наконец, подняв глаза на Бьен.
– Что – вуо-тоны?
– Надо уходить к ним.
Она округлила глаза, но не возразила, а нерешительно кивнула:
– Этот вал ненависти рано или поздно спадет. Город успокоится, и можно будет вернуться. А мы могли бы принести им учение Эйры…
– Вуо-тонам нет дела до учения Эйры, – поморщился Рук. – Вообще-то, тебе там и рта раскрыть не дадут.
– Потому что я женщина…
Он запнулся, не сразу поняв.
– Нет. Потому что ты слаба. – Рук покачал головой, подыскивая точное слово. – Потому что сочтут тебя слабой. У вуо-тонов право голоса надо заслужить.
– Чем?
– Убийством.
Она вздрогнула, взгляд ее стал далеким.
– Тогда я буду молчать.
Рук хотел ответить, но не стал. Вопрос, говорить или молчать, бледнеет перед вопросом, жить или умереть.
– Так ты согласна?
Он ужаснулся, представив Бьен в дельте, но оставаться в городе было еще хуже.
– Я не вижу выбора, – равнодушно ответила она.
Рук медленно, вглядываясь в ее лицо, кивнул. И понял, что готовился к спору.
– Пойдем. – Чтобы подняться на ноги, понадобились все остатки сил. – Нам надо поесть.
Она тоже встала. Он взял ее за руку. Впервые, сколько он ее знал, Бьен позволила себя вести.

* * *

Ли Рен вскинула голову им навстречу. Она сидела на потертом табурете, помешивая в чугунном котелке большой деревянной ложкой. Улыбка смяла ее лицо сотней морщинок и открыла редкие зубы.
– Как раз к ужину.
– Верно, – кивнул Рук. – Спасибо тебе.
– Стыдно-то как! – пробормотала старуха, опуская взгляд в дымящееся варево. – Стыдно.
«Стыдно». Что-то в этом слове, будто застрявшем у нее между зубов, заставило Рука остановиться. Поздно. Из лачуги посыпались вооруженные люди – двое, четверо, десятеро, – все с копьями или арбалетами.
– Эти, – сказала Ли Рен, не глядя ткнув ложкой в Рука и Бьен.
С ложки капало.
Рук развернулся, схватил Бьен за плечо. Десяток шагов по улице, и они нырнут в переулок, рванут…
– Побег равен смерти. – Голос лезвием рассек его мысли. – Никан не из метких стрелков, но с такого расстояния не промахнется.
В голосе звучала спокойная усмешка.
Бьен не ответила, не шевельнулась, не подняла рук – стояла, склонив голову.
Рук повернулся к врагам лицом.
Стрелки смотрели на него через прицел, пальцы на спусковом крючке, а копейщики набегали, обходя их с боков, окружая. Тот, кто заговорил первым, стоял посередине – невысокий молодой человек с наголо обритой головой. Он не потрудился извлечь висевший на поясе меч, да и нужды в том не было.
– Я Гао Джи, начальник шестнадцатого, беру вас под арест.
– К чему это, начальник? Мы не нарушали никаких законов, – примирительно ответил Рук.
– Не нарушали законов? – Джи вздернул брови. – Не проповедовали аннурской ереси на улицах Домбанга?
– Любовь не ересь, – прошипела Бьен.
– Любовь – это хорошо, – хмыкнул военный. – Любовь – это прекрасно. Кто же против любви?
Он, будто в поисках ответа, обвел глазами дорожную колею, но улица в считаные мгновения опустела, прохожие скрылись в переулках или попрятались в домах. В окне второго этажа блеснули любопытные глаза, и тут же ставень захлопнулся.
– Беда в том, что речь не о любви, а о вашей ложной богине. – Джи покачал головой. – Нет богов, кроме Трех. Все прочие – просто идолы, натыканные аннурцами, чтобы нас ослабить.
– Вы не правы, – возразил Рук.
Джи поджал губы:
– В чем же это я не прав?
– Не правы относительно Эйры и Трех, – ответил Рук, – и в том, что преследуете нас, а не тех мерзавцев, что сожгли храм и убили наших друзей.
Он почувствовал, как дрожит рядом Бьен, и на миг задумался: сумела бы она повторить вчерашнее? Сжать руки в кулаки, выпустить на волю злую силу, что всегда таилась в ее теле. Он молился, чтоб этого не случилось, даже ради их спасения. Впрочем, ему хватило одного взгляда, чтобы понять: она уже сдалась. Пропали страх и вызов, освещавшие вчера ее лицо, всякое чувство стекло с него, как жидкая грязь.
– Мне доводилось ошибаться. – Джи задумчиво покивал. – Может, я и сейчас не прав. Но каждый действует в меру своего разумения истины.
Ли Рен за спинами солдат снова принялась помешивать в горшке.
– Почему? – Рук обратил взгляд к ней. – Почему ты нас выдала? Мы всегда были к тебе добры.
Старуха помедлила, подняла голову и твердо встретила его взгляд.
– Правда, и мне жаль, что так вышло. Но времена теперь суровые, а добротой горшок не наполнишь. Они принесли мне золото.
И она, словно этим все объяснила, снова взялась за ложку. Рук не сводил с нее глаз, ожидая от себя приступа ярости. И находил только печаль. Итак, Ли Рен их предала. Что это меняет? Их предал весь город – не вмешивался, видя, как горит храм, а с ним и жрецы. Гниль глубоко проникла в Домбанг, затронула не одну голодную старуху. И не только командира зеленых рубашек, никогда не видевшего, каким богам поклоняется.
Рук снова обратился к Гао Джи:
– Вы намерены нас убить? – Он сделал шаг, заслонив собой Бьен. – Как перебили всех в храме?
– Меня в храме не было, – холодновато ответил солдат. – Я не люблю толпы и не люблю дураков. То и другое относится к тем, кто перебил ваших друзей.
– Вы им не помешали.
– Шестнадцатый отвечает за весь восточный край Змеиного, – пожал плечами Джи. – Не можем же мы успевать всюду сразу.
Накануне ночью погибли люди, погибли в страшных мучениях, а этот равнодушно бросает: «Не можем мы успевать всюду сразу…»
Рук шагнул вперед.
– Ник, – приказал Джи. – Еще один его шаг – стреляй в грудь.
Рук встретил его взгляд:
– Значит, все же убьете.
– Я надеялся, что не придется.
– Тогда зачем это все? – спросила Бьен. – Копья, луки…
– Ванг Во, узнав о пожаре в вашем храме, приказала искать выживших, – улыбнулся Джи. – Трое любят живучих. Вы послужите цели более высокой, чем заливать кровью грязь на Змеином.
– Достойные… – пробормотал Рук.
Бьен вздрогнула, словно от ядовитого укуса.
– Именно, – улыбнулся солдат. – Я, конечно, знать не знаю, в самом ли деле вы достойны, но есть надежный способ проверить: бронзовые клинки не лгут.

15

Гвенна не сразу уверилась, что это корабль. Уловила сначала на краю зрения, как что-то, похожее на флажок, мелькнуло и пропало, едва она перевела взгляд. Моряк в «вороньем гнезде» молчал, а ведь у него была подзорная труба. С другой стороны, он, как и весь корабль, смотрел, вероятно, на Рабана, одолевавшего последние футы до верхушки мачты. Гвенна, чувствуя, как забухало сердце, уставила взгляд на бритвенное лезвие горизонта и стала ждать.
«Может, никакой это не флаг, – уговаривала она себя. – Может, облачко, или волна, или метнувшаяся за рыбой чайка».
Или просто разыгралось воображение. Видит Хал, она не первую неделю ходит по миру, шарахаясь от собственной тени.
Корабля там быть не могло. Только не там. Если только «Заря» шла намеченным курсом. Гошанский договор, положивший конец морской войне между Аннуром и Манджари, не позволял аннурским судам заходить западнее мыса Арин. Сейчас они были намного западнее мыса Арин – в водах, которые манджарским судам незачем охранять. Имелось в виду, что, заложив большой крюк к западу, они разминутся с каботажными судами – как торговыми, так и военными.
Гвенна до боли в глазах вглядывалась в синеву. Если «Зарю» обнаружат так далеко в манджарских водах, быть войне. Она уже почти убедила себя, что клочок флага ей почудился, когда увидела его снова – чуть выше, чуть яснее. Он палочкой ткнулся в небо и пропал.
По вантам Гвенна слетала так стремительно, что в нескольких шагах над палубой пришлось разжать руки. От сильного удара она поморщилась – боль пронзила колени – и выпрямилась.
Джонон лем Джонон с непроницаемым видом смотрел на нее. Неясно было, разглядел ли он стычку над парусами, да и плевать, когда на горизонте зависла лоханка долбаных манджари.
– Корабль, – выдавила она (дыхание еще не восстановилось после гонки и драки, слова получались рваными). – К западу.
Джонон вздернул уголки губ:
– Уже подыскиваете оправдание своему проигрышу…
– Не оправдания, а корабль под флагом Манджари, он приближается.
– На мачте дозорный. – Адмирал поднял палец к «вороньему гнезду». – С трубой. С единственным заданием – наблюдать за горизонтом.
– Горизонт кругом. Весь сразу не отследишь.
– Мы намного западнее судоходных путей манджари.
– Не все суда держатся этих путей.
– Манджари держатся. Они ходят от Фрипорта до Гоша, от Гоша к Уваши-Раме. Бывает, заходят в селения вокруг моря Ножей. Западнее того только океан и пустынная северо-западная оконечность Менкидока. Им ни к чему…
– Флаг! Флаг на западе! – оборвал его крик дозорного с мачты.
Лицо Джонона застыло. На миг Гвенне показалось, что адмирал готов ее ударить.
Конечно, она понимала, что оказаться правой – промах с ее стороны. И хуже того – оказаться правой здесь, на палубе, на глазах первого помощника и матросов. Такой человек, как Джонон лем Джонон, ошибаться не привык.
К его чести, он мгновенно перешел к делу. Как бы ни ненавидела его Гвенна, адмирал честно заслужил свое звание годами умелого командования.
– Прошу вас, Рахуд, – сквозь зубы распорядился он, – всех по местам.
Половина моряков и так прервала работу, следя за гонкой по мачте. Они расслышали крик дозорного, так что, когда старший помощник Рахуд громовым голосом отдал приказ, почти все уже пришли в движение. После выхода из порта Джонон каждый день проводил учения – их было слышно даже из каюты, – так что моряки и солдаты с похвальной точностью разбежались по своим постам. Легионеры – Гвенна заметила среди них Паттика и Чо Лу – выстроились в очередь к огромным рундукам посреди палубы, где хранились абордажные пики. Пока солдатам раздавали оружие, моряки с арбалетами высыпали на палубу.
У нее у самой чесались руки. Парные клинки остались в каюте, в рундуке вместе со снаряжением, но достать их – минутное дело. Она займет место на средней палубе или на баковой надстройке. Или где-нибудь на вантах, все равно. Главное, после недель заключения в каютах и карцерах, после недель в темноте собственных мыслей, недель пережевывания своих ошибок наяву и кошмарных ночей, когда ей раз за разом виделась гибель Талала и Джака, после недель полного бессилия она наконец видела, с кем сражаться, кого колоть, кого убивать.
Она спохватилась, что скалит зубы, а кое-кто может принять оскал за вызов или насмешку.
– Два корабля! – проревел дозорный. – Два корабля! Оба манджарские!
По палубе прокатилась волна вопросов и проклятий.
Джонон, выпятив подбородок, шагнул на возвышение, протянул руку, и Рахуд передал ему трубу с линзами.
– Кто бы там ни был… – сказал адмирал, озирая горизонт, – все, кто движется с этого румба, идут из Менкидока.
Она так и не привыкла слышать название континента, поминаемого так небрежно, невзначай. Не откопай Киль карты, в Аннуре никто бы и не вспомнил, что там, в тысяче миль западнее Манджарской империи, выдается в море северо-западная оконечность Менкидока. Эта мысль обломком кости засела у Гвенны в голове.
– Что делать манджари в Менкидоке? – спросил Рахуд.
– Будем надеяться, торговать, – угрюмо ответил адмирал.
– Почему «надеяться»?
– Потому что потопить купеческие корабли легче, чем военные.
Что топить придется, никто не сомневался. Возвратившись в Бадрикаш-Раму, те принесут известие об аннурских судах в нескольких днях пути за линией Гошанского договора, а это значит – война. Трудно представить, что судьбы империй могут зависеть от направления ветра, но так уж сложилось.
– Тронные корабли! – Моряк на мачте ткнул пальцем, словно от этого с палубы стало бы виднее.
Джонон спрыгнул с вант и резко сложил трубу. Его лицо было непроницаемо как стена.
– Так, – заговорил он. – Видно, легкий случай не для нас.
Тронные корабли были гордостью Манджарской империи. Немного уступая «Заре» в размерах, они были все же достаточно велики для боя с ней. И притом превосходили в скорости и маневренности. А сейчас и в числе.
– Уйдем по ветру, – решил адмирал. – Они еще на горизонте. До темноты не дадим приблизиться, а потом заложим петлю. При лунном свете им будет труднее сообразовать действия.
Старший помощник кивал, а вот Киль смотрел только вверх, на паруса. Потом он перевел взгляд на горизонт, прикрыл глаза, покачал головой.
– Нет, – сказал он с уверенностью человека, всю жизнь командовавшего парусными судами.
Новый кусочек головоломки, но Гвенне недосуг было пристраивать его в общую картину.
– Что значит «нет»? – с угрожающим спокойствием вопросил Джонон.
– Идут не под тем углом, – ответил Киль. – И ветер. Они настигнут нас, когда солнце будет еще на две ладони над горизонтом.
– Вы историк!
– В том числе, – кивнул Киль.
– Что с обороной? – спросила Гвенна.
Джонон не удостоил ее взгляда.
– Вы, оба, прочь с палубы.
– Если вы намерены дать бой, – возразила она, – ни один боец не будет лишним.
– Забыли, что вы не солдат? Как и этот писака. Вы отправитесь вниз и будете сидеть там, или я велю запереть вас в карцер.
Гвенна хотела ответить, но Киль взял ее за плечо.
– Идемте, командир Шарп, – тихо проговорил он.
– Я не командир, – огрызнулась она, отбросив его руку.
Вслед за Гвенной Киль спустился по трем трапам на главную палубу, через дверь и короткий коридор вышел к следующему трапу, ниже. И задержался перед ее каютой.
Когда она выскочила обратно, он встретил ее так, словно заранее знал – она в каюте не усидит.
– Куда вы?
– На бак! – рявкнула она, застегивая пряжку поясной портупеи.
В ней помещались три «звездочки», несколько дымовух и пара «фитилей». Ножны с мечами уже висели на спине. В другое время ее успокоила бы привычная тяжесть стали и взрывчатки, но сейчас все ремни показались слишком тугими, мешали дышать, пережимали сосуды.
– На бак, драться!
Историк, судя по его запаху, нисколько не разделял ее рвения. Гвенна слышала размеренные неторопливые удары его сердца.
– Вы можете остаться, – не глядя, через плечо бросила ему Гвенна.
– Для отчета об экспедиции, – возразил он, – я должен видеть сражение.
– Я вас избавлю от лишнего беспокойства, – покачала головой Гвенна. – Манджари нас догонят, зажмут в клещи, осыплют стрелами, забросят крючья и попытаются взять на абордаж.
– И вы перед лицом атаки намерены…
Гвенна не стала отвечать на повисший в воздухе вопрос. Голова у нее кружилась, угрожая обмороком. Сердце щемило так, что чудилось: сейчас лопнет.
– Вы драться можете? – требовательно спросила она.
– Могу. – Киль не отставал от нее в тесном коридоре.
– Каким оружием?
– Я умело обращаюсь с разнообразным оружием.
Гвенна проглотила напрашивающийся вопрос: откуда бы у историка такие навыки? Выведать можно и после боя, если жив останется.
– Прекрасно, – коротко отозвалась она. – Что-нибудь на баке найдется.
– Вам не следует показываться на глаза Джонону.
– Когда все кончится, пусть запрет меня в карцер.
– Заметив вас, он отвлечется. Его не следует отвлекать.
– Что за гребаный корабль, что все на меня отвлекаются?! – проворчала Гвенна.
– Адмирал уступает вам в дисциплине.
– Это такая шутка?
– Нет.
– Будь я дисциплинированной, сидела бы в каюте, как приказано.
– Дисциплина дисциплине рознь.
– Ладно, – тряхнула головой Гвенна. – Очень скоро нас ждут дым, огонь, стрелы, трупы и кровь. Джонон займется прущими на мостик манджари, и ему станет не до меня. А до тех пор, хрен с ним, прикроюсь шлемом.
Она сделала короткий рывок – через камбуз, столовую для команды и кубрик, – обогнула одного матроса, другого снесла. Остальные были наверху – по палубе гремели шаги, шаги, шаги, как по огромному деревянному барабану. С тех пор как взошла на борт, Гвенна не покидала кормовой части, но все военные корабли империи были устроены одинаково, так что трап на бак долго искать не пришлось. Она взлетела по нему через две ступени, миновала первую, вторую, третью палубы, выскочила из темноты в солнечный блеск и блики волн.
На баке царил управляемый хаос. Посредине возвышался второй помощник, Пул Гент, во весь голос командуя облепившими такелаж моряками. Если Рахуд был тяжеловесом, то этот – крошкой: сутулый кривоногий любитель резьбы по кости. Гвенне не раз думалось, что ему пришелся бы по росту не огромный аннурский корабль, а маленькая рыбацкая лодка, но сейчас, когда приблизились манджари, она убедилась, что Гент на своем месте. Он распоряжался сухо, точно и уверенно. А когда один из матросов наверху замешкался с концами, взлетел по вантам, буркнув что-то типа: «Все самому приходится, поцелуй их Кент!»
Тем временем примерно взвод солдат занимал полубак. Кто-то вооружился абордажными пиками, другие – луками и арбалетами. Гвенна не без труда высмотрела командира, расставлявшего вдоль правого и левого бортов копейщиков вперемежку со стрелками. Не худшее расположение, но в надвигающейся кровавой бане «не худшее» не годилось. Ей на миг привиделось: все эти люди мертвы, порублены, разбросаны по палубе, смотрят в небо невидящими глазами. Гвенна сама зажмурилась, оттеснила картину бойни на край сознания, заставила себя сосредоточиться на тактике предстоящего сражения.
В морском бою применяются три приема: сжечь вражеский корабль, таранить его или взять на абордаж. Тарана «Заря» не имела, ее проектировали для поджогов и абордажей, соответственно были устроены и надстройки – высокие, с толстыми стенами и почти без окон, не считая кормовых. Верхняя палуба баковой надстройки футов на пятнадцать возвышалась над главной палубой и еще на шесть-семь – над ватерлинией. Стены деревянной башни обили медью. Тяжесть металла лишала «Зарю» остойчивости при волнении, зато медь не так легко поджечь. Команду защищало ограждение высотой по грудь с узкими бойницами. Оборона основывалась на нехитрой идее: с высоты осыпать осмелившихся приблизиться бедолаг чем под руку попадется. На первый взгляд похоже на оборону башни на суше.
Именно поэтому Гвенна от души пожелала командиру не довольствоваться первым, поцелуй его Кент, взглядом.
Удерживать надстройку на корабле – не то же самое, что удерживать каменную башню над горным перевалом. Прежде всего, такая же найдется и у вражеского корабля, а тот может притереться борт к борту. Надстройки на тронных кораблях манджари не уступали в высоте надстройкам «Зари», а значит, легионерам достанутся мишени на уровне глаз. А еще мачты. Манджари наверняка пошлют людей на мачты – людей с луками, и у этих будет преимущество в высоте. Против обстрела сверху прикрыться здесь нечем. Хуже того, изнутри стены деревянные. Металл снаружи отразит большую часть горящих стрел, но палубы, стены, трапы – все, что под ногами и вокруг, вспыхнет от первой залетевшей стрелы.
Она в несколько шагов пересекла палубу.
Легионерами командовал седой угрюмый мужчина лет сорока. На лице скрещивались шрамы, на левой руке недоставало полутора пальцев – все это Гвенна сочла доброй приметой: не первый раз в бою и знает, чем рискует.
Она окликнула его тонким, чтобы было слышнее в гомоне, голосом:
– Я Гвенна Шарп.
Мужчина обернулся и моргнул.
– Вам здесь быть не положено, – покачал он головой.
– Как и манджарским кораблям.
Он фыркнул, оглянулся через плечо на корму, на расхаживающего по мостику Джонона.
– Я не собираюсь перехватывать командование, – заверила Гвенна. – Просто хочу помочь.
– Вы кеттрал.
– Уже нет.
– Не забыли, как мечом махать? – Он кивнул на клинки у нее за спиной.
– Вам сейчас вода нужнее мечей.
– Уже облили. – Он кивнул на мокрую палубу. – Все готово.
– Нет, не готово. Они, как и мы, оборачивают наконечники просмоленными тряпками. Мокрые доски их не потушат. Нужна еще вода.
Командир поцокал языком.
Гвенна вздохнула. Первое и главное, чему научили ее Острова, было терпение. Ну, по крайней мере, пытались научить.
Во взрывном деле без терпения никак. Глупо взрывать мост прежде, чем на него вступит противник. Это она и в шесть лет понимала. В бою такое благоразумие давалось труднее. Ей всегда хотелось идти напролом, не выжидая, не высматривая слабого места, но в конце концов Гвенна и этому выучилась. А вот уговаривать, убеждать – это ей так и не далось. И особенно тяжело вести разговор, когда два манджарских корабля ложатся на атакующий курс. Ей хотелось ухватить легионера за глотку и колотить башкой о стену, пока не поумнеет. Вместо этого она медленно выдохнула.
– Как вас зовут, командир?
– Арон Тесто.
– Тесто? Сдобное?
– Не трудитесь, все шуточки на этот счет я уже слышал.
– Послушайте, Тесто, я не буду вам занозой в заднице. – Она наклонилась поближе, но в таком шуме голоса понижать почти не пришлось. – Я вместо вас командовать не лезу. Вы наверняка слышали, что я, дерись оно все конем, больше не командир. Но за мной пятнадцать лет опыта подрывной работы у кеттрал. Я взрывала мосты, здания, баржи, храмы, башни, даже, чтоб их, деревья! Я годами изучала, что как воспламеняется и что как поджигают. Вот почему я прошу вас приказать своим людям принести еще воды. Иначе эта надстройка сгорит, и мы с ней вместе.
Перед глазами опять встали мертвые тела. И снова Гвенна отбросила видение.
Тесто, скривившись, плюнул на палубу.
– Уже что-то, но этого мало, – покачала головой Гвенна.
Он поднял на нее глаза, ухватил соль шутки и невесело хмыкнул.
– Послушаю вас – адмирал велит меня запороть.
– Кто сказал, что вы меня слушаете? – Она отступила на шаг, вскинула руки. – Вы сами вспомнили про воду.
Он оглянулся на море, на сходящиеся корабли, покосился на корму и, взглянув Гвенне в глаза, кивнул.
– Сколько надо воды?
– Наполняйте все ведра, какие есть. Кончатся ведра, лейте в сапоги.
Пока Тесто выкрикивал новые приказы, Гвенна отошла в сторону. Киль уже стоял у ограждения, смотрел на море. Он раздобыл где-то лук, но не потрудился натянуть тетиву. Вместо этого он разглядывал вражеские суда.
– Занимательно, – пробормотал историк.
– Я бы выбрала другое слово, – уставилась на него Гвенна.
Прежде, на Островах, если кадетам выпадал свободный часок, они большей частью проводили его на восточном берегу Карша, где сильнее всего бывал прибой. Точно рассчитав время и взяв стремительный разгон в сторону берега, можно было поймать, оседлать волну и прокатиться на ней до песка. Гвенна много лет не каталась на волнах, но еще помнила, как это бывало: как бешено гребешь руками и ногами, а потом вода под тобой поднимается, подхватывает и неудержимо несет вперед, и за вспышкой испуга, когда понимаешь, что ты в полной власти воды, приходит восторг полета. То же самое она переживала сейчас, с приближением врага – ход событий завладел ею и неудержимо нес вперед.
Конечно, Гвенна помнила, чем иной раз заканчивалось такое катание. Если волна тебя обгонит – если ты слабо разогнался или не так повернулся, или просто не повезло, – как бы там ни было, ей никогда не забыть ужаса, когда движение замедляется и тебя затягивает в тень гребня, и эта страшная водяная стена обрушивается на голову, сокрушая и загоняя вниз, вниз, в темноту, где нет ни воздуха, ни направлений. И сейчас, на площадке носовой надстройки, она ощущала над собой эту тяжесть – нависшую и готовую рухнуть…
Манджари подошли уже на милю и упорно приближались – можно было рассмотреть тигров на бушприте, отдельных моряков, карабкающихся по вантам, бегущих по палубе к своим местам на надстройках. Готовились к атаке. Что атака будет, Гвенна не сомневалась. Джонон уходил по ветру, выигрывая для своих время на подготовку, но манджарские суда, немногим меньшие по размеру, были и стройнее, и быстрее. Скоро они догонят «Зарю»…
Она развернулась, чтобы оценить расстановку сил на баке. Люди Тесто собрали посреди площадки полдесятка пустых бочек и выстроились с ведрами от них к помпам. Сам командир прохаживался вдоль ограждения, тихо говорил с бойцами, проверял оружие, подбадривал шутками.
– Тесто! – окликнула, подходя к нему, Гвенна (он обернулся). – Дайте мне двух человек.
– Зачем?
– В абордажную партию.
Он вытаращил глаза:
– Нам едва хватит людей отбиться, не то что захватывать их корабль.
– Я не захватывать собираюсь, а потопить.
– Втроем?
– Да.
– Хоть вы и кеттрал, а это безумие, – покачал головой легионер.
Безумие…
Она задумалась, не правду ли он сказал. Желание… нет, жажда боя и вправду пылала в ней жарко, негасимо, вгрызаясь в каждую мысль, в каждое чувство. Она шла не от рассудка, это ясно, но, когда подходят корабли Манджари, безумию, пожалуй, время и место. Так или иначе, она собиралась взять один корабль на абордаж.
– Мне нужны… – Она обвела площадку взглядом. – Эти.
Чо Лу и Паттик стояли в ряду за несколько шагов от нее, из рук в руки передавая ведра с водой. Паттик был серьезен и собран, Чо Лу насмешками подгонял замешкавшихся, но в его голосе слышался нервный звон. Заметив ее жест, он передал ведро соседу и вытащил Паттика из ряда.
– Вы нас ищете, командир? – крикнул он.
– Я вам не командир, – покачала головой Гвенна.
– Полезете на них с двумя людьми, – тихо, чтобы не слышали подчиненные, проворчал Тесто, – сгибнете. Все трое.
Пожар Пурпурных бань бушевал в ее памяти, перед глазами стояли прорубающийся сквозь гущу зеленых рубашек Джак и рассекший его шею меч.
Молодые солдаты с блестящими глазами, тяжело дыша, остановились рядом.
– Что задумали? – жадно спросил Чо Лу, переводя взгляд от Гвенны к командиру и обратно. – Вы ведь что-то задумали?
Гвенне привиделось, как он падает с реи, как его тощее тело разбивается о палубу. Привиделось порванное арбалетным болтом неприглядное лицо Паттика.
– Нет. – Она отвернулась от легионеров, чтобы не видеть их круглых доверчивых глаз. – Я пойду одна.
– Куда? – крикнул Чо Лу, когда она полезла на рею.
Гвенна ему не ответила – ответил Арон Тесто.
– Задумала взять тронный на абордаж. В одиночку. Убьется, дура.
И «убьется» и «дура» звучало правдоподобно, но, по крайней мере, она сама выберет себе смерть.
– Держите корабль, – не глядя крикнула она вниз, как будто вправе была здесь командовать.
– Стойте! – крикнул Чо Лу, но Гвенна не остановилась.
Остановишься – задумаешься, а задумываться она не хотела.
Она подтягивалась по выбленкам, веревочные перекладины врезались в изодранные гонкой ладони. Боль – это хорошо. Боль не даст отвлечься, не даст задуматься об оставшихся за спиной мертвецах и о тех мертвецах, что ждут впереди.
Легкий ветер натягивал снасти, подгонял корабль по ленивым волнам. На палубе крен был почти незаметен, а добравшись до середины мачты, она очутилась на десять шагов за бортом. На реях теснились матросы – одни готовились, согласно приказам Джонона, распустить или зарифить паруса, другие вооружились арбалетами. Кое-кто с изумлением провожал глазами лезущую мимо Гвенну, но большинству было не до нее – смотрели на приближающиеся корабли.
Поднимаясь, она изучала расстановку сил. Корабли Манджари разделились. Более быстроходный почти поравнялся с «Зарей», но между бортами еще было четверть мили. Судно резало воду на всех парусах. Гвенна никогда не была сильна в тактике морских сражений, но замысел был очевиден для всякого. Первый корабль, обогнав их, резко повернет и подрежет «Зарю» с носа, оставив Джонону на выбор: таранить вражеское судно и покалечить свое или отвернуть, теряя скорость и ветер. Если он не сумасшедший – отвернет, и тут его будет ждать второй манджарец. Они зажмут аннурцев, возьмут в клещи, и тогда дело плохо. Против одного «Заря» могла вести бой на равных. Атакованная с двух сторон, будет вынуждена бороться за жизнь.
Гвенна коснулась потной ладонью портупеи на поясе, проверила запалы, потом потянулась к рукоятям мечей. Хуже всего – ждать. Мир становится слишком тесным, слишком ярким, слишком настоящим. Ей следовало бы повторять в уме свой пан – если простенькая задумка с расчетом на немыслимую удачу заслуживает звания плана, – продумывать пути отхода, но головой работать не хотелось. В таких делах все держится на выучке и везении. Она либо схватит шальную стрелу в брюхо, либо не схватит. Либо прорвется в трюм чужого корабля, либо ее срубят по дороге. Не попробуешь – не узнаешь.
Собственная улыбка казалась ей оскалом.
– Командир! Командир!
Она только с четвертого раза поняла, что зовут ее.
– Командир!
Гвенна опустила взгляд, и сердце у нее сжалось.
За ней, отстав на два десятка ступеней, поднимались легионеры. Чо Лу ловко карабкался по вантам, а пепельно-бледный Паттик двигался неуклюже, до белизны в костяшках сжимая пальцы. Гвенну окатила волна ярости.
– Назад! – Она ткнула пальцем вниз.
Паттик замялся. Но не Чо Лу.
– Вы взорвете их корабль?
Она ему этого не говорила. И вообще ничего не говорила. Но мальчишка неглуп. Он явно вырос на сказках о подвигах кеттрал, а в таких сказках часто упоминалась взрывчатка. И что еще может сделать в одиночку женщина на вражеском корабле?
– Вы мне не нужны! – крикнула она. – Я вас не звала! Вам же лучше будет внизу.
– Тесто позволил нам самим решать, – ответил Чо Лу.
– А я не позволяю. Валите на палубу! Это приказ!
Легионер широко и горестно улыбнулся:
– Вы сами сколько раз повторяли – вы нам не командир.
– Болваны гребаные! Это верная смерть!
– На войне такое случается, – кивнул Чо Лу. – Если вы решили взорвать корабль, кто-то должен прикрывать вам спину. Какой у вас план?
Она не успела ответить – «Заря» легла на левый борт. Мачта, качнувшись маятником, склонилась к волнам. Гвенна зацепилась локтем за выбленку, изогнулась, вписываясь в движение. Как она и ожидала, быстроходный манджарец перекрывал им путь к бегству. Неожиданный поворот задержал оба корабля, и враг не замедлил этим воспользоваться для сокращения разрыва. На дальнем корабле солдаты готовили абордажные крючья, пики и даже несколько деревянных лестниц, а с левого борта надвигался второй.
Не осталось времени спорить, даже найди Гвенна убедительные слова. Брать их с собой было ошибкой. Эта ошибка острым камнем засела у нее в груди, но принудить легионеров вернуться она не могла, да и не успевала. Они взрослые люди. Аннурские солдаты. И так же, как она, вправе решать за себя.
– Мы идем туда. – Она указала на судно.
– Как? – опешил Паттик.
– По канату.
Она вытащила нож, ткнула острием в туго натянутый под реей леер. На него опирались моряки, ставя и убирая паруса, но сейчас канат был свободен.
– Не выйдет, – покачал головой легионер. – Он только до конца реи достает.
Гвенна ответила ему хищной улыбкой.
– Подрежу – будет длиннее.
Подтянувшись выше, она принялась пилить конец у самого крепления к мачте.
Прямо под ней работал Киль. Он стрелял так, как упражняются на меткость у себя на заднем дворе, – с завораживающей равномерностью целился и спускал тетиву. Когда в палубу у самых его ног воткнулась манджарская стрела, Киль не моргнул, не замешкался, не переступил ногами. Собранностью этот историк равнялся самым закаленным кеттрал.
Другие аннурцы не были так хладнокровны. Правда, строй держали, но до Гвенны долетал сочившийся от них запах страха. Даже самые зеленые легионеры справились с подсчетом: два манджарских корабля против одного аннурского. В каждом сражении наступает перелом, когда ожидание наконец заканчивается и люди начинают гибнуть, – такой наступил и сейчас. Гвенна еще смотрела вниз, когда по палубе градом застучали стрелы. Только этот град оставил за собой одинокий вопль – невезучий бедолага, один из четырех десятков на площадке полубака, упал с торчащим из брюха древком.
– Нет, – все повторял он, – нет, нет, нет.
Как будто от этого что-то в мире переменится.
Гвенна закрыла глаза, зажала в себе жалость и милосердие, подбросила крики умирающего в костер ярости. Чем бы ни кончилось, умрут еще многие, и многие – более мучительной смертью. Паттика и Чо Лу она попыталась отогнать, но раз они отказались уходить, она их использует. Если придется – целиком, без остатка.
– Я раскачаюсь на этом конце и долечу до их снастей, – пояснила Гвенна.
Паттик смотрел на нее большими глазами. Как видно, до парня дошло, что истекают, может быть, последние мгновения его жизни.
– Потом… – прежде чем Гвенна успела довести до конца свою мысль, два корабля столкнулись, едва не сбросив ее с мачты.
«Зарю» от напора чужого судна пробрала болезненная дрожь. Борта скрежетали – дерево и металл скребли по дереву и металлу, а в палубу уже вцеплялись абордажные крючья манджари. Оба корабля, оставшись под парусами, почти потеряли ветер, но бриз все еще давил на мачты, опасно клоня их к волнам. Внизу все рушилось: стонало расщепленное дерево, рвались канаты, визжала проткнутая обломками распорок обшивка кормовой башни. Без умолку звучали команды на манджарском и аннурском, но приказы уже ничего не меняли. Исход решали теперь две вещи: огонь и кровь.
Мимо головы Гвенны просвистела стрела.
Тронный корабль тоже был трехмачтовым, и его фок-мачта встала вровень с фоком «Зари». У манджари, как и у аннурцев, на вантах хватало лучников. Те большей частью целили в носовую надстройку, осыпали стрелами солдат. Но кое-кто занялся аннурскими стрелками, а один, с татуировкой на ладонях, наводил арбалет на Гвенну. Он оперся на нок реи и, прищурившись, спустил тетиву. Выстрел ушел мимо на пару футов. Стрелкам приходилось трудно, волны и ветер швыряли оба корабля. Гвенна, пожалуй, могла все утро провисеть на мачте, не опасаясь попадания. Пока цела мачта, безопаснее места не найдешь.
Но она не ради безопасности сюда лезла.
Вытянув из портупеи запал, она выбила огонек. Загорелось охотно, словно запал понимал ее спешку.
– Это?.. – Чо Лу не нашел слов и только таращил глаза.
– Дымовуха, – пояснила она, поджигая фитиль висящего на поясе снаряда.
Дымовуха зашипела, повалил серо-зеленый дым. В несколько мгновений клубы скрыли Гвенну, такелаж, затянули палубы кораблей, пригасили солнце. Она потеряла из виду манджарский корабль. Паттик с Чо Лу превратились в повисшие на выбленках тени. Где-то справа свистнул еще один арбалетный болт.
– Дым от нее, – объясняла Гвенна, – вызывает жжение, тошноту, удушье…
Она уже чувствовала едкий вкус проникающей в легкие отравы. Паттик закашлялся. Она сама дышала неглубоко и часто.
– Это не настоящее удушье, мнимое. Так задумано, чтобы посеять панику. Будьте спокойны. Дышите как обычно.
Трудно было винить не последовавших ее совету легионеров. В туче дыма легко терялось представление, где верх, где низ. При каждом наклоне мачты ей мерещилось падение, а когда крен выравнивался, накрывала волна дурноты. Далеко внизу под ней вопили люди. Среди яростных и ободряющих криков слышались другие, в которых не осталось ничего, кроме боли. Стенали и корабли, визжала обдираемая с бортов медь. Ослепнув в дыму, недолго было поверить, что борта уже проломлены, «Заря» уходит под воду, и вместе с ней – схватившиеся на палубе друзья и враги.
Арбалетный болт вернул Гвенну к действительности.
Он порвал на ней форму, вырвал клок мяса из бедра и, утратив смертоносный разгон, застучал по снастям и такелажу.
Выругавшись, Гвенна пальцами ощупала рану. Пустяк. Кость и крупные сосуды не задеты, да и мышца почти цела. Зато охренеть как больно. Она глубже запустила в рану ногти, заряжаясь болью.
– Я пошла, – объявила она, не глядя на легионеров и надеясь в душе, что те уже убрались, отступили.
Обхватив пальцами подрезанный леер, она резким движением порвала последние волокна, зажала в зубах поясной нож, отпустилась от мачты и стала падать. Долю мгновения летела прямо вниз, из тучи дыма в солнечное сияние. Открылся мир – огонь, кровь, разбитое волнами солнце и блеск стали. В падении у нее свело живот.
И тут конец натянулся – ожег ладонь, больно потянул плечо – и качнул ее через узкую щель между кораблями. Гвенна успела увидеть сцепившихся у перил полубака солдат с абордажными саблями и пиками. Другие тянули крючья, сводя борта еще теснее. Один провалился в просвет, страшно вскрикнул и обвис, зажатый бортами. Что было дальше, Гвенна не видела – она уже миновала нижнюю точку дуги и летела теперь вверх, к мачте манджари. Достигнув верхней точки, она выбросила руку, поймала нижний леер у нока реи, зависла на миг, зацепившись одной рукой там, другой тут – руки тянет на разрыв, ноги болтаются в пустоте, за спиной реет дымный след.
Встревоженные манджарские лучники дружно вскрикнули, но валивший от пояса дым, отставший в полете, теперь снова сомкнулся и скрыл ее. Стрелы полетели мимо – одна стукнула в рею недалеко от ее ладони.
Гвенна, натужно крякнув, закинула одну ногу на леер, подтянулась, зацепилась локтем и коленом, освободив руки, чтобы привязать свой конец. Когда-то она не понимала одержимости наставников, изводивших кадетов узлами. Молодые кеттрал вязали узлы днем и ночью, под водой, вверх ногами, под водой и в темноте – тысячи, тысячи раз, до кровавых мозолей. Сейчас, когда Гвенна повисла на разлохмаченном конце веревки, пальцы вспомнили те времена. Она увидела, как они сами собой сплетают узел из ничего, связывая два судна.
Едва она закончила, мир содрогнулся. И прежде оглушительные, стоны и скрежет стали громче вдвое. Должно быть, в правый борт «Зари» врезался второй манджарский корабль.
Ей пришло в голову окликнуть Паттика и Чо Лу, только в таком грохоте они бы не услышали. Даже если последовали за ней. Гвенна надеялась, что нет.
Зацепившись руками и коленями, она начала сдвигаться по протянутому под реей канату. Тело, как и пальцы, помнило давние уроки, и Гвенна доверилась ему, фут за футом продвигаясь по лееру.
Первый манджари попался через пятнадцать футов. Он стоял ногами на том самом канате, под которым висела она. Гвенне видна была возвышавшаяся над ней фигура, а он вниз не смотрел, целился из арбалета куда-то вдоль реи. Простым, почти непроизвольным движением Гвенна взяла в руку зажатый в зубах нож и перерезала ему пяточные сухожилия – сперва одно, потом второе.
Тот взвизгнул, пошатнулся, не удержался на ногах и, с толчком корабля выронив арбалет, повалился животом на рею. Несколько ударов сердца он продержался на толстом брусе, умоляюще лепеча на своем языке. Гвенна мало что поняла – давно не повторяла уроков манджарского, – но слова «помилуй» и «жизнь» разобрала, а потом несколько раз повторилось слово «жаль» и чье-то имя.
Она подтянулась на горящих мышцах и ударила человека ножом в живот. Горячая кровь хлестнула ей в лицо и на ладони.
– За Талала, сукин ты сын! – прорычала она.
Краем сознания она отметила, как это нелепо. Манджари Талала не убивали. Заливший ее своей кровью бедолага был тогда в целом континенте от проклятых Пурпурных бань. Не в том дело: главное, она впервые за много недель снова сражалась, делала то, чему ее учили. Случившегося в Домбанге этим не исправишь, но спасти «Зарю» она еще могла.
Моряк в упор уставился на нее. Выпучив глаза, словно не веря им, коснулся ее волос и соскользнул с реи, как сохнувшая на веревке тряпка, молча пролетел мимо и канул в дым. Обычный человек в таком безумии ничего больше не услышал бы, но она обычной не была и слышала, как тело разбилось о палубу. Гвенна к тому времени уже двигалась дальше, не задумываясь куда и не замечая, что снова зажала в зубах окровавленный клинок.
Она была у самой мачты, когда из портупеи выскочил взрывснаряд. Гвенна попыталась его поймать, но промахнулась, и он громко стукнул о палубу внизу. Гвенна мгновение тупо смотрела ему вслед, а потом корабль снова качнуло, и она воспользовалась толчком, чтобы выпрямиться и ухватиться за мачту.
Дымовуха, скрывшая ее безумный рывок, с шипением догорела до черного огарка. Ветер уже разгонял дым, рвал его в клочья, на полосы, уносил вверх. В просвете мелькнули Паттик и Чо Лу. Оба добрались до реи, но Паттик, видно, зацепился за что-то рубахой. Одной рукой он хватался за леер, а другой торопливо рвал ткань. Над ним горел парус, осыпая легионера пылающими ошметками парусины.
Гвенна отвернулась – ничем ему не поможешь, – ухватилась за ванты, протянутые вдоль мачты, вытащила из портупеи «звездочку», запалила и сбросила вниз.
Снаряд, кувыркаясь, ушел в огненную битву. В памяти крючьями засели слова Адер: «Есть выигрышные ставки, а есть умные…» Гвенна отогнала наваждение. Император ни хрена не понимает во взрывном деле, не знает, каково сражаться, убивать и умирать. Гвенну взрыв не достанет, тут шестьдесят футов высоты. Зато он разнесет все, что есть на палубе, расчистит проход сквозь толпу солдат. И еще от него треснет основание мачты, но тут Гвенна полагалась на путаницу распорок, растяжек, креплений и вант. Пока они с легионерами спустятся, мачта должна продержаться.
Взрыв надвое разорвал небо, взметнул в него огромный огненный цветок. Ее окатило жаром. Мачта дернулась, дрогнула, качнулась, опасно наклонилась и зависла, как пьяная.
Гвенна подняла взгляд: Паттик с Чо Лу удержались.
– Вниз! – Гвенна ткнула пальцем в месиво на палубе под собой. – Спускайтесь!
Корабль снова дернулся – порвались концы. Мачта под ней содрогнулась и снова стала заваливаться. Мимо, размахивая руками, пролетел человек. Над головой защелкали взрывы. Нет, не взрывы – это трескались не выдержавшие напряжения реи. Гвенна расслабила руки, заскользила вниз. Ладони после гонки с Рабаном были изодраны в мясо, но тут не до ладоней. Лишь бы победить. С высоты в десяток футов она спрыгнула, неловко приземлилась, поскользнулась в крови и упала. Вокруг валялись тела – целые и кусками. У самого ее лица – оторванная по колено нога; сжавшаяся, как испуганный зверек, кисть руки… В нескольких шагах дальше подтягивался на локтях мужчина с рваной дырой в животе. Взрывы бывают красивыми – Гвенна не раз любовалась явлением втиснутой в металлическую трубочку гигантской силы. Уродливо то, что остается после.
Что-то шумно обрушилось на палубу за ее спиной. Обернувшись, она увидела шатающегося Чо Лу. Одной рукой парень зажимал голову, другой держался за торчащую из ножен рукоять меча. Почти сразу за ним спрыгнул Паттик. Оба перемазаны красным – Гвенна не поняла, их это кровь или чужая. Впрочем, оба стояли, не падали, а вот о мачте она этого сказать не могла. Взрыв разбил ее основание, оставив пенек по колено. Остальное повисло на такелаже, с каждым креном корпуса отклоняясь все дальше и дальше. В другом сражении достаточно было бы лишить судно мачты – и «Заря» сумела бы оторваться, бежать от искалеченного, утратившего маневренность корабля. Но сейчас бежать и маневрировать не приходилось; три корпуса сцепились и останутся в сцепке, пока кто-то не сдастся или не уйдет на дно.
– Я вниз, – рявкнула Гвенна. – Ждите здесь, за мной никого не пропускать.
«Звездочка» снесла все без разбора: дерево, канаты, тела; наделала дыр в перегородках, проломила палубу и все подожгла.
– Головы держите пониже, – велела Гвенна. – На «Заре» не знают, что вы здесь. И манджари не знают. Если разберутся, что происходит, попытаются отбить эту надстройку. Не уступайте.
Паттик кивнул. Глаза у него лезли на лоб, но меч был уже в руке.
Чо Лу указал на недобитых «звездочкой» раненых моряков у края площадки.
– А с ними что?
– Убейте.
– Но они же… – Он повел рукой. – Они…
– Они мерзавцы, – усилием воли выговорила Гвенна, – которые напали на нас и хотели потопить.
Они не казались мерзавцами. Никто не кажется мерзавцем, умирая. Сколько бы жестокости, мучительства, коварства и подлости не было в человеке, смерть все это уносит. Мужчины на палубе походили на детей. Кто со страхом, кто с вызовом, и все – с изумлением смотрели в лицо неизбежной смерти. Что бы они ни натворили, трудно было их ненавидеть.
Однако кеттрал с детства учили преодолевать трудности.
– Добейте их, – повторила она, – и держите надстройку.
Она рывком откинула обломки люка, ступила на трап, нырнула из света в темноту.
До трюма пришлось миновать еще четыре трапа. Прижатый к «Заре» борт вздрагивал и трясся, но звуки сражения стали глуше даже для ее ушей. Она никого не встретила, спускаясь, – в таком бою внизу делать нечего, разве что прятаться. Прятаться или разнести все к гребаному Шаэлю.
Гвенна пробиралась в темноте, осторожно переступая по шпангоутам, пока не добралась до середины судна. Там, встав на колени, развернула спрятанный в поясном кошеле фитиль – футов шесть в длину, скрутила его с коротким фитилем уцелевшей «звездочки», уложила взрывснаряд у дальнего от «Зари» борта и накатила поверх пару бочек, чтобы вся мощь взрыва ушла наружу. Установив заряд, она помедлила. Длина фитиля давала ей время выбраться из трюма, возможно, даже вернуться на надстройку, но, когда рванет, она еще будет на корабле. И Чо Лу с Паттиком тоже.
– Говорила им, не лезьте за мной, – пробормотала Гвенна.
Слова ничего не значили и ничего не меняли.
Гвенна тряхнула головой, выбила огонек, поднесла его к фитилю и бросилась бегом.
Она как раз выскочила на свет, когда взрыв разнес борт. Весь корабль встрепенулся, словно огромный зверь, проспавший всю жизнь и пробудившийся, чтобы умереть. Корпус резко навалился на «Зарю», дрогнул и ушел в другую сторону, под ветер.
Оба легионера жались к ограждению надстройки. Клинки в их руках искупались в крови. Манджари, которых Гвенна видела живыми, были мертвы.
Чо Лу, ощутив рывок, уставился на нее, пролепетал:
– Это?..
Она кивнула.
– Сработало? – тихо спросил Паттик.
Опять кивнула. Она определила все, что нужно было, по звуку разрыва.
– Возвращаемся на «Зарю».
– Как? – спросил Паттик.
Гвенна прикинула пути отхода и указала на среднюю часть борта, которая вплотную сходилась с «Зарей».
– Туда.
– Я так надеялся, вы этого не скажете, – покачал головой Чу Ло.
Середина палубы утопала в крови. Толком нельзя было понять, что там происходит, но общая картина обозначилась ясно – манджари шли на абордаж, аннурцы отбивались и по ходу дела резали людей десятками. Обе палубы были завалены телами. Мертвые явно преобладали над живыми. Именно поэтому – туда. Их могли подстрелить с любой стороны, могли заколоть, или их раздавило бы бортами, но мачта сломана, по лееру не вернешься, а ограждения надстроек слишком далеко разошлись – не допрыгнешь. Гвенна попыталась разобраться в хаосе. Кучка аннурцев, полтора-два десятка солдат, сгрудилась у перил, выставив пики против наступающих манджари. В середине строя она увидела Арона Тесто – и не поняла, когда и почему тот покинул надстройку. Упершись одним сапогом в фальшборт, морща окровавленный лоб, словно решал заковыристую задачку, он как раз насадил на свое копье манджарского моряка. Провернув оружие, легионер выдернул наконечник, поднял глаза и каким-то чудом высмотрел Гвенну. И улыбнулся – так искренне и неуместно, что Гвенна едва не расхохоталась.
– Сюда! – проревел, махнув рукой, легионер. – Мы вам дорогу расчистим.
Она кивнула, и тут что-то зацепило ее взгляд – то, что она видела и раньше, но не сознавала. В гуще манджари высокий худой мужчина держал в руках короткую трубку с запаленным фитилем.
– Святой Хал! – вырвалось у нее.
В такую удачу просто не верилось. Этот дурак поднял оброненную «звездочку» – не разорвавшуюся, а ту, что раньше выпала у нее из пояса. Он разглядывал ее, будто не понимал, что видит, да и не мог понимать, конечно. Только кеттрал применяли взрывчатые вещества. «Звездочки» не опознал бы даже аннурский солдат. И если манджари продержит ее в руках еще немножко, взрыв расчистит им дорогу, избавив Тесто от хлопот.
Гвенна ухмыльнулась, ощутив в себе что-то похожее на прежнюю уверенность. Должно сработать. Они проникли на корабль, потопили его и вернутся живыми, все трое.
– Вот тебе и дурацкая ставка, – обратилась она к невидимой Адер и кивнула Чо Лу с Паттиком. – Пошли!
Она повернулась обратно, и ужас холодным клинком пронзил грудь. Тот, со «звездочкой», не просто ее держал. Он замахивался, отводил руку далеко назад. Слепая удача или звериное чутье подсказало манджари, что эта вещь опасна.
Гвенна еще смотрела, не успевая что-либо предпринять, когда он метнул снаряд.
«Звездочка» будто проплыла сквозь огонь и дым между кораблями – проплыла, как невесомое, безобидное перышко или клочок тумана. И упала. Даже ее слух не уловил стука, но что было дальше, Гвенна слышала. Слышали все три корабля – словно раскололось небо, и тела – тела аннурских моряков и солдат, тех, кого она пыталась защитить, взорвались кровью, воплями и осколками костей.

16

Арена, даже по нестрогим меркам Домбанга, больше походила на руины или обломки кораблекрушения, чем на храм или святилище.
«И неудивительно, – отметил Рук, – потому что ее наполовину построили из погибших кораблей, засевших в густом иле прежней Старой гавани».
Когда-то она была единственной бухтой для больших океанских судов, но за восемь десятилетий после открытия на севере Новой гавани жители Домбанга превратили вонючее мелководье Старой в свалку, замусорили объедками, рыбьими костями, негодным рваньем, гнилыми корзинами и ржавыми обломками, безнадежно спутавшимися рыбачьими сетями – отбросами бесчисленных жизней, нагроможденными почти вровень с не дождавшимися починки судами, сросшимися в одно целое с грязью и хламом.
После восстания верховные жрецы подрядили тысячи домбангцев вывезти свалку. А вот древесина, пусть и старая, была – особенно после аннурской блокады – в большой цене. Бревнами и досками так просто не разбрасывались. Поэтому девять башен, на которых держались грубые ограждения Арены, представляли собой девять корабельных корпусов, дочиста обобранных от всего ценного – стекла, такелажа, рей и мачт. Руку они напоминали обглоданные костяки огромных животных. Высокие дощатые стены связывали надстройки в подобие овала. С внутренней стороны они уходили вниз скамьями-ступенями, давая места десяткам тысяч зрителей. К наружной стене бестолковой толпой лепились, беспомощно наваливаясь на опору, сараюшки, казармы, кухни, отхожие места, склады, учебные плацы и прочее, необходимое для кратковременного размещения и спешного обучения воинов. Поскольку воины эти чаще всего попадали сюда поневоле, все было обнесено дополнительной, не столь высокой стеной.
Все здесь смердело смертью. Рук за сто шагов, с проложенной через отмель деревянной гати, учуял запах разложения. Храм смерти построили на прогнивших судах, на земле, давившейся утопленными в ней отбросами.
Конечно же, так и было задумано.
«Смерть есть поклонение, – провозглашали жрецы. – Жертва славит богов!»
Они не так уж ошибались.
Кем Анх и Ханг Лок наслаждались убийствами, как змея наслаждается полуденным солнцем, хотя Рук был уверен, что ни один из них и близко не подошел бы к Арене. Смерть в дельте – дело другое, там она горяча и светла, ужасна, но прекрасна – перья, перекат мышц под мехом, чешуя, рев, блеск… Конечно, мало кто в Домбанге знавал подобное. Арена хоть немного приближала горожан к тем бессловесным поединкам воль, что ежеминутно развертывались в камышовых зарослях. И потому общество гордилось ею, не замечая нависших над Ареной миазмов распада. Стража у тяжелых деревянных ворот не требовала входной платы, и ворота эти никогда не закрывались. В них всегда мог войти и последний нищий, выспаться под шатким навесом между учебными и боевыми площадками или остаться здесь на всю жизнь, не опасаясь, что его попросят вон. Кровь и борьба принадлежали домбангцам по праву рождения. Насилие священно, десятину жрецам платили поклонением.
На полпути по мосткам Бьен остановилась, вглядываясь в Арену. Задержался и Рук. Он бы тронул ее за плечо, не будь запястья у обоих связаны за спиной.
– Пошли, – буркнул стражник, толкнув Рука тупым концом копья.
Рук невольно шагнул вперед, но Бьен осталась стоять.
– Наш храм сожгли, – с тихим удивлением проговорила она, – а это оставили.
– Не думала, поди, что умрешь здесь? – хихикнул за спиной второй солдат.
– Достойные иногда выживают, – мрачно заметил Рук. – Потому все и затеяно. Если бы все гибли, некого было бы посылать вашим богам.
– Иногда выживают, – охотно согласился зеленый и со смехом добавил: – Только на вас обоих я бы и медяка не поставил.
Через две сотни шагов мостки нырнули под деревянную арку – из липковатого дневного света в сумрак. Судя по безумному переплетению балок и подпорок над головой, они проходили под трибунами. Еще с десяток шагов тянулись ровные доски, а дальше начиналась широкая лестница, ведущая к дневному свету. Однако зеленые рубашки заставили Рука с Бьен свернуть с главного прохода вправо на узкую, огороженную деревянными перилами досочку. Эта вывела на винтовую лестницу, которая уходила все выше и выше, пока не поднялась на чуть покосившуюся корабельную палубу.
В нескольких шагах дальше торчал пень с тулово Рука в обхвате – надо полагать, остаток порубленной на дрова передней мачты. Дальше вдоль внутреннего ограждения тянулась крытая трепещущим шелком галерея. На золотых цепочках свисали золотые кадила, сладкий дымок заглушал вонь ила и грязи. На нарядных резных столиках дожидались кувшины с холодной водой и сливовым вином. Все для лучших людей города, коим не подобает рукоплескать смерти с простых дощатых скамей. В особые дни галерею наводняли люди, но до того оставалось еще несколько месяцев. Сегодня за столиками сидело не более десятка женщин в парчовых безрукавках, с высокими прическами и мужчин в ноках. Все они склонились вперед, чтобы лучше видеть арену.
Много мест пустовало и на трибунах, хотя даже учебные поединки Достойных привлекали сотни, а то и тысячи людей. Сейчас среди зрителей было пополам игроков и зевак. Одни расположились на деревянных скамьях, другие стояли, сверху осыпая потных, окровавленных бойцов похвалами и оскорблениями.
С корабельной палубы двое на арене казались крошечными, как домашние идолы. Свирепые идолы. Рук задержался, глядя, как высокий воин с огромным мечом наседает на маленького, но проворного противника. Тот вертелся вихрем, отмахиваясь двумя бронзовыми кинжалами. Металл сверкал на солнце. Наверняка оружие у них было притупленное, но искалечить или убить можно и тупым куском бронзы. Вооруженный кинжалами, похоже, выигрывал, метя по коленям и локтям. После каждого попадания он запрокидывал голову и кукарекал.
– Кочет! – одобрительно заметил стражник. – Если тебя убьет он, считай, повезло.
– Почему это повезло? – спросил Рук.
– Если кто из этих и уцелеет, так он. Не худшая участь для богохульника – умереть от руки будущего верховного жреца. Это честь.
Бьен медленно, словно просыпаясь после горячечного сна, покачала головой:
– В убийстве нет чести.
Знать бы, видела она себя сейчас жертвой или убийцей.
– С таким подходом здесь немногого добьешься, – усмехнулся солдат.
Кое-кто из сидящих на галерее обернулся на голоса. Даже в трудные годы после переворота некоторые разбогатели так, что всякая роскошь приелась, и осталось наслаждаться лишь новизной. Как видно, им с Бьен выпало стать редкостными диковинками.
– Новые Достойные… – пробормотала женщина.
– На вид много не дашь.
– Этот рослый, руки длинные, может, и силен.
– Она и дня не проживет.
Услышав это, Бьен дернулась, но головы не подняла.
Рук мерился взглядами с собравшейся знатью. Один старик с унизанными перстнями пальцами рассматривал его, как корабельщик – законченный только что корабль. Сидевшая чуть дальше женщина подмигнула и послала ему воздушный поцелуй.
– Идем, – велел стражник. – Любезничать тебе, красавчик, недосуг.
Концом копья солдат указал в дальний конец палубы, где за пышной галереей, у самой кормы, в одиночестве любовалась боем женщина. На ней была кровавая мантия верховной жрицы Домбанга, но капюшон она отбросила, открыв крючковатый нос, глаза под тяжелыми веками и паутину шрамов на щеке. Рук видел ее в городе во время проповеди, но так близко – ни разу. Сейчас стоящая у борта женщина напомнила ему хищную птицу. В Домбанге насчитывалось шестеро верховных жрецов, но Арена принадлежала Ванг Во, да и остальные жрецы в некотором роде принадлежали ей. Так было не всегда. Когда изгнали аннурцев, потушили последние пожары, скормили дельте не успевших удрать имперских чиновников и легионеров, власть взяли старинные семейства Домбанга – с именем, состоянием и славным прошлым. Облачившись в жреческие одеяния, прикрываясь старинными обычаями, называясь давними титулами, они захватывали прежнюю аннурскую собственность и имущество – разумеется, в пользу города, – и в первые месяцы разгоряченные победой домбангцы праздновали избавление от имперского гнета и ничего не замечали. Не замечали или принимали как должное. Что с того, что верховные жрецы – это прежние богатеи в новых нарядах? Зато Аннур повержен. Зато ушли легионы. Зато снова процветает старая вера.
То процветание стало самым мерзким временем во всей истории Домбанга.
За столетия власти Аннура имперские войска загнали верующих в подполье. Обряды проводили тайно, молитвы шептали украдкой, в темноте. На ступенях Кораблекрушения каждую неделю отсекали голову жрецам, подлинным или взятым по навету. Народ Домбанга, лишенный вероучителей, запутался в старых обычаях. Тогда любое убийство сходило за жертвоприношение. Жертвой могла стать рыба или змея. Петух считался достойным даром, а свинья – щедрым.
Величайшей жертвой, конечно, были люди.
В отличие от вуо-тонов, посылавших своим богам лишь отборных воинов, жители Домбанга слали всех подряд. Они уверили себя, что важна сама смерть, и потому выхватывали с улиц пьянчуг, курильщиков «гнилого корня», хворых, бедняков, сирот, по малолетству не способных ни отбиться, ни сбежать. Захваченных, что ни ночь, опоив и связав, оставляли в дельте на смерть. Аннур объявил такие жертвы вне закона, но закон слаб против надежд, страха и веры, а, изгнав аннурцев, Домбанг предался многонедельной оргии убийств. В жестокие дни первых чисток насилия хватало с избытком. Оно, если и не насыщало богов дельты, утоляло ярость их почитателей.
Так могло продолжаться долго, если бы не Ванг Во.
Никто не ждал от нее вызова новому порядку. Она была родом с Восхода – из трущоб на восточной окраине города, куда течение выносило отбросы и гнилые объедки. У нее не было ни богатого дома, ни вереницы предков, ни золота на содержание частной армии, зато были три вещи, которых недоставало новым верховным жрецам: ярость, знание дельты и неукротимая вера в Троих.
До войны Во зарабатывала охотой на крокодилов. Она ловила и убивала заплывших в городские каналы животных и дважды в год очищала от них посадки сладкого тростника перед сбором урожая. В Домбанге этим ремеслом жили многие, только жили недолго. Мало кто из охотников достигал тридцати лет. Некоторые и до двадцати не дотягивали. Ко дням восстания против аннурцев Во исполнилось сорок, и на протяжении долгой битвы за независимость ее видели повсюду: она поджигала дома, устраивала засады на стражников; в узком челноке, отталкиваясь шестом, выходила в дельту и дырявила коловоротом днища аннурских судов. Восставшие не признавали чинов и званий, но скоро она стала героиней сопротивления. В ее честь называли детей. В тавернах и на мостах шепотом передавали рассказы о ее подвигах. Мало кто знал Во в лицо, зато о ее делах знали все.
А когда все кончилось, когда угнетателей скормили дельте, Ванг Во пропала.
Одни думали, что она погибла в последнем сражении. Другие уверяли, будто видели, как она шестом загоняла свой «ласточкин хвост» в лабиринт проток, уходя одна в камыши. Так или иначе, ее исчезновение пришлось очень кстати для верховных жрецов. Во время восстания героям нет цены, зато после победы они становятся неудобны, особенно для тех, кого переворот вознес на вершину. Жрецы поставили ей маленький деревянный памятник севернее моста Тума, восславили ее отвагу и благородство, объявили ее лучшей из лучших и постарались поскорее забыть. Так бы она и осталась в полном или почти полном забвении, если бы не вернулась, прожив целый месяц в дельте.
Ванг Во провела свой челнок за водяные ворота, вверх по каналу Као, мимо Верхов, причалила его к опоре моста Тума, вышла на крошечную площадь, обнажила тесак, каким сборщики рубят сладкий тростник, и принялась сечь собственную статую. Когда памятник повалился, она обвязала деревянную шею веревкой и протащила – к тому времени за ней следовала целая толпа – на середину моста. И свалила в канал.
И там же, на пролете моста, над уносившей памятник ее величию рекой, она произнесла первую проповедь.
«Троим, – сказала она, – не нужны статуи. Им не нужно золота и драгоценностей».
Она узнала все это, потому что, углубившись в дельту, завела лодку на песчаную отмель, развела большой костер и днем и ночью поддерживала огонь, пока они не пришли. «Они великолепны, – рассказывала Во, – они прекраснее всех картин и статуй, но желают они не веры и не молитв. Они презирают жалкие жертвоприношения нового жречества. Искалечить и бросить в дельте беспомощного ребенка или аннурского легионера столь же бесполезно для богов, сколь жестоко. Боги желают не кровавого, обглоданного рыбами куска мяса, а битвы».
И Ванг Во, одна на отмели среди дельты, вспомнила то, чего никогда не забывали вуо-тоны, и вступила в бой со своими богами.
Так она потеряла правую кисть – оторванную по запястье, – хотя в своей речи тут же поправила себя.
«Не потеряла, – покачала она головой, – а променяла. Променяла на знание, и среди прочего это знание гласит, что Домбанг должен перемениться. Боги больше не желают разбухших в воде трупов, забивающих течение дельты. И они не благоволят тем властителям, кто провозглашает их имена в удобных и безопасных залах, ни разу не ступив ногой в заросли, где вода горяча от крови».
Рука ее проповедь не удивила. Он бы и сам рассказал то же, будь у него желание. Но для множества домбангцев ее речь стала откровением. Трудности и борьба за жизнь, прежние приметы неудачников, стали новыми вехами благочестия. И оказалось вдруг, что нет нужды менять один набор немыслимых богачей на другой. После проповеди на мосту всякий храбрец или безумец, решившийся уйти в дельту, с равным правом претендовал на главенство в вере.
Самозваные верховные жрецы в восторг не пришли. Они поспешно распространили тайные призывы, объявили Ванг Во богохульницей, изменницей и назначили награду за ее голову. Неудачный ход. Конечно, все знали, где ее искать – вот она, живет со своим «ласточкиным хвостом» под мостом Тума, – но никто не соблазнился наградой. Убить Во жрецы могли бы, если бы не опасались толпы верных, разбивших лагерь прямо на мосту, – ее проповедь собирались послушать сотнями, а потом и тысячами, и сотни, а потом и тысячи начали называть ее единственной настоящей верховной жрицей.
Это могло бы привести к гражданской войне, только Во после ухода Аннура войны не желала. Вместо этого она послала верховным жрецам вызов, от которого те не могли отказаться: гарантировала свободный проход на мост Тума, где готова была встретиться с ними, чтобы определить, чья вера преданнее и чище. Им предлагалось испытать свое благочестие старинным способом – в битве насмерть. Конечно, никто из верховных жрецов не рвался сразиться с охотницей на крокодилов, но Во соблазнила их, добавив несколько слов: поскольку для богов дельты три – священное число, жрецы могут сражаться с ней по трое зараз.
Верховных жрецов тогда было девять человек.
В трех схватках за три дня она убила всех.
После чего народ поднял ее на руки и провозгласил новой верховной жрицей всего Домбанга. Она отвергла эту честь, или большей частью отвергла. Она согласилась играть эту роль, но лишь с условием, что тем же способом может заслужить звание жреца каждый – уйдя в дельту, встретившись с Тремя, заработав свои раны и возвратившись обратно. А чтобы богам не доставались слабосильные и негодные, Ванг Во завела обычай предварительных боев – смертельных поединков, определявших, кто достоин этого священного права.
Так появилась Арена.
В последующие годы десятки воинов, обученных и проливших кровь на эту Арену, отправились на встречу с богами. Вернулись шестеро. Большей частью новые жрецы занялись городским управлением, решая важные вопросы обороны, перевозок, налогообложения и торговли. Но Ванг Во занималась только Ареной. Она поселилась в одном из заброшенных кораблей. Она каждый день обходила тренировочные площадки. При любом поединке, будь он учебным или священным, она занимала место на корме судна, где стояли сейчас Рук и Бьен. И она принимала окончательное решение, кого зачислить в ряды Достойных.
Но когда к ней подвели Рука с Бьен, Во не оторвала взгляда от схватки.
Рослый боец в кругу арены нетвердо держался на ногах и отчаянно, наугад махал мечом. Зрители воплями выражали нетерпение – каждый желал видеть его побитым, сломленным, конченым, хотя вряд ли у них была причина для ненависти, помимо его слабости. Проигравшего можно было добить одним верным ударом, но Кочет решил иначе. Он, приплясывая, кружил вокруг противника, хлопал его по локтям, кукарекая все громче и громче.
Наконец Ванг Во подала голос:
– Кто эти двое?
– Они выжили в аннурском храме, верховная жрица, – ответил Гао Джи, выступив вперед.
– Храм был не аннурский, – вмешался Рук. – Это храм Эйры, богини любви.
– Паршиво же она его защищала. – Во и за разговором не сводила взгляда с бойцов на арене. – Для богини.
– Защищать – не дело Эйры.
– Зачем поклоняться богине, не желающей вас защитить?
– Ее дары иного свойства.
– Сдается, тебе стоит сменить веру, – фыркнула Во.
– Как раз перемена веры и привела меня в храм Эйры, – ответил Рук.
Женщина наконец повернулась к нему. Она смерила Рука взглядом, задержалась на выступающих из-под рукавов линиях татуировки, открыто, оценивающе взглянула в лицо.
– Чернила Вуо-тона.
Рук кивнул.
– На жреце любви.
Он снова кивнул.
– За этим что-то кроется.
– За всем что-то кроется.
– Я хочу знать что.
– Ты привыкла всегда получать, чего хочешь?
Гао Джи, выбранившись сквозь зубы, приставил к горлу Рука наконечник копья.
– Прости, верховная жрица. Позволь мне перерезать горло этому богохульнику.
Ванг Во еще раз взглянула в лицо Руку и покачала головой. Копье исчезло так же стремительно, как появилось.
– Я всё искала селение вуо-тонов, – сказала жрица, – да так и не нашла.
– Они не хотят, чтобы их нашли.
– Кроме шуток. – Она прищурилась. – Где оно?
– Они перемещаются, – сказал Рук. – С дождями и сменой времен года.
– Сумеешь мне его показать?
– Не выйдет, – солгал он. – Я пятнадцать лет не бывал в дельте.
Ванг Во причмокнула языком, потом покачала головой.
– Я велела зеленым рубашкам доставлять ко мне всех появляющихся в городе вуо-тонов. Они почти не раскрывают рта. Даже те, что знают язык, – хмуро добавила она.
– С чего бы им говорить?
– Мы служим одним богам. Они могли бы нас научить. Напомнить то, что мы забыли.
– Они брезгуют.
– Брезгуют охотницей на крокодилов? – рассмеялась Во.
– Домбангской жрицей. В этом городе вера больная и извращенная. Вы сотни лет скидывали в протоки детей с перерезанными глотками.
– Это была ошибка, – задумчиво кивнула Во. – Мы с этим покончили. Твой народ с самого начала был прав.
– Это не мой народ.
– Они тебя вырастили, – напомнила она, указывая на обвившие его запястья чернильные линии.
– А я ушел.
– Почему?
– Потому что хотел большего, чем кровь, борьба и страдание.
«Потому что, – недоговорил он, – боялся того, кем мог стать. Кем уже становился».
Верховная жрица улыбнулась не без удивления:
– И ты забыл их?
– Вуо-тонов?
– Кровь и борьбу. Страдание.
Рук замялся.
– Сам знаешь, это невозможно, – выждав, заметила женщина. – От них никуда не денешься. Они – часть нас самих.
– Уродливая часть.
– Не обязательно. – Взгляд ее стал далеким. – Ты их не видел. Я не мастерица рассказывать, да и вряд ли существуют слова, чтобы описать наших богов.
– Отчего же? Звери. Жестокие беспощадные дикари.
– Беспощадные… – задумчиво протянула Во, ощупывая правой рукой обрубок левой.
Рана заросла не чисто. Бугристая, неровная кожа – словно обломок кости залепили расплавленным воском.
– Однако они оставили меня в живых после боя.
– А ты не видела, как кошка играет с мышью? Сопротивление ее забавляет.
Во опустила культю и кинула на Рука проницательный взгляд.
– Ого!
– Что?
– Похоже, я ошибалась.
– Легко же оказалось тебя убедить, – заморгал в удивлении Рук.
– Я не о богах. О тебе. Ты их видел.
Скованные воспоминания рвались на волю: Кем Анх плывет с ним на спине в пронизанной солнцем воде, большие ладони Ханг Лока бережно рассаживают речные фиалки в глазницы побежденных, он и она под теплым вечерним дождем перебрасывают мальчика из рук в руки, а тот хохочет, хохочет, хохочет…
– Я видел, как они убивают людей.
– Из вуо-тонов слова не вытянешь, но я всегда полагала, что их воины уходят добровольно. Так рассказывали. – Она нахмурилась. – Потому и я ушла после восстания.
– Чего только не делают люди доброй волей. Проигрывают состояния, спиваются до смерти. Предают друзей и родных. Крадут. Насилуют. Убивают.
– Едва ли в этом виновны боги.
– Зачем нужны боги, если они не помогают нам стать лучше?
– Лу-у-учше… Слово, скользкое, как угорь. – Она снова пробежала взглядом по его фигуре. – Служение Эйре сделало тебя лучше?
– Да, – без колебаний ответил Рук.
Их взгляды столкнулись. И Во пожала плечами.
– Возможно. Увидим. Арена покажет. – Она перевела взгляд на Бьен. – А ты?
Бьен не шевельнулась, не ответила, упрямо смотрела в палубу.
Во нахмурилась:
– Ты, кто бы ни была, на вид обещаешь куда меньше, чем твой друг.
– Может быть, я напрасно ее привел, верховная жрица, – забеспокоился Гао Джи. – Может быть, ей нечего предложить Трем…
– Да какого хрена, Гао? Раз уж приволок ее сюда… К тому же… – Взяв Бьен за подбородок, Ванг Во подняла ей голову и заглянула в лицо. – Каждому есть что предложить.
– Она не боец, – увлеченно бичевал себя Гао.
– Ты была в храме во время пожара? – спросила Во.
Бьен не желала ни отвечать, ни смотреть ей в глаза.
– Мы были там, – отозвался Рук.
Жрица покивала.
– Значит, она не просто боец, – сказала она стражнику. – Она умеет выживать.
– Я отказываюсь, – хрипло, но твердо проговорила Бьен.
Во снова обернулась к ней:
– От чего отказываешься?
– Я не стану служить Трем. Не преклоню перед ними колени.
– Это хорошо, – кивнула жрица. – Слишком многие готовы пасть на колени. Мало тех, кто умеет стоять прямо.
Толпа взревела. Рук заглянул вниз. Рослый мечник в кругу заваливался вперед, но Кочет, поймав его за плечо, помешал упасть и плюнул ему в лицо. А потом притупленным острием бронзового кинжала провел борозду в мякоти щеки. В крике великана смешались рев и плач, боль и ярость.
Ванг Во, не удостоив их внимания, переводила взгляд от Рука к Бьен.
– Я как-то заходила в ваш храм. Видела статую богини. Неожиданный образ. Волки, оружие, огонь и меч. Авеша, грызущая собственных детенышей… – Она покачала головой. – Как это понимать?
– Это, – сказал Рук, – символы разных видов любви.
– Какие же это разные виды?
Он замешкался. Не ждал от жрицы подобных расспросов.
– Ученые расходятся…
– Романтическая любовь, – перебила его Бьен, – семейная любовь, любовь друзей и соотечественников, всеобщая любовь.
Рук покосился на нее. Бьен закусила щеку изнутри. Раньше он не видел, чтобы она так делала. Всегда была такой уверенной, такой твердой. А теперь как будто готова сгрызть себя по кусочку. Но при всем при том она впервые за время плена подняла глаза и твердо встретила взгляд Во.
Жрица поджала губы.
– А остальные?
– Какие остальные?
Во пожала плечами:
– Как насчет любви к себе? Любви к солнечному свету на твоей щеке? Как насчет любви к… – она не сразу подобрала слово, – к обреченным. Ко всему, что недолговечно.
Трудно было судить, не насмешка ли кроется в ее словах. Жрица говорила серьезно, но Руку не верилось, что охотница на крокодилов глубоко интересуется тонкостями учения Эйры.
– Главное, – сказала Бьен, – любви противно все, что происходит здесь.
Внизу, на арене, упал проигравший боец. Кочет с размаху пнул его в лицо.
– Знаешь, – ответила Во, – я любила крокодилов.
Она усмехнулась воспоминанию. Улыбнулась впервые с тех пор, как они взошли на палубу, и Рук заметил, что у нее обломан передний зуб.
– Я имею в виду тех, которых нанималась убивать.
– Тогда зачем убивала? – сердито спросила Бьен.
– Такая работа, – пожала плечами жрица. – Она не мешала мне их любить.
– Это не любовь.
– Да? – подняла бровь Во. – Это чувство, от которого сердце сжимается немножко сильнее обычного. Это нетерпение. И когда престаешь понимать, где кончается твое тело и начинается крокодилье. Когда костями угадываешь его желания, нужды, страхи. Эта… пустота внутри, когда все кончится.
Смотрела она не на арену, не на угасающую внизу драку, а дальше, за грубо сколоченные трибуны и черепичные крыши Домбанга, в серо-зеленую дымку, где тростники сходились с небом.
– Кровожадность, – сказала Бьен. – Не любовь.
Жрица заморгала, словно забыла на время о ее присутствии, а теперь снова вспомнила.
– Как скоро ты решаешь за другого, любит или не любит.
– Ты можешь накормить меня свиным навозом, но я не назову его пирогом.
К удивлению Рука, Ванг Во расхохоталась, фыркая носом.
– Ты это сама сочинила?
– Поговорка одного жреца из моего храма, – мрачно покачала головой Бьен. – Из тех, кого убили вчера твои люди.
Во с заметным сожалением оборвала смех.
– Не мои люди, девочка. Это сделала толпа.
– Ты не пыталась ее остановить.
– В городе сейчас много чего происходит. Налет аннурцев на Пурпурные бани. Дурацкие разговоры об идущем на Домбанг войске…
– Не просто разговоры, – тихо поправил Рук. – И войско не обычное. Оно не идет, как все. По крайней мере, не все его воины.
Ванг Во медленно обернулась к нему:
– О чем ты говоришь?
Рук не собирался извещать верховную жрицу о нападении кхуанов на Вуо-тон. Когда их с Бьен схватили, он первым делом подумал о побеге, потом о сопротивлении. Но сейчас, на корабельной палубе перед главной властительницей Домбанга, он увидел лучший путь – не просто бездумное сопротивление. То, что он узнал в дельте, дорого стоило. Значит, можно поторговаться.
– Я только что вернулся из дельты, – ровным голосом сообщил он. – От вуо-тонов.
– Ты, кажется, сказал, что пятнадцать лет там не был.
– Солгал.
– И что ты там нашел? – прищурилась жрица.
– Скажу, если поклянешься именами Трех, что отпустишь нас.
– Отпустить вас…
– Бьен не воин. Глупо принуждать ее сражаться на арене. Она там сможет только умереть. – Рук чувствовал, как напряглась стоявшая рядом Бьен, но смотрел только на Ванг Во. – Отпусти нас, и я скажу тебе, чего ждать. Достойных у тебя и без нас хватает.
Верховная жрица долго смотрела на него, прежде чем перевести взгляд на зыбкую линию камышей.
– Нет, – сказала она наконец, словно копье вбила в палубу.
– Вполне выгодная для тебя сделка, – заметил Рук.
– Выгодные сделки, – не глядя на него, отвечала Во, – для купцов и торговцев. Я не из них.
– Ты верховная жрица Домбанга. Твое дело позаботиться о безопасности жителей.
– Если бы их безопасность была моим делом, я бы исполняла его иначе.
Она указала на круг арены. Там Кочет топтал побежденного: наступил одной ногой между лопаток, другую поставил на основание черепа и вминал упавшего лицом в песок. Толпа ревела. Наконец победитель сошел на землю, как богатый купец сходит с паланкина. Он небрежно, издевательски поклонился зрителям, но никто в толпе не возмутился. Люди восторженно орали, бешено топали ногами. Кто-то, не желая месяцами дожидаться священных боев, требовал больше крови, жертвоприношения прямо здесь и сейчас. Упавший пытался подняться или, может быть, уползти от собственной боли. Кочет обернулся, жестоко пнул его в ребра, еще раз плюнул и зашагал к воротам в дальней стене.
– Безопасности здесь маловато. Еще меньше, чем в дельте. – Во покачала головой. – Зеленые рубашки, может быть, и должны думать о безопасности. Или строители. Или лекари. У меня другая забота, поважнее.
– Резать глотки для своих кровожадных богов? – возмутилась Бьен.
Она все не могла отвести взгляда от растоптанного, изломанного воина.
– Показывать людям, что выживание – еще не жизнь.
– Ничего ты им не покажешь, – процедил Рук, – если войско этого… Первого возьмет Домбанг…
– Мы готовимся.
– Как вы можете готовиться, не зная, чего ждать?
– Готовиться не значит точить копье и проверять тетиву. Готовность должна быть здесь… – Она пальцем постучала его по груди, затем два пальца легли ему на лоб. – И здесь.
Жрица покачала головой.
– Я не променяю свою веру и веру народа на крохи вражеских замыслов. – Она снова прищурилась на горизонт. – Если враг вообще существует.
– Существует, – сказал Рук, – в этом можешь мне поверить. Войско надвигается, и оно близко.
Ванг Во задумчиво покивала:
– В таком случае тебя порадует возможность поучиться у лучших воинов Домбанга за счет городской казны.

17

В каморке было жарко и душно. На столе стоял выщербленный кувшин с водой, но не было чашек. У одного из двух стульев отсутствовало сиденье, зато нашлась табуретка. В щели стены били солнечные лучи. После разговора с Ванг Во Гао Джи привел пленников сюда, в дощатую клетушку в трюме одного из заброшенных кораблей, втолкнул внутрь и запер дверь. Никто не объяснял им, чего теперь ждать и сколько продлится ожидание. Бьен раз-другой прошлась от стены к стене, словно мерила комнату шагами, и присела на табурет. Рук остался стоять.
– Жаль, – сказал он, когда в коридоре затихли удаляющиеся шаги.
– Сгоревшего храма и убитых друзей? – фыркнула Бьен.
– Жаль, я не вывел тебя из города, пока мог. – Рук покачал головой. – Нельзя было доверяться Ли Рен. Надо было сразу уводить тебя в дельту…
На этих словах Бьен резко поднялась, шагнула к нему и крепко, обеими руками ухватила за грудки.
– Если ты и дальше будешь говорить обо мне, – с обманчивой кротостью проговорила она, – как о ребенке или бессловесной игрушке, которую можно таскать с места на место, Достойные покажутся тебе не самой большой бедой.
Куда девалось ее недавнее оцепенение? Темный взгляд в упор смотревших на него глаз стал яростным, трезвым, дерзким.
Рук долго молчал, прежде чем ответить.
– Сейчас я бы сам не отказался стать бессловесной игрушкой. Охотно разрешаю тебе вытащить меня отсюда.
– Для игрушки ты слишком уродлив.
– Много лет мое уродство тебя не отталкивало.
Он чувствовал ее горячие кулачки у самой груди, ее теплое дыхание на щеке. Все это ничего не значило – с тем же успехом их могла разделять целая дельта.
Кажется, Бьен одновременно с ним ощутила, как они далеки. Она отпустила его рубаху, разгладила ткань и отвернулась.
– Здесь нам нельзя оставаться, – сказала она.
– Наверное, многие пленники так думают.
– Это не тюрьма. – Бьен попробовала, крепко ли заперта дверь, провела пальцем по ржавым петлям. – Это бойня. Ты видел этого Кочета. Тут таких полно. Или побег, или смерть.
Рук пережидал, пока она проверяла петли, доски двери, раму, и снова замок, и снова петли – раз за разом испытывая неподатливое железо.
– Меня не моя смерть тревожит, – тихо сказал он.
– Довольно близоруко.
– Я убивать не хочу.
Бьен замерла. Но не обернулась.
– Мы не обязаны убивать, – ответила она едва слышно.
– Для этого нас сюда привели.
– А мы откажемся.
Рук задумался. История их ордена помнила множество мужчин и женщин, замученных в далеких странах, умиравших со словами богини на устах, когда сталь входила им меж ребер или огонь лизал нагие тела. «Вы прекрасны», – говорил святой Генсельн. Эды пригвоздили его ко льдине, надрезали кожу и оставили на съедение огромным белым медведям. «В вас столько хорошего… помимо этого насилия». Костяные колья пронзили его, прибивая ко льду. «Я вижу лучшее на ваших лицах, вижу его свет в ваших глазах».
Только Рук, в отличие от Генсельна, святым не был.
Собой он, наверное, мог бы пожертвовать. Он полжизни морил голодом вросшую в плоть память детства, обуздывал в себе зверя, учился видеть в жизни не просто грубую кровавую борьбу. Без Бьен он бы мог склонить голову перед Достойными, принять удары и переломанные кости, принять свой кровавый конец. Он мог бы сойти в могилу легко и отважно, сохранив верность возвысившей его и спасшей из трясины богине.
А может, он только обманывал себя.
По правде сказать, не слишком глубоко он сумел похоронить в себе прошлое. Возвращение в дельту раскопало старые кости. Ему было хорошо в камышах на узком челне, хорошо было грести и следить за скользящими в илистой воде крокодилами. Эйра его спаси, он наслаждался убийством змеи. Конечно, змея не человек – Эйра не воспрещала убивать животных, – но Рук знал, как легко от этой жаркой багровой радости скатиться ко злу. Когда поджигатели храма обнажили оружие, начали рубить его друзей, что-то в нем весело встрепенулось.
– Ты права, – сказал он. – Надо бежать.
– Хоть этому кораблю и сто лет, а двери еще крепкие, – покачала головой Бьен.
– А ты не можешь?.. – Рук запнулся, не зная, как сказать.
У нее поникли плечи.
– Я не хочу, – не глядя на него, пробормотала она. – Не хочу быть такой.
– Хорошо, – кивнул он.
Рук сам попросил и все равно с облегчением услышал ее отказ. Представить, что она бросит бой, который вела с собой всю жизнь, сдастся по его просьбе, было почти так же мучительно, как признать свою слабость в вере. Пока Бьен сильна, он может на нее опереться.
Она совсем не выглядела сильной.
– Так страшно, – тихо сказала она, – когда в тебе живет это, этот ужас.
– Знаю.
– Я уверяла себя, что сумею забыть, победить его, что найду способ выгнать его из себя, но он не уходил.
Рук молча кивал.
Бьен обессиленно вздохнула:
– Мои желания ничего не значат?
– Значат, – ответил Рук. – Значат.
Он подошел к ней сзади, обнял за талию, прижался губами к темным волосам. От них пахло дымом и кровью, но Рук и сквозь эти запахи чуял ее – женщину, которая наравне с самой Эйрой спасала его от дельты.
– Найдутся другие способы бежать, – тихо сказал он. – Другие пути.
Она выскользнула из кольца его рук, с застывшим лицом возразила:
– Или не найдутся.
– Бьен!
– Если я это сделаю… – она, не отрываясь, смотрела на дверь, – значит то, что сидит во мне… не обязательно чистое зло.
– Ты – не зло, Бьен.
– Учение велит нам любить всех, даже ненавидящих нас. А что я сделала, когда те двое на тебя напали? Я их убила. Двух человек, совершенно беззащитных. Я размозжила им головы…
Рук вытаращил глаза. Он хорошо помнил скользкую от крови бронзу в их руках.
– Не были они беззащитными.
Она, не моргнув, выдержала его взгляд.
– Против меня – были.
Не дав Руку ответить, Бьен отвернулась, приложила ладонь к замку и закрыла глаза.
В маленькой комнате вдруг стало жарко и тесно, сгустившийся воздух не давал дышать.
Бьен сжала челюсти, на ее щеках проступили напрягшиеся мускулы, под кожей на шее вздулись жилы. Желтый жар, исходящий от ее лица, запекся в исчерна-красный. Лоб покрылся испариной, словно она не стояла на месте, а тащила непосильный груз. Она сдавленно простонала сквозь сцепленные зубы.
И ничего не случилось.
Рук готов был увидеть, как незримая сила сорвет дверь с петель. Вместо этого Бьен прерывисто вздохнула и сползла по стене. Яростный жар под кожей снова потускнел до цвета старого синяка. Рук подхватил ее, не дал завалиться навзничь.
– Бьен…
– Все хорошо, – отозвалась она, слабо шевельнув рукой.
Он бережно усадил ее на табурет, взял со стола кувшин, дал попить. Она сделала глоточек-другой и жестом попросила убрать.
– Жаль, – выдавила она, – что эта дверь не из человеческих черепов.
Так уныло это прозвучало, что Рук не сразу распознал шутку.
– Что случилось?
– Не знаю.
Она рассматривала свои пустые ладони, словно только что выпустила лежавший в них ответ.
– К силе я прибегала… – она вздрогнула, – всего несколько раз, и всегда нечаянно.
– А в этот раз?
– Я сосредоточилась, попыталась вернуть то, что чувствовала ночью в храме. – Она прикрыла глаза. – Я… потянулась за ней, за силой. – Бьен с бессильной досадой тряхнула головой. – Нет у меня для этого слов. Это как пытаться дышать там, где нет воздуха, или тянуть воду сквозь забитую тростинку…
Она замолчала.
Рук оглядел темную клетушку и снова повернулся к ней.
– Какой у тебя колодец?
Заданный вслух, этот вопрос прозвучал так странно – все равно что спросить: «Сколько человек ты поубивала?» Она непонимающе смотрела на него, потом покачала головой:
– Не знаю.
– Не знаешь?
Все истории о личах – от рыночных сплетен до отточенных представлений городских актеров – рано или поздно приводили к вопросу колодца. Каждый лич имел свой колодец – каждый извлекал силу из своего источника. Таковым, насколько знал Рук, могло оказаться что угодно: камень, соль, дерево, вода. Ходили слухи о личах, обращавших в силу что-то не столь тривиальное: сновидения, боль, страх своих врагов. Трудно было судить, насколько достоверны эти рассказы, тем более что личи скрывали свои способности – отчасти потому, что каждого, кто их обнаруживал, убивали. Очень редко личи оказывались в заключении – существовали напитки, притуплявшие их силу, но надежнее считались другие способы: петля, сожжение, утопление. Надежнее и больше по душе жадной до крови толпе.
Но при всей неясности сведений Рук всегда считал, что каждому личу свой колодец известен. Однако Бьен качала головой.
– Я не пробовала, не искала, – сердито огрызнулась она. – Все это время я делала вид, что со мной все в норме.
Рук, нахмурив брови, обвел взглядом деревянные стены, деревянный потолок и половицы, деревянный стол и табурет.
– Надо думать, это не дерево.
Бьен через силу усмехнулась.
– А если и дерево, я не умею им пользоваться, или у меня получается, только когда я не стараюсь. Или когда сержусь… – Она потерла лицо руками. – Уж если натура у меня извращенная, так хоть бы уметь этим пользоваться! Извини, Рук. – Она подняла на него глаза. – Не сумею я тебя вытащить.
Рук в один шаг пересек комнатушку, встал перед ней на колени, сгреб за рубаху.
– Если ты и дальше будешь говорить обо мне как о ребенке или бессловесной игрушке, которую можно таскать с места на место…
– Ладно-ладно, – невольно рассмеялась Бьен. – Как жестоко обращать против женщины ее же слова!
Ответить он не успел. По коридору за дверью застучали шаги. Улыбки Бьен как не бывало. Они переглянулись и дружно встали навстречу приближающемуся будущему. Рук готовился встретить зеленых рубашек, тычки копий и оскорбления, но, когда дверь после затянувшейся борьбы с замками и засовами наконец распахнулась, в проеме он увидел безоружного и совсем не воинственного с виду человека. Тот был на две головы ниже Рука, старше самое малое на двадцать лет и рыхлый, как полупустой мешок с зерном – такому самое место за рыночным прилавком или в ночной таверне. А вот здесь, в глубине прогнившего корабельного трюма, он казался вовсе неуместным – еще более, чем четверо щеголеватых стражников, маячивших в проходе за его спиной.
Человек поднял изувеченную руку – с давно зажившими культями двух пальцев – в непривычном приветствии и утер потный лоб ладонью.
– Извиняюсь! Тысяча извинений!
Оглядев комнату, он пальцами взъерошил себе лохмы и сокрушенно покачал головой.
– Еды нет… вода согрелась, среди дня темно. Это же… – Он запнулся, неодобрительно цокая языком в поисках подходящего слова. – Разгильдяйство! Какое неуважение к вступающим в наши… святые ряды… Сколько раз я говорил этой женщине, что не так следует знакомить новых воителей с… доблестью, блеском и… и тонкими оттенками борьбы!
Бьен присмотрелась к пришельцу.
– Кто вы такой?
– Ха! Как же! Я и сам невежа, и с каждым днем все невоспитаннее. Я – ваш мастер, зовут меня, зовут… – он отвесил легкий поклон, – Коземорд.
Бьен опешила.
При Арене состояли десятки мастеров, обучавших бою сотни бойцов, но лишь немногие удостоились прозвищ: Монашка, Малый Као, Трун Ле… и Коземорд. Это они обучили тех немногих, кто победил на Арене, выжил в дельте и вознесся до ранга верховных жрецов. О них слагали легенды почти наравне с Ванг Во. В святые дни, когда Достойные рубили друг друга на горячем песке арены, улицы гудели рассказами об искусстве и беспощадности их мастеров.
Коземорд не выглядел ни беспощадным, ни искусным. Единственное, что мог бы сказать о нем Рук, – что прозвище ему подходит: крошечные глаза слишком широко сидели на слишком узком лице, сходившемся книзу в жидкую седоватую бородку. Смешно и нелепо было даже подумать, что этот тюфяк натаскивал самых жестоких и страшных из Достойных. Но стоявшие за ним люди с суровыми взглядами не засмеялись, и сам Коземорд не улыбнулся своей покаянной скороговорке.
– Идемте! – Он жестом пригласил их в коридор. – Идемте. Довольно, довольно… прозябать в темноте. Позвольте, я покажу вам… двор.
– Двор? – переспросила Бьен.
– Вам не объяснили? – Коземорд схватился за лоб, будто у него вдруг разболелась голова. – Никто вам не объяснил?
– Нам, – ответил Рук, – объяснили, что мы записаны в Достойные. В остальном…
Мастер покачал головой:
– Мне пора бы привыкнуть к подобным… подобному… пренебрежению. Разумеется, кое-кто входит в эти стены по своей воле, и этих… этих с первого дня принимают, словно почетных гостей. А вот… как вы изволили сказать? «Записанные» таких почестей не видят. «Швырните их в темноту, а потом сдайте Коземорду», – обиженно передразнил он, после чего еще усерднее поманил их в полутемный коридор. – Позвольте мне в меру скромных сил исправить это упущение.
Бьен и Рук вслед за ним вышли за дверь. Стражники раздались, пропустив их, и снова сомкнулись позади: четверо мужчин, двое с заряженными арбалетами, двое с копьями. Неудивительно, что Коземорд как будто не опасался побега.
– Итак, – заговорила Бьен, спускаясь по крутой скрипучей лесенке, – вы будете учить нас бою?
Коземорд, не оборачиваясь, закивал.
– Разумеется. Другие иногда готовят… – Он вдруг словно бы застеснялся и передернул плечами. – Простите за грубость определения, но кое-кто из других мастеров готовит треску.
– Треску? – поднял бровь Рук.
– Конечно, это ужасно оскорбительно, но, увы-увы, так у нас называют тех, кто здесь… не по своей воле. Тех, кто не подает больших надежд.
– Почему же «треска»? – В голосе Бьен страх боролся со злостью.
Коземорд покачал головой:
– Те, кто выбрал путь Достойных, прежде, чем шагнуть в эти ворота, готовятся годами – осваивают меч, копье, нож, оттачивают тело и разум, чтобы соответствовать нашим богам. Они полагают… – мастер обернулся, чтобы бросить на них озабоченный взгляд, – ошибочно полагают, имейте в виду, что неподготовленный станет легкой добычей, что такого на арене порубят, как… ну, как треску.
Позади хихикнул или закашлялся кто-то из стражников.
– Напрасные опасения! – заметил Коземорд. – Я, как ваш мастер, обещаю – если вам в самом деле предначертана смерть на арене, я научу вас умирать со славой и честью.
– Какое утешение! – буркнул Рук.
Бьен шагала рядом в угрюмом молчании.
Прорезанная в наклонном днище корабля дверь вывела их под трибуны, в деревянный лабиринт, умудрявшийся производить впечатление одновременно тесноты и бесконечности. Большую часть пути они проделали по приподнятым над слоем грязи дощечкам. Кое-где – и просто по грязи. Подняв глаза, Рук высмотрел во мраке перекрытия, а над ними – прорывавшиеся в щели между сиденьями лучи. Наверху громом рокотали шаги и азартный топот зрителей.
Коземорд легко перекричал шум.
– Кладовые. – Он махнул в сторону запертых дверей. – Казармы стражи. Провизия. Оружие. Арена… это город в городе. Своего рода… столица.
Он то и дело запинался в поисках слова, покачивал двумя целыми пальцами покалеченной руки, щурился, словно высматривал затаившееся где-то неподалеку редкостное словцо.
– Сколько здесь всего Достойных? – спросил Рук.
– Год от года по-разному. Вам будет приятно узнать, что в нынешнем Арена приняла девяносто двух.
Рук не представлял, с какой стати ему должно быть приятно это узнать. Девяносто два воина, готовых убить Бьен и его самого. Тяжесть предстоящего давила свинцовым грузом. Путь до следующей двери показался ему очень долгим. Коземорд, остановившись перед ней, порылся за пазухой, извлек тяжелый стальной ключ и вставил его в замок. Отперев, он навалился плечом, и только тогда дверь тяжело, зловеще отворилась. Из нее плеснуло шумом: ворчание, крики, гулкий перестук учебного деревянного оружия и громче – лязг бронзы. Рук заслонился ладонью от густого предвечернего света.
Здесь было просторно, почти как в кругу для боев, только «двор» был не круглым, а прямоугольным. Стена, за которую они вышли, ограждала саму Арену. Другие три стороны заслоняли двух- и трехэтажные здания. Прямо за ними возвышалась еще одна деревянная стена, не меньше десяти шагов в высоту. Рук заметил расхаживающих по ней часовых; начищенные шлемы и оружие блестели на солнце.
Но его внимание привлекли другие воины – те, что месили грязь внизу.
Казалось, сюда, во двор, набились все домбангские Достойные – без малого сотня. Они прогуливались по краю площадки, возились с оружием, хлебали из ковшей и кувшинов, болтали наперебой. Один, с залитым кровью лицом, сидел на бревне, другой зашивал ему большой порез на лбу.
Некоторые сражались деревянными мечами или жердями, другие голыми руками. На глазах у Рука мужчина – Рук в жизни не видел таких здоровяков – набросился на женщину вдвое меньше себя: налетел с ревом, замахал кулаками. Женщина уклонилась от первого удара, но не отступила, а проскользнула к гиганту вплотную, грациозным движением положила ладонь ему на плечо, словно в танце, а потом подпрыгнула, обхватила его коленями за пояс, сцепила пальцы на загривке, лицом прижалась к груди – точь-в-точь повисший на тростниковой белке новорожденный бельчонок. Противник колотил ее по спине, но удары под таким углом теряли силу, и он, поняв их бесполезность, с бранью повалился, прижимая женщину собой. Будь земля здесь твердой, он мог бы сломать ей хребет. А так оба с тихим чмоканьем плюхнулись в грязь. Мужчина, обнажив в злобной усмешке обломки зубов, с кряхтением вминал противницу в жижу. Казалось бы, должен раздавить своим весом, но женщина расцепила ноги и руки, а когда противник приподнялся посмотреть, чего добился, молниеносно вскинулась, перенесла вес на плечи, рукой притянула великана к себе, а ноги закинула ему на шею. Тот ревел и бился, а женщина только крепче сжимала бедра. Он сумел приподняться на колено, попытался подтянуть под себя вторую ногу, но глаза у него выкатились, губы посинели, и великан повалился в грязь. Женщина еще пару ударов сердца держала удушающий захват, потом перекатилась, встала, сплюнула кровь, или грязь, или грязь пополам с кровью и небрежно пнула бесчувственного мужчину в живот.
– Добро пожаловать! – провозгласил Коземорд, обводя двор увечной рукой. – Добро пожаловать. Отныне здесь ваш дом. Не просто дом… святое убежище.
– Святое? – сдавленным от омерзения голосом переспросил Рук.
– Воистину, – закивал мастер. – Воистину. Мы здесь делаем святое дело. И место это свято.
В памяти Рука непрошено встал храм Эйры: мягкое сияние лампад, запах благовоний и ночных цветов, сплетающиеся в гимнах и молитвах голоса, полированное дерево, ковры и статуи, гладкие, как стекло, половицы… Там – пока храм не сгорел – люди поднимались над обыденностью, делались добрее, мягче, лучше. Вот там была святыня. А двор Достойных – загон для животных, грязная, отгороженная решетками конура, где человека превращают в зверя.
– Конечно, не стоит и говорить, – расплылся в желтозубой улыбке Коземорд, – что в настоящий момент я бы не советовал вам… как бы это выразиться?.. Колебаться, противиться руке судьбы, которая вас сюда привела. Для тех, кто вступил в наши ряды, попытка покинуть эти стены весьма… неблагоразумна.
– Неблагоразумна… – повторил Рук. – Это очень мягко сказано.
Он слышал о Достойных, пытавшихся бежать. Такие не уходили далеко. У общего преклонения перед вступившими в их кровавые ряды мужчинами и женщинами имелась темная изнанка – ярость всего города обращалась против беглецов-отступников. Рук видел тела – все жители Домбанга их видели, – развешанные под мостами или привязанные к опорам. Иногда бежавших выслеживала стража Арены. Но чаще горожане казнили их своими руками. Если любовь – простая питательная пища, то ненависть – лакомое блюдо.
– Конечно, вам и не захочется отсюда уходить. – Коземорд с улыбкой раскинул руки, словно приглашая гостей во дворец. – Здесь теперь ваш дом, а эти… искушенные воители – ваша семья.
«Родственники» наконец обратили внимание на новичков. Первыми обернулись те, что стояли рядом, смерили Рука и Бьен жесткими взглядами. Мало-помалу известие распространилось по всему двору. Бойцы отвлекались от разговоров, прерывали поединки, вешали оружие на израненные плечи. Постепенно спустилась густая тишина.
– Что такое? – пробормотала Бьен.
Рук хотел погладить ее по плечу, ободрить, но одернул себя. Здесь доброту принимали как слабость.
– Это… традиция, – ответил после заминки Коземорд. – Как бы это выразить? Приветственная церемония.
– Не слишком похоже на гостеприимство, – уронил Рук.
Теперь все глаза смотрели на них. Кое-кто ухмылялся, как ухмыляются участники жестоких розыгрышей. Другие взвешивали в руках деревянное оружие. Некоторые просто смотрели, будто ждали, что новички не выдержат и пустятся наутек. А потом все пришли в движение – кто шагнул вперед, кто отступил, образуя два ряда, разделенные примерно шагом пустоты. Свободная полоса вела на середину двора.
– «Королевская дорога», – указал на нее Коземорд.
– В Домбанге нет королей, – напомнила Бьен.
– И впрямь! – Мастер просиял. – Действительно!
Ближайший воин (уродливый шрам оттянул ему нижнюю губу до подбородка) ударил в свой щит деревянным мечом – раз, и второй, и третий. Его поддержали другие – колотили себя кулаками в грудь, клинками по клинкам, древками копий по клочкам твердой земли, – пока весь двор не заполнился медлительным, раскатистым стуком в ритме сердца.
Довольно улыбнувшись, Коземорд изобразил приглашающий жест, словно посреди двора их ждала прогулочная баржа.
– Вам захочется двигаться… бодрым шагом, – предупредил он. – Но бежать нельзя. Бег наказуем.
– Еще что посоветуешь? – осведомился Рук.
– Не падать. Постарайтесь устоять на ногах.
Исполнить это оказалось еще труднее, чем ожидал Рук.
– Держись за мной, – шепнул он Бьен, делая первый шаг к строю.
Большинство ударов должно было падать спереди, а он крупнее нее. Убивать их не собираются. Если бы все Достойные погибали в первый день, некому было бы сражаться на арене и некому отправляться в дельту на встречу с богами. Строй был шагов пятьдесят, не более. Рук набрал воздуха в грудь, прижал подбородок, заслонил лицо и пошел.
Деревянный меч ударил прямо по ребрам, выбив из груди половину воздуха.
«Бодрым шагом», – напомнил он себе.
Сейчас это звучало просто смешно. Он подавил смешок вместе с болью и двинулся вперед.
Звук стиснул его в кулаке. Барабанный бой не смолкал, но теперь люди еще и кричали во весь голос, орали прямо в лицо. Удары градом сыпались на спину и плечи, хлестали по бедрам и по животу. Тяжелый удар в локоть сбил ему руку. Он успевал заметить протянутые к нему кисти, разинутые рты, попытался снова заслониться предплечьем, и тут деревянный клинок ударил по макушке, Рук запнулся. Сверху накатил торжествующий рев.
Его тянули со всех сторон – кто пытался вывести на ровный курс, кто свалить наземь. В ушах, под черепом грохотал бронзовый гонг.
«Не падать, – угрюмо напомнил себе Рук. – Держаться на ногах».
Кто-то, вскрикнув, навалился на него. Бьен! Он потянулся назад: поддержать ее, прикрыть, но что-то толкнуло его в плечо.
– Шевелись! Вперед, болван! – донесся ее голос, отчаянный и злой.
Тогда он спохватился, что стоит на месте. Пытаясь ей помочь, он задержал обоих и подставился под второй, третий, четвертый удар.
«Вот так это начинается, – догадался он, заставив себя двигаться дальше. – Первое, чему здесь обучают, – бросать тех, кого любишь».
Любовь…
Что сказала бы Эйра человеку, которого гонят сквозь строй? На долю мгновения мелькнула мысль пасть на колени, позволить им растерзать себя – стать мучеником, лишь бы им не уподобиться. Но, остановившись, он остановит и Бьен.
Что говорит Учение?
Он вспоминал заповеди, искал подсказку, наставление, за которое можно было бы уцепиться, но боль выбила из головы все мысли, кроме одной – выжить! – и он рванулся вперед под ливень кулачных ударов, под кнуты и деревянные мечи, в бурю людской ярости.
– Трес-ка! – выкрикнул какой-то бородач, ударив его по коленям длинным посохом.
– Трес-ка! – подхватили остальные.
– Треска, треска, треска, треска!
Пышная чернокосая женщина подалась вперед, с визгом плюнула ему в лицо, пропала и возникла снова, не одна – три одинаковых, расплываются по краям, красногубые, злобные…
«Не падать!» – твердил себе Рук, одной рукой отшвыривая женщину и ломясь вперед.
Он не знал, следует ли за ним Бьен. Раза два или три хотел обернуться, но не было места, не было воздуха, не было иного пути – только вперед.
Хуже всего пришлось уже под конец. От удара по затылку зазвенела голова. Он качнулся вперед, в наплывающую на глаза темноту, упал на колено, усилием воли поднялся, снова шагнул в вопли, получил кулаком по ребрам, чем-то вроде жерди по пояснице и вдруг вырвался на свободу. Еще несколько яростных ударов сердца он шагал по грязи, выставив вперед руки, заслоняясь от атак и ударов, которых больше не было. Он услышал собственный крик – рев бьющегося в грязи бессмысленного зверя, глядящего сквозь прищур, скалящего зубы…
Овладев собой, он закрыл рот, выпрямил сгорбленную спину и как раз успел подхватить налетевшую на него Бьен – окровавленную, вопящую, рыдающую, шарящую руками в пустоте. Он чуть помедлил, прежде чем обнять ее.
В этом увидят слабость, но они не звери.
Еще нет.
– Все, – сказал он, привлекая ее к себе (она показалась ему такой маленькой, слишком маленькой). – Все кончилось, Бьен.
Она позволила себе прижаться к нему, но тут же отстранилась. По лицу у нее текла кровь, правый глаз начал заплывать.
– Нет, не все, – покачала она головой. – Ничего не кончилось. Это только начало.

18

Потонувший манджарский корабль оставил на воде множество обломков – куски рей и рангоута, обрывки такелажа, качающиеся на волнах бочки. Все это протянулось от кормы «Зари» до горизонта, как проложенная по воде разбитая деревянная мостовая. Рядом с этой дорогой и на ней плавали десятки, сотни тел – бессильные руки, запрокинутые головы, словно усталые путники прилегли отдохнуть. Гвенна смотрел на труп в манджарском мундире – тело медленно переворачивалось на волнах: лицом вниз, вверх, вниз… Оно, когда открывалось, казалось ей спокойным и сонным.
Гвенна позавидовала мертвецу. Ей удавалось сдержать дрожь в руках, только вцепившись в перила борта.
Она смогла потопить целый вражеский корабль едва ли не в одиночку. И еще она уронила «звездочку». Она уронила, манджари подобрал и убил десятки аннурцев на палубе «Зари». Она вспомнила Арона Тесто – как улыбнулся ей легионер, как поманил к себе, обещая расчистить дорогу. Почти незнакомый человек, но он стоял там с копьем в руке, рискуя собой, чтобы помочь ей вернуться живой, а теперь он мертв. Ей чудилось, что кто-то вскрыл ее от горла до ремня, выгреб из нутра все человеческое и набил камнями. Трудно было даже дышать. И стоять. Она бы ушла, да с корабля посреди океана некуда деться.
– Мы оставили их за бортом.
Голос выдернул ее из глубины мыслей. Рядом стоял Паттик. Огонь опалил его светлые волосы, оставил почти без бровей.
«Нет, – хотелось сказать ей. – Они не за бортом. Их разорвало „звездочкой“. Моей „звездочкой“».
Только он говорил не об аннурцах. Он смотрел на манджарские тела за кормой.
Гвенна молча кивнула.
Более хладнокровных решений она мало видела. Когда все кончилось, когда один манджарский корабль ушел на дно, а второй был захвачен, Джонон заложил круг и вернулся на место боя. Многие десятки людей – те, кто был еще жив, когда ушел под воду их корабль, – держались на волнах, цеплялись за обломки, отчаянно гребли к «Заре», умоляя о чем-то на своем языке. Первый адмирал смотрел на них из-под век, стоя на кормовой башне. Он спас выжившего капитана манджари – бросил ему конец и вытащил на палубу. Остальных, солдат и моряков с потопленного судна, будто не замечал.
Сразу после боя лег штиль, и потому «Заря» долго дрейфовала между обреченными. Гвенна слышала, как они бились в воде, умоляли, цеплялись за борта. Капитан подобрее повытаскивал бы их из воды, забил в кандалы и загрузил на захваченный манджарский корабль. Более жестокий приказал бы расстрелять. Джонон не сделал ни того ни другого. Он занимался своими ранеными и убитыми, командовал тушением пожара на «Заре» и разбором обломков, как если бы они стояли в каком-нибудь аннурском порту, а просьб, проклятий, рыданий снизу просто не слышал. Постепенно крики затихали, звучали реже и безнадежнее. Обессилевшие уходили под воду молча. Наконец смилостивился ветер – наполнил паруса «Зари» и погнал ее прочь.
– Был бой, – сказала Гвенна. – В бою люди гибнут.
Пустые, гнилые слова. Утонувшие манджари остались позади, но у нее за спиной лежали сложенные, как дрова, тела аннурских солдат, порванных в клочья на палубе «Зари» – погибших потому, что женщина, отлично обученная и подготовленная, позволила себе выронить действующий боеприпас в руки врага. Она чуяла запах бойни, крови и обугленного мяса, мочи и дерьма из разорванных кишок.
Мертвые хотя бы молчали.
По правому борту уже садилось солнце, а она все слушала голоса тех, кто потерял всего лишь палец, или кисть, или глаз, или руку. Одни стонали, другие молились. У третьих сил оставалось только тяжело дышать. Стенания поднимались и спадали, как волны за бортом. Временами из тихого гула беды взлетал вопль – кто-то кричал под ножом лекаря, или умирая, или от страха смерти. Из команды «Зари» раненых было две трети. Половина их должна была умереть: кто быстро, истекая кровью на столе хирурга, кто медленно, когда зараза и болезни проникнут в разбитые тела.
– Но мы же победили? – спросил Паттик.
– Это точно.
«Как бы там ни было, победили», – решила она.
Иногда победа вот так и выглядит: ни флагов, ни речей, ни смеха – просто множество людей растерянно понимают, что бойне конец, а они все еще живы.
Она слышала шаги за спиной, чувствовала, как дрожит палуба под сапогами. Рахуда она узнала по запаху – дым трубки с намеком на ром. Она это предвидела, ждала его. И отвернулась от перил, чтобы взглянуть ему в лицо.
У первого помощника от виска через щеку тянулась рана, концы длинных черных кос свернулись от огня. Чей-то удар вырвал из его рубахи клок приличных размеров, хотя тела, похоже, не зацепил. И видно было, как натружена его тяжелая рука, лежавшая сейчас на рукояти абордажной сабли. В другой руке он держал кандалы.
Рахуд протянул их ей:
– Адмирал Джонон требует вас к себе.
– В этом? – Гвенна взглянула на кольца наручников.
Первый помощник молча кивнул.
Кандалы были куда легче взглядов, падавших на нее, пока Гвенна шла через палубу со скованными впереди руками. Никто ничего не выкрикнул, ничем в нее не швырнул. Ни слова, поцелуй их Кент. Может, почти никто и не знал, что бойня на палубе – ее вина. Но хоть кто-то должен был сложить картину из кусочков: кеттрал, взрыв, смерть. Она чуяла их гнев жаркой струей в теплом ветре.
«Скольких я убила, выронив „звездочку“? – гадала Гвенна. – Пятнадцать человек? Двадцать? Тридцать?»
То, что она потопила вражеский корабль, ничего не меняло. Она должна была справиться, не выронив «звездочки». Для того ее как-никак и учили столько лет – учили не делать идиотских ошибок. Конечно, в бою всегда неразбериха. Случается и такое, чего никак не предусмотришь. Только потеря «звездочки» не из того числа.
Она ненавидела себя за поражение в Пурпурных банях, но за прошедшие с тех пор недели сумела переплавить ненависть в ярость. В ярость на Фрома, на Адер уй-Малкениан, на сам Домбанг, на Джонона лем Джонона. Да, она запорола задание. Да, она потеряла птицу. Да, погибли Талал и Быстрый Джак. Но нет, это не значит, что она откажется от боя. Все тяжело, мерзко, дерьмово, но если она чему научилась за свои два с половиной десятка лет, так это идти вперед, когда тяжело. Беги, плыви, тяни, дерись. Неумение сдаваться десятки раз спасало ее в самых безнадежных делах. Она всю жизнь носила упрямство как талисман, способный всегда и всюду выручить ее и ее людей.
Не выручило. В этот раз – нет.
Проходя по палубе «Зари», она принуждала себя смотреть на убитых. Тела лежали тесно, словно сбились в кучу от холода, которого не чувствовали живые. Некоторые – те, чьи лица взрыв пощадил, – неотрывно смотрели в небо. Ее тянуло тоже поднять глаза, поискать, что такое они видят в голубом просторе.
Взобравшись наконец на кормовую башню, она застала Джонона за разглядыванием палубы. Ему опалило мундир, на плече кровоточил основательный порез. Хлопала на ветру разорванная правая штанина. Либо он не из тех, кто прячется за спинами своих людей, либо в этом бою спрятаться было негде. Возможно, верно и первое, и второе. Ей было бы проще его ненавидеть, окажись он трусом или негодным командиром. А так оставалось ненавидеть за то, что он первым начал.
Поднимаясь на площадку надстройки, она держала спину прямо и не прятала глаз. Рахуд остановил ее в трех шагах от первого адмирала, и тот неторопливо обернулся, обвел ее глазами и плюнул в воду за кормой.
– Я вам говорил? – тихо спросил он. – Я вам приказывал не покидать каюты во время боевого столкновения?
Гвенна медленно выдохнула:
– Говорили, первый адмирал.
– А вы ослушались приказа.
– Я думала…
– На борту этого корабля думать – не ваше дело.
У нее кровь забилась в висках.
– Мы проигрывали сражение.
– Вы так полагаете? – Помолчав, он медленно покачал головой. – Нет, не проигрывали. Абордажная партия уже была на манджарском корабле, который вы решили утопить собственноручно. Убитые вашим снарядом должны были поддержать ее. Мы взяли бы не один, а два корабля, причем с меньшими потерями.
– Я не видела абордажной партии, адмирал, – вылупила глаза Гвенна.
– Разумеется, не видели. Им было приказано действовать скрытно.
У нее поплыла голова. С мачты открывался вид на палубы обоих кораблей. Она не заметила абордажной партии, но ведь сквозь дым и пламя…
– Мне стыдно за ущерб, который я нанесла нашей команде.
– Нашей команде? – Его зеленые глаза вспыхнули.
Джонон замахнулся почти внезапно.
Конечно, «почти» не значит «совсем». Гвенна не собиралась защищаться. Она бы с радостью приняла удар, но выучка всей жизни не испаряется от нескольких неудач. Тело действовало помимо мысли. Она перехватила ладонь адмирала в паре дюймов от своего лица, извернулась, выкрутила ему руку за спину, угрожая сломать, и только тогда остановилась. Никто не сдвинулся с места. Она уставилась на свои пальцы, сжимающие адмиральское запястье. Они не дрожали. Рука казалась сильной и уверенной – будто и не ее рука.
Потом теплая сталь коснулась ее шеи.
– Отпусти его, – тихо произнес Рахуд.
Она не враз сообразила, как это сделать. Незнакомые, чужие пальцы сжимались все крепче. Потом Джонон резким движением вырвался, и пальцы снова стали ее пальцами. Она уронила руку.
Первый помощник не отнимал клинка от горла Гвенны, пока Джонон рассматривал ее своими пронзительными глазами. Ненависть в них осталась – та же, что она увидела при первой встрече, но за ней появилось что-то новое: настороженность. Не так давно это стало бы поводом для гордости. Он наконец-то понял, что она опасна, и опасна не так, как солдат империи. А скорее как дикий зверь – неразумный, бешеный, с окровавленными клыками.
– Император, да воссияют дни ее жизни, настаивала на вашем участии в экспедиции, а я, в отличие от вас, выполняю приказы. Но это не значит, что я обязан смотреть на вас или позволять вам и впредь убивать моих людей. – Адмирал махнул Рахуду. – Уберите эту дрянь с моей палубы.

* * *

Первый день в карцере Гвенна провела с призраком Грустного Тима.
Он был одним из первых увиденных ею кеттрал. Именно он встречал новых кадетов, когда те с круглыми глазами, нетвердо держась на ногах, сходили на берег. Позже она узнала, что это не входило в его обязанности, он это делал не по приказу. Видит Хал, у него хватало других забот. Он был из самых уважаемых в Гнезде командиров с сотнями боевых вылетов. Ему бы к прибытию Гвенны заниматься тактикой или подготовкой оружия, а он сидел, раскинувшись в нарочно вынесенном на причал полотняном кресле, с бутылкой черного рома рядом и широкой ухмылкой на загорелом израненном лице.
– Добро пожаловать на Карш, несчастный сброд! – взревел он, когда моряки пришвартовали судно и первые новобранцы сошли на берег. – Я бы угостил вас ромом…
Он сделал добрый глоток из бутылки и поставил ее обратно на доски причала.
– Только мне говорили, что неприлично спаивать детишек младше десяти лет от роду. – Пожав плечами, он отхлебнул еще. – Все равно вы, придурки жалкие, еще до вечера задумаетесь, как бы слинять. До конца недели уж точно. Я пришел сказать вам одну вещь: так у всех поначалу бывает. У каждого, что бы ни твердили вам другие наставники. Я хочу дать вам один маленький совет…
Он поймал взгляд Гвенны и подмигнул ей.
– Не сдавайтесь!
«Грустным» Тима прозвали в шутку. На острове, где чуть не каждый был изранен, замучен, зол и одержим, Тим смеялся. И, в отличие от многих, почти не снимавших черной формы, Тим предпочитал захваченную в каком-то вылете смешную травяную юбочку. Он один устраивал на островах игры и состязания, да еще умудрялся вдохнуть в соревнование самых смертоносных в мире воинов дух легкомыслия. Он не раз среди ночи переплывал пролив, часами торчал в воде, поджидая пьяных кадетов, возвращавшихся лодками с Крючка. Непостижимо, когда он успевал готовиться к заданиям, но все его вылеты проходили успешно. Он подцеплял в них то новый шрам, то синяк, но каждый раз возвращался смеясь. Кроме последнего.
Гвенне тогда исполнилось четырнадцать. Когда птица Тима задержалась на день, никто не забеспокоился. Кеттрал задерживались часто и по самым разным причинам. Но когда без вестей прошла неделя, люди стали задумываться, а потом и заговорили. На десятый день пошли толки, не послать ли на поиски другую птицу. Лететь вызывались все крылья на Островах, даже ветераны, которые терпеть не могли Тимовых забав. Но отправить никого не успели, потому что Тим вернулся. Один, пилотом. Он потерял руку и очень много крови.
– Погибли, – сказал он, сползая со спины птицы; глаза у него были пустые. – Моего крыла больше нет.
Он тоже недолго протянул. На следующий день кадеты, наряженные на уборку казармы его крыла, нашли Тима в петле. На столе стояла пустая бутылка рома. Все постели были смяты, будто он спал в койках погибших товарищей.
Гвенну его самоубийство привело в бешенство. Не он ли, сукин сын, встретил их с корабля бодрым советом никогда не сдаваться? И какого хрена? Затянуть петлю на шее и повиснуть на стропилах – это не сдаваться? Ярость с годами остыла, но Гвенна так и не простила его. Так уходят слабаки. Хилые и трусливые.
Она и теперь так думала, но впервые начала понимать, почему он так поступил.
Не в чувстве вины дело. Она и прежде бывала виновата. Вину можно пережить, можно сквозь нее прорваться, можно жить с ее грузом на плечах. В темноте карцера, обхватив руками колени и уставившись в пустоту, она поняла, что человек может затянуть узел не от желания умереть, а потому, что уже мертв. Гвенна – совсем одна, без Джонона, без Чо Лу, без Киля и без Адер, без возможности отвлечься безумной дракой – чувствовала, что гниет изнутри, что все ее потроха понемногу разлагаются. Кожа, наверное, продержалась бы подольше, только зачем? Рано или поздно и она лопнет. Может, лучше с этим покончить? Храбрее.
Она еще не разобралась с призраком Тима, когда шумно распахнулась дверь карцера.
Едва она подняла голову, в камеру грубо втолкнули мужчину. Тот споткнулся о пустую миску, покачнулся, явно ничего не видя в темноте, ткнул ее в бок носком сапога, выругался и упал.
Вот и есть на что отвлечься.
Гвенна посмотрела, как он шарит руками, нащупывает стену, переворачивается и садится к ней спиной. Двигался он с опаской, как если бы каждое движение причиняло боль. Опершись спиной о стену, осторожно вздохнул, пощупал рукой ребра, еще раз вздохнул и кивнул. Все это он проделывал для себя, не напоказ. Только потом он прищурился и заговорил:
– Тея вад маста, сангхат нирхат?
Последовало долгое тяжелое молчание.
– Сангхат нирхат? – повторил он приказным тоном, и только теперь Гвенна распознала язык.
– Я не говорю на манджарском.
– А… – Он помолчал. – Приношу извинения.
В его устах слова звучали непривычно, жестко, как невыделанная кожа.
– Я думал, вы из моих людей.
– Не из ваших.
Он подался к ней, нацелил взгляд чуть левее ее виска. Не видел в темноте, а она его неплохо разглядела: узкое лицо, длинные черные волосы, свисающие на подбородок усы, как носила манджарская знать. Левый глаз заплыл, все лицо с этой стороны – сплошной синяк; нос, похоже, сломан, и пахло от него кровью. И еще настороженностью и страхом, но страхом, зажатым в кулак, – вопреки обстоятельствам.
– Вы та женщина.
– Женщина, бесспорно.
– Та, что прорвалась на мой корабль. И потопила его.
В голосе его прорезался гнев. Она лениво задумалась, не попробует ли он, хоть и изранен, наброситься на нее. И что ей делать в этом случае.
– А вы тот капитан, – ответила она.
– Бхума Дхар. Был капитаном «Ашваи».
Он поднял обращенные внутрь ладони, трижды склонил между ними лицо. Гвенна не знала этого жеста.
– Что это?
– Вы меня видите? – резко отозвался он.
Выдавать свое преимущество – тактическая ошибка, но сейчас ей было не до тактики.
– Да. Что значит этот жест?
– Это мой стыд.
– А выглядит, будто вы умываете лицо.
– Стыд – не кровь, его не так легко смыть.
На это Гвенна не нашла что ответить, и они долго сидели, слушая, как плещут о борт волны. Бхума Дхар откинулся на переборку, сложил руки на коленях. Кажется, он не думал нападать.
– Ваши люди… – нарушила затянувшееся молчание Гвенна. – Джонон спас еще кого-нибудь?
Она не видела, но ведь она видела не все.
– Многие пережили взрыв и гибель корабля. – Дхар покачал головой. – Ваш адмирал вытащил только меня и моего первого помощника.
И опять этот странный жест головой и руками.
Гвенна представила, как напитавшиеся водой тела плавно, точно снежные хлопья, опускаются в темную глубину.
– Сожалею.
– Это не ваш стыд, – покачал головой Дхар.
– Я подорвала ваш клятый корабль.
– Вы сражались за Аннур. Ваш дави был – нападать. Мой дави – защищать.
– Дави?
– Как ваш «долг», только сильнее.
Гвенна подавилась смешком.
– Последнее время люди невысокого мнения о моем «дави».
– Вы наказаны? – спросил капитан, прищурившись в темноту.
Она промолчала.
– За что? – спросил манджари.
Гвенна колебалась. Бхума Дхар – враг. Он приказал атаковать «Зарю». И от того, что они заперты в одной камере, он не становится менее опасен. С другой стороны, с ее историей все ясно без слов, а лгать не осталось сил.
– Я уронила снаряд. Ваш солдат его поднял и забросил на «Зарю». Погибли десятки аннурцев. – Она покачала головой. – Не только вам знаком стыд.
– И все же вы потопили мой корабль.
– Ослушавшись прямого приказа адмирала.
– Что он приказал?
– Не вмешиваться.
– Глупый приказ, – нахмурился Дхар. – Если бы вы не потопили «Ашваи», мы бы победили.
– У вас на корабле уже была абордажная партия, – покачала она головой. – Я не знала, не видела.
– Если была, – задумчиво ответил капитан, – я ее тоже не видел. Так или иначе, корабль вы потопили.
– Тут так не делается.
– Где?
– В армии. В бою. С приказами. Все равно, была или нет у Джонона абордажная партия. Все равно, потопила ли я корабль. Если каждый обормот будет действовать, как ему вздумается, все пойдет наперекосяк. Из-за такого погибают люди. Люди, которые не должны были погибнуть.
– Должны были погибнуть… – Он погладил длинный ус. – Это ведь о каждом можно сказать. Нас всех ждет смерть. Мои матросы уже мертвы. Мертв мой первый помощник. Ваш адмирал его убил, и меня убьет, когда закончит с допросами.
– Что он хочет знать?
– Почему мы атаковали. Почему оказались здесь.
Гвенну кольнула тонкая иголочка любопытства.
– А почему вы здесь оказались? В такой дали от берега ничего нет.
– Кроме вас.
– О нас вы знать не могли. Мы и сами плохо представляли, где окажемся.
От него повеяло подозрительностью – пыльным, приторным запашком подгнившего лимона или апельсина.
– Простите мне мое недоверие.
– Почему не верите?
– Аннурский корабль в манджарских водах? Сбиться с пути вы не могли. – Он покачал головой. – Нет. Вы способны ослушаться приказа, но ваш адмирал – нет.
Поддавшись нахлынувшей усталости, она откинулась на переборку.
– Мы думали вас обойти. Никак не ждали встречи так далеко от берега.
– Этому я верю, – помолчав, медленно кивнул Дхар.
– Если верите, могли бы поговорить, прежде чем нападать.
– Я верю теперь, – поправился капитан. – Отдавая приказ к атаке, я не сомневался, что именно вы топили наши суда.
До нее не сразу дошло.
– Топили ваши суда?
Дхар не ответил, замолчал. Между ними скалили клыки лютые звери: прошлая вражда, язык, верность флагу. Все было непонятно. Гвенна не слыхала, чтобы Адер предпринимала действия против Манджари. Зачем бы, во имя Хала? Аннур расползался по швам. В сотне миль от столицы разбойники грабили проезжих. У императора не хватало сил даже свои земли удержать, куда уж посылать корабли в белые пятна западного океана? Не то чтобы она собиралась объяснять все это Дхару. Если ему неизвестно о слабости Аннура, от нее он ничего не узнает.
Впрочем, спустя некоторое время манджарский капитан пошевелился.
– Около года назад, – тихо сказал он, – стали пропадать наши торговые суда.
– Может, их никто и не топил. Вам такое не приходило в голову?
– Первое, что я подумал. Океан есть океан. Бывают шторма. Корабли тонут. Люди гибнут… – Дхар помолчал. – Но не в таком количестве.
Темный ужас вбил гвоздь ей в затылок.
– В каком количестве?
– За последний год исчезло двадцать девять судов.
Она помотала головой – такое число в ней не умещалось. Двадцать девять. Дхар прав. Ни на какие шторма таких потерь не спишешь, тем более всего за год.
– Полгода назад, – рассказывал Дхар, – до Бадрикаш-Рамы дотащился сильно поврежденный корабль. Капитан доложил о нападении аннурских судов.
– Не сходится. Если бы мы собирались вас атаковать, неужто, как распоследние придурки, подняли бы «восходящее солнце»?
– Те суда нападали без флагов, но капитан в детстве учился у корабелов. Он узнал аннурскую работу. – Дхар долго смотрел в темноту, прежде чем договорить. – Еще через два месяца вернулся другой купец, тоже сильно потрепанный, и тоже рассказал о нападении аннурцев. «За Интарру!» Так кричали с палубы того корабля. За Интарру.
У Гвенны разболелась голова, глазницы будто спицами проткнули.
– Зачем вы мне все это рассказываете? Если думаете, что мы топили ваших, зачем вообще со мной разговаривать?
– Я считаю, что это судно и его команда в тех атаках неповинны.
Она все не могла понять.
– Вы только что сказали, что там были аннурцы.
– Не вы. Не этот корабль.
– Почему вы так решили?
Он помолчал.
– По глазам ваших моряков.
– Что у них не так с глазами?
– Они смотрели на меня, когда меня подняли на борт, глазами людей, впервые увидевших манджарского капитана. И еще, когда меня тащили в карцер, я слышал разговоры. Люди, топившие наши суда, говорили бы не так. – Он опять помолчал. – И ваш адмирал тоже. Он задает вопросы, которых не задал бы охотник на наших купцов.
Пока он это говорил, ее осенила новая мысль.
– Все это не объясняет, как вы оказались здесь. Мы, должно быть… где? В сотнях миль от прибрежных судоходных путей?
Дхар покивал:
– Торговые пути манджари не ограничиваются нашим западным побережьем.
– Где еще они проходят?
– Есть мелкие береговые поселки вдоль северо-западного выступа Менкидока.
Ей вспомнилась беседа с Килем в гостинице.
– Мне о них говорили.
– Кто говорил? – насторожился капитан.
– Не важно. Значит, поселения?
– Там обитают выходцы из нашей империи, но давние. Тех времен, когда она еще не была империей. Тогда произошел… как бы это сказать? Великий исход. На запад и на юг. Но у жителей тех поселков общие с нами язык и обычаи.
– А что они могут предложить купцам?
– Китовый жир. Плоды. Габбья.
– Габбья? – нахмурилась Гвенна на незнакомое слово.
– Звери-уродцы из глубины континента.
По коже, холодный, как предзимний дождь, потек холодок дурного предчувствия.
– Что же это за звери?
– Самые разные.
– Чудовища, – тихо сказала она.
– Действительно.
– И вы… их скупаете?
– Только для самых-самых богатых. Большая часть достается семье императрицы.
Гвенна все не могла взять на ум.
– Зачем манджарской правительнице менкидокские чудовища?
– Владеть таким – признак богатства. Вы видели имперский герб?
Она порылась в памяти: что-то наподобие крылатого льва.
– Нет…
– На нем габбья. Доставлен императрице много веков назад. Его кости скрыты в лабиринте под цитаделью Бадрикаш-Рамы.
– Там есть лабиринт? – Она тряхнула головой. – Ладно, не будем про лабиринт. Почему в Аннуре об этом не знают? Об этих габбья?
Дхар шевельнулся – наверное, пожал плечами.
– Наши страны разделяют горный хребет и пустыня. Торговли нет. Доверия нет.
– А те поселки в Менкидоке? Не они ли захватывали ваши суда?
– Среди прочего мне было поручено исследовать и этот вопрос. – Капитан нахмурил брови. – Но те разрознены. У них нет морского флота.
– Может, решили обзавестись? И похищали корабли по одному.
– Если так, вашему адмиралу следует остеречься. У него недостает людей на свой корабль и захваченный у нас.
– Недостает людей…
Ей снова увиделся разрыв «звездочки», брызги пламени посреди палубы «Зари». Двадцать один погибший, еще восемь не доживут до конца недели, и десяток раненых. Вспомнив об этом, она потеряла интерес к Менкидоку – как рукой сняло. Легкие теснило, словно кто-то сжимал их в кулаках.
– Это все надо было рассказать Джонону, – наконец выдавила она. – А не мне.
– Вашему адмиралу? Я говорил. Он мне не верит.
– Тут уж я точно ничем не помогу.
– Я скоро умру, – ответил он. – Вы, зная правду, сумеете ее сберечь.
У нее вырвался хриплый смешок.
– Беречь у меня не очень-то получается.
– Вы кеттрал? – Капитан склонил голову к плечу. – Я прав?
– Нет.
– Женщина на аннурском корабле, где команда и капитан – мужчины. Женщина столь искусная и отважная…
Отважная…
Ее затошнило от этого слова.
Однако Дхар протянул к ней открытую ладонь и накрыл сверху другой, тоже обращенной вверх.
– А это что за хрень? – спросила она.
– Раза, – ответил. – Почет от солдата солдату.
– Я не солдат. Не кеттрал…
Она прикрыла глаза, всей душой мечтая проснуться в другом мире, где можно было бы дышать. И открыла снова. Темнота никуда не делась, и зловоние карцера, и запах ее собственной крови. Тот же мир. Другого нет. Она снова закрыла глаза, привалилась затылком к переборке.
– Я ничто.
– Простите мне, если я вам не поверю, – ответил капитан.

19

– Рвоты пока не было? Это хорошо.
Рук поднял голову. Голова от движения закружилась, но через один-два удара сердца он сумел навести взгляд на склонившегося над ним человека. Высокий, голый по пояс, мускулистый, мужчина одной фигурой привлекал бы внимание, но Рука поразил цвет его кожи – темно-коричневый, почти черный.
– Баскиец! – вырвалось у него.
Пять лет назад в этом не было бы ничего удивительного. Выходцы из этой далекой страны занимали целый район Домбанга – Малый Баск. Большинство среди них составляли банкиры и торговцы, не один век игравшие важнейшую роль в жизни города. А потом случился переворот. В большинстве баскийцы проявили немалую дальновидность, сбежав до начала самых жестоких чисток. Большие семьи, кланы, целые кварталы исчезали за ночь: грузили все имущество на корабль, поднимали якорь и под всеми парусами устремлялись на родину предков, пока аннурцы не сомкнули кольцо блокады. Эти могли считать себя счастливчиками.
Оставшиеся – слишком упрямые или слишком бедные, чтобы оплатить морское плавание, – застряли в городе, который империя пыталась взять на измор. Когда начался голод, Домбанг принялся пожирать самое себя. Из аннурских военных и чиновников к тому времени мало кто остался в живых, а людям надо было на кого-то выплеснуть страх и ярость, и горожане обратились против тех, кто так долго и мирно жил среди них. А что, разве баскийцы не удирали под покровом ночи, как воры? И разве это не доказательство их союза с империей?
Расправа была скоротечной и была мерзкой. Оставшихся – человек с тысячу или около того – вытаскивали из домов, уволакивали в дельту и бросали, подрезав им сухожилия. Настоящие, истинные домбангцы – с прямыми волосами, кожей правильного, светло-коричневого, оттенка и не искаженным голосами предков выговором – занимали опустевшие дома, и к следующему сезону дождей в городе не осталось баскийского населения.
Кроме, как видно, присевшего перед ним на корточки человека. Его кожу пятнали свежие ссадины и порезы: десятки ран поверх старых багровых рубцов.
«Тело человека, привычного к насилию», – подумал Рук.
Голос у незнакомца, однако, был мягким и тихим, и смотрел он рассудительно.
– Как ты себя чувствуешь?
– Примерно так, как и должно после избиения мечами и палками, – огрызнулся Рук.
Что-то вроде улыбки скользнуло по лицу чернокожего и пропало, когда баскиец повернулся к Бьен.
– А ты?
– Отлично, – не глядя на него, буркнула Бьен.
– Тошнит?
– Еще бы не тошнило. Прошлой ночью у меня на глазах перебили друзей, потом мы их хоронили, а теперь я попала сюда. Мне здесь, – Бьен махнула рукой в сторону двора, – от всего тошно.
Если незнакомца задела ее вспышка, он этого не показал. А просто поднял руку.
– Смотри на мой палец.
Бьен обожгла его взглядом.
– На палец, – повторил он. – Следи глазами.
– Зачем?
– Вам обоим основательно досталось по голове. Так я проверяю, не пострадал ли мозг.
– Ты что, лекарь какой-нибудь? – удивился Рук.
И снова намек на улыбку, словно баскийца позабавила эта мысль.
– Врачи здесь есть, – ответил он, – но я не из них. Я, как и вы, пленник.
Он указал вниз, на прикованный цепью к лодыжке чугунный шар с человеческую голову.
– Меня зовут Талал.
Рук окинул взглядом его раны.
– Ты здесь тоже новичок.
– Вчера прошел сквозь строй, – кивнул Талал.
– Вчера? – сквозь боль прищурился на него Рук.
Порезы и ссадины выглядели старше. Скорее, недельной давности. Почти все уже закрылись.
Проследив его взгляд, Талал пожал плечами:
– На мне легко заживает.
– Почему ты нам помогаешь? – недоверчиво спросил Рук.
– Я же сказал, мы все пленники. Я, как и вы, здесь… не по своей воле. В таких местах проще выживать командой.
– Командой? – покачала головой Бьен. – Ты нас впервые видишь. Откуда тебе знать, кто мы такие? А вдруг убийцы?
Талал хихикнул и через плечо покосился на площадку двора. Достойные, уже забыв о новичках, вернулись к обычным занятиям. В нескольких шагах от них кто-то вколачивал другого в грязь короткой дубинкой.
– В таком месте, – помедлив, ответил он, – я, пожалуй, надеюсь, что вы убийцы.
Слова прозвучали как шутка и сопровождались легкой улыбкой, но спокойный взгляд Талала подсказывал Руку, что этот человек – кем бы он ни был – не так прост, как кажется.
– Следи за моим пальцем. – Чернокожий снова поднял руку.
Когда Бьен, а затем и Рук справились с несложным заданием, он произвел еще несколько проверок, убеждаясь, что мозги у них остались целы.
– Повезло, – заключил Талал, садясь на пятки. – Как раз передо мной, говорят, кому-то проломили череп. Не помню имени.
– Странное у тебя представление о везении, – заметил Рук.
Талал рассмеялся.
– А это ты чем заслужил? – кивнула Бьен на чугунный шар с цепью.
– Чем заслужил?
За разговором они не заметили на удивление беззвучного появления Коземорда. Тот словно невзначай опустил ладонь Талалу на плечо – неожиданно отеческим движением.
– Чем заслужил? Он влетел в Пурпурные бани на огромной птице, поджег это… почтенное сооружение и при попытке уйти положил десятки зеленых рубашек…
Бьен, до того бессильно поникшая, вскинулась, как от ожога.
– Ну, не десятки, – скромно поправил Талал.
– Десятки! – Кажется, в голосе Коземорда слышалась гордость. – Я… обеспечен сведениями от самой Ванг Во.
– Кеттрал, – тихо проговорил Рук.
Он оглядел двор. Многие ли видели, как он говорил с аннурцем? И чем ему придется заплатить за этот разговор в предстоящие дни и недели?
– Но ведь верховные жрецы перерезали ему горло на ступенях Кораблекрушения, – удивилась Бьен. – Урок наглым имперским псам…
Она сверкнула глазами на кеттрал, который в свою очередь ответил едва ли не виноватым взглядом.
– Кому-то горло перерезали, – согласился Коземорд, – но не этому.
Он основательно хлопнул солдата по плечу, словно убеждаясь, что тот присутствует здесь во плоти.
– Остальная его… как у них говорится? Команда? Шайка? Отделение?
– Крыло, – спокойно ответил Талал.
– Остальные из его крыла пробились наружу и ушли.
– Не все, – покачал головой кеттрал.
– Кого же тогда казнили? – спросила Бьен.
– Какого-то… несчастного, выхватили из тюрьмы. – Коземорд только плечами пожал на их удивление. – Наши жрецы считают, подобные уловки необходимы. О кеттрал уже начинали шептаться. После бань жрецы сочли нужным заглушить эти шепотки.
Бьен разинула рот.
– Так это была подмена? – выпалила она. – Казнили невиновного?
– Ну едва ли невиновного…
– Почему вы говорите об этом нам? – покачал головой Рук.
Коземорд широко, словно обнять хотел, развел руками:
– Да ведь вы теперь в числе Достойных! Если и уйдете отсюда, так только в дельту. А если вынесете… как бы сказать… испытания в дельте, то вернетесь жрецами. С вами говорить – как с покойниками.
Он так сиял, словно рассчитывал утешить их этими словами.
– Непонятно, – заметил Рук. – Если уж жрецы так боятся кеттрал, почему не убили его по-настоящему?
Талал с улыбкой слушал разговор и помалкивал.
– Они и собирались, – подмигнул Коземорд. – Да его вытребовала Во.
– Зачем Ванг Во понадобился среди Достойных кеттрал? – покачала головой Бьен и украдкой покосилась на чернокожего.
– Затем, – ответствовал Коземорд, – чтобы… оценить его по достоинству.
– Я бы сказал, ее должна напугать мысль о выставлении аннурца против Трех.
– Кого напугать? – У Коземорда полезли на лоб кустистые брови. – Ванг Во?
– Отвратить, – поправился Рук.
– Неверных не в первый раз… допускают в число Достойных.
– Потому что все уверены, что они не выживут. Чаще всего они – простые солдаты. А кеттрал…
Коземорд опять пожал плечами:
– Аннурцы, домбангцы… Во это безразлично. Не все верховные жрецы… прониклись ее идеей, но для Ванг существует только сражение, только вера.
– Что из двух? – насторожилась Бьен.
– Здесь у нас, – жизнерадостно заявил мастер, – разница между ними в основном умозрительная.
Рук задумчиво кивнул. Разговор и так слишком затянулся. Что аннурец ищет в них союзников – неудивительно. Остальные обитатели двора, скорее всего, уже обдумывают, как с ним покончить.
– Благодарю за заботу о нашем здоровье, – осторожно обратился к солдату Рук, неуверенно поднимаясь на ноги. – Думаю, еще увидимся где-нибудь во дворе.
– «Увидимся где-нибудь»! – Коземорд хлопнул себя по ляжке. – Ваше общение будет намного, намного теснее и ближе!
– В каком это смысле? – спросила Бьен.
Коземорд захлопал глазами, будто не понял вопроса, потом взялся за лоб.
– Конечно же! Вы двое – поклонники столь… миролюбивой богини и не вникали в тонкости нашего культа. Талал будет вашим третьим.
– Третьим? – повторила Бьен.
– Трое богов в дельте, Достойных тоже трое, – кивнул он. – В предстоящие месяцы вы будете упражняться с ним вместе, вместе с ним вести учебные поединки, вместе с ним есть, прикрывать ему спину, как он прикроет ваши. В святые дни вы плечом к плечу встанете на Арене и, если выживете, вместе отправитесь в дельту, чтобы предстать перед богами.
Рук, конечно, знал, что Достойные сражаются всегда по трое, просто безумие последних событий помешало ему задуматься, кого приставят к ним с Бьен.
– Почему мы? – настороженно спросил он. – Почему не другие?
– Ну… – протянул Коземорд, поглаживая клочковатую бородку. – Почему… это не моего ума дела. Достойные объединяются по мере поступления, но почему вы попали сюда в таком порядке и в такое время? – Он горестно вздохнул. – Предначертание? Рука… судьбы, непостижимой для смертных? Может быть, Трое ответят, когда вы с ними встретитесь. Может быть, у них имеется серьезный план…
– Вряд ли, – угрюмо бросил Рук.
Талал всмотрелся в его лицо.
– Последние события отучили меня полагаться на планы, – пожал он плечами.
Коземорд рассмеялся, но тут же посерьезнел.
– Если позволите дать вам скромный совет…
– Через несколько месяцев нас ждет смертельный поединок на арене, – ответил Рук. – Ваше дело нас натаскать. Надеюсь, вы не ограничитесь одним скромным советом.
– Именно-именно, – закивал Коземорд. – Ну тогда вот мой первый и самый ценный совет: примите друг друга. Вы не по своему выбору сошлись вместе, но все же сошлись. Теперь ваш выбор – сотрудничество или… ну… небытие.
Он поднялся, прихлопнул в ладоши и резко кивнул, словно покончив с надоедливым вопросом.
– А теперь, Талал, не окажешь ли любезность ознакомить новоприбывших с нашим хозяйством? Я бы сам это сделал, но, увы-увы, должен участвовать в другой… беседе – с Малым Као и Монашкой, в продолжение нашего бесконечного спора о подобающей длине ритуальных клинков.
Он заковылял куда-то через двор – походкой, в которой крабьего было больше, чем человеческого, – а Талал обернулся к Бьен и Руку. Довольно долго они молча оценивали друг друга.
– Ну, – заговорил наконец кеттрал, – если приходится выбирать, я скорее выберу сотрудничество.
Бьен, к удивлению Рука, звонко расхохоталась. Смеялась не без надрыва, и все же лучше такое веселье, чем навалившаяся на него тяжесть отчаяния.
Между тем им немыслимо повезло получить третьим этого кеттрал. Большинство Достойных составляли добровольцы – мрачные изуверы, такие же, как поджигатели храма Эйры и убийцы ее жрецов. От мысли, что придется сражаться с ними плечом к плечу, в Руке разгоралась жаркая ярость: та, которая медленно занимается, но потом уже не погасишь. А Талал, хоть и поджег Пурпурные бани, воюя против города, к служителям Эйры неприязни не выказывал. Не говоря уж о том, что, если слухи не врут, он окажется одним из самых опасных бойцов на этом дворе. Когда придет время сменить деревянное оружие на сверкающую бронзу, неплохо будет иметь его в союзниках.
С другой стороны, единственно принадлежностью к Аннуру он будет навлекать на себя удары. Наверняка многие Достойные – что бы ни думала Ванг Во – сочтут за кощунство его присутствие на площадке. Одни станут ждать святых дней в надежде всадить ему клинок в горло. Другие ждать не станут. В учебных поединках погибало немало Достойных. Если Рук не приуменьшал милосердия своих соотечественников, не пройдет и недели, как аннурцу подстроят «несчастный случай». А если за компанию умрут и двое нечестивцев, жрецов Эйры, – что ж, тем стройнее будут ряды Достойных.
Пока он разглядывал двор, от толпы отделились человек десять и стали, словно в ответ на его мрачные размышления, приближаться, перепрыгивая грязные лужи и лениво помахивая учебным оружием. Разговоров их Рук не слышал, но мерзкие смешки до него доносились. Он очень быстро узнал главаря: Кочет – тот самый, которого он видел с корабельной палубы и кто так безжалостно растерзал противника под одобрительный рев толпы.
Вблизи боец оказался мельче, а впечатление производил большее – на его бритой голове блестела, смазанная маслом или салом, одинокая прядь; на шее висел выбеленный солнцем петушиный череп, а на запястьях и лодыжках позванивали серебряные бубенцы. Жира в нем, казалось, не было ни капли, только канаты мышц, натянутые на раму крепко сбитого костяка. Недавняя схватка на арене не оставила на нем следов – темная кожа даже блестела, словно умасленная после долгого лежания в ванне. По лицу расползлось удовлетворение закончившего дневной труд художника.
Рядом с ним вышагивала высокая худощавая женщина. Она, как и Кочет, в этот жаркий день обошлась без рубахи. На ее плоской груди рядами висели и брякали на ходу ожерелья из мелких позвонков. В мочки ушей она вставила костяные колечки. А лицо отражало чувств не более, чем лик вырезанной из кости статуи.
Достойные за их спинами смотрелись неприглядно – ходячая выставка шрамов и оскалов, сплющенных ушей, выщербленных зубов, разбитых в драке кулаков. Один мужчина с трудом прошел бы в амбарную дверь. По нему Рук только скользнул взглядом. Ясно было, что все они пойдут за Кочетом и худой женщиной, куда бы те ни повели. К сожалению, эти двое направлялись прямо к Руку с Бьен и Талалом.
– Похоже, им было мало исколошматить нас в первый день, – пробормотал он.
– Насилие во дворе ограничено правилами, – сказал Талал, заглянув ему за плечо.
– Правилами! – едва не подавилась Бьен. – Я в этом месте, не знающем любви, только насилие и видела!
– Ну, – пожал плечами кеттрал, – насилие насилию рознь.
Рук не вполне его понял, но не успел переспросить. Кочет надвигался так, словно намеревался пройти по головам. Но нет, прямо перед ними он остановился и раскинул руки. Рук отодвинулся, но Кочет сгреб его в стальные объятия, сжал клещами и расцеловал – в обе щеки и в губы.
– Добро пожаловать! – провозгласил он, выпустив наконец Рука и удостоив такого же приветствия Бьен.
Та пыталась его оттолкнуть, но только трепыхалась, словно птаха в кулаке. Кочет расцеловал и ее.
– Добро пожаловать. Я первым хотел вас приветствовать после марша сквозь строй, но тут наш аннурский соратник меня сделал. – Запнувшись, он подмигнул Талалу. – Конечно, фигурально выражаясь.
Кеттрал не отозвался. Лицо его ничего не выражало, и тело, к удивлению Рука, не стало горячей. Людей иногда называют хладнокровными, но этот был хладнокровен в прямом смысле. Его кожа лучилась мягким желтым светом, будто он спал, а не стоял лицом к лицу с самыми опасными бойцами двора.
Кочет, заглянув ему в глаза, снова повернулся к Руку.
– Я слышал, – он постучал себя пальцем по мочке уха, – что вы с приятельницей пришли к нам из несколько иной веры.
– Мы жрецы Эйры, – с вызовом откликнулась Бьен.
– Эйры! – Кочет поднял брови и обернулся к приспешникам. – Благородные господа!
Он отвесил поклон женщине в ожерельях из позвонков.
– Господа и, естественно, Змеиная Кость. Слухи не солгали! Среди нас – двое, посвятившие жизнь любви.
Последнее слово он растянул, словно упиваясь его вкусом.
Мужчины отозвались издевательскими смешками, однако вперед выступила женщина по имени Змеиная Кость.
– Любовь… – промурлыкала она, разглядывая Рука. – Как по мне, в этом лагере любовь в большой недостаче.
Она потянулась к нему и погладила по груди, а потом ее пальцы по-змеиному стремительно скользнули за пояс и одобрительно пожали член и мошонку. Тело Рука отозвалось раньше мозга. Она еще только отнимала ладонь, когда он выбросил свою, перехватил ее запястье и, развернув, заломил за спину. Прием считался неотразимым. Женщина должна была скрючиться с вывернутым плечевым суставом и торчащим к затылку локтем. Вместо этого ее плечо с громким щелчком выскочило из сустава, лишив противника рычага. Женщина мгновенно извернулась, вырвалась и шлепком другой ладони вправила себе плечо. Руку доводилось видеть, как люди теряют сознание при вывихе. Змеиной Кости обморок не грозил. Она преспокойно улыбнулась ему, сверкнув белыми зубами, а глаза остались равнодушны.
Кочет разразился восторженным смехом.
– Первый урок тебе, любовничек! – Он вольно обхватил приятельницу за плечи. – Ее не за ожерелья прозвали Змеиной Костью. Она устроена не как мы. В драке извивается по-змеиному.
– И не только в драке, – добавила женщина, облизнувшись, и обратилась к Бьен: – А ты, милашка, более приветлива, чем твой дружок?
Стиснув зубы, Бьен в упор взглянула на нее и сжала в кулаки повисшие руки.
– Менее.
– А мне говорили, – покачал головой Кочет, – любовнички Эйры всех привечают. Такая, мол, у них вера.
– Моя вера, – мрачно отозвалась Бьен, – ослабела, когда сгорел мой храм.
– Очень жаль, – погрустнел Кочет. – У нас здесь с любовью далеко пойдешь. Полюби, кого надо – глядишь, и умирать не придется.
– Здесь у вас только один способ выжить, – возразил Рук. – В драке.
– Это верно. Верно. Но до настоящих убийств еще есть время. Понятно, вам самим решать, как прожить последние месяцы. – Кочет предостерегающе погрозил пальцем. – Или не самим. Не каждый здесь готов протянуть руку дружбы паре аннурских шлюх.
– Аннурских шлюх… – повторил Рук. – Не слишком по-дружески сказано.
– Я против шлюх ничего не имею, – пожал плечами Кочет.
– А против аннурцев? – сдержанно осведомился молчавший до сих пор Талал.
Змеиная Кость плюнула в грязь. Кочет взглянул чернокожему в глаза, но обратился к Руку.
– Друзей выбирай с умом.
– Так и сделаю, – кивнул Рук.
Кочет в ответ засмеялся, выпятил губы, послал Руку и Бьен по воздушному поцелую и развернулся на пятках. Змеиная Кость задержалась чуть дольше. На ее губах играла улыбка. Потом ушла и она.
Когда Достойные скрылись в одном из выходивших во двор строений, Талал заговорил.
– Прими вы его поприветливей, Кочет взял бы вас под крыло. Он и Змеиная Кость. Здесь добрый десяток Достойных пользуются их покровительством.
– Сомневаюсь, что мне бы понравилось у него под крылом, – возразил Рук.
– А к тебе они подходили? – спросила Бьен.
Талал медленно покачал головой:
– Я удивляюсь, что меня еще не пытались убить. – Кеттрал открыто взглянул на них. – Такой защиты, как Кочет, я вам обещать не могу. С другой стороны, и таких… теплых чувств не ищу.
Рук выдохнул. Он вдруг почувствовал себя совсем усталым.
– Ты выигрываешь еще меньше нашего. Как бы мы ни старались прикрыть тебе спину, мы не воины.
– Жрецы, – кивнул кеттрал. – Знаю.
Он еще раз посмотрел на них и перевел взгляд на двор. Они постояли молча, наблюдая за схватками на грязной площадке.
– Для жреца ты довольно проворен, – заметил Талал.
Сказано было вскользь, но Рук напрягся.
– Не так уж и проворен. Она мигом высвободилась.
– Ты никак не мог ожидать, что она вынет себе руку из сустава, – пожал плечами Талал.
– И все же Рук прав, – вступила Бьен. – Мы не такие, как все здесь. Мы не готовы сражаться и убивать.
Кеттрал не сводил глаз с дерущихся посреди площадки.
– Насчет убийства… – негромко проговорил он. – Я заметил, что к нему, сколько ни учись, не подготовишься.
– Это должно нас ободрить? – спросил Рук.
– Возможно. Самые ловкие убийцы, каких я встречал, считай, вовсе не учились этому делу.

20

– Рук и Бьен, – представил Коземорд, – познакомьтесь с Мышонком, Чудовищем и Тупицей.
По именам нельзя было угадать, кто есть кто. Огромный мужчина – почти толстяк – сидел за шатким столиком в общей комнате Коземордова барака, обкусывая куриное крылышко. Рядом с ним прихлебывала из стеклянной бутылки женщина. Рук решил сначала, что она пьет воду, потом заметил свернувшуюся на дне мертвую змейку, и тут же у него заслезились глаза от просочившегося из горлышка спиртного духа. Рановато было для квея – вообще-то, только-только рассвело, – но присматривающаяся к Руку и Бьен женщина пьяной не казалась. Свирепой – да, а пьяной нет. Третий растянулся на приставленной к стене лавке, накрыв лицо соломенной шляпой, – то ли спал, то ли видеть не хотел новых знакомых. Талал, стоя у окна, озирал двор. Он, похоже, раньше успел со всеми познакомиться.
– Красочные имена, – заметил Рук.
Толстяк что-то промычал в курятину – хихикнул или просто хмыкнул. Женщина, оторвавшись от бутылки, покачала головой:
– Не всем повезло получить имена от милых родителей.
– Чудовище хочет сказать, – вклинился Коземорд, – что они все трое с Восхода. Росли сиротами; чтобы выжить, грабили и убивали в богатых кварталах, пока судьба девять месяцев назад не привела их ко мне.
– Судьба! – хохотнул здоровяк и снова принялся глодать косточку.
– Да уж, – забормотала Чудовище. – Если «судьба» – это болван, застрявший на мели посреди долбаного канала, как раз когда нам надо было рвать когти…
– Судьба, – повторил толстяк.
– Ну тебя, Мышонок, – покачала головой женщина.
Сверкнув на него глазами и помотав головой, она снова припала к бутылке квея.
– Воина на лавке, – указал на лентяя Коземорд, – зовут Тупица.
Тупица не шевельнулся. На глаз казалось, он даже и не дышал.
– Все… последние месяцы, – говорил мастер, – моя команда ограничивалась ими тремя.
– Всего, – удивился Рук. – Я думал, каждый из вас натаскивает с десяток Достойных.
– Обычно так и бывает, – согласился Коземорд. – Но нынешний год выдался… неблагоприятным.
– Неблагоприятным! – выплюнул вместе с хрящиком Мышонок. – Ха!
– Были у Коземорда еще трое, – буркнула Чудовище, – да Кочет со Змеиной Костью их порвали.
Мастер скроил огорченную мину.
– Увы. Весьма прискорбно. Я делал для них все возможное, но некоторые слабые места…
– Сплошь слабые места и были, – перебила Чудовище. – Клятые придурки воды из сапога вылить не умели. Вздумали прославиться, пролезши в Достойные, – вроде вас. Как считаешь, Мышонок, продержатся эти паршивцы хоть неделю?
Рядом с Руком шевельнулась Бьен.
– Мы пока думаем, как бы день пережить, – натянуто проговорила она.
– Маловато, – проворчала Чудовище, щурясь на нее поверх бутылки.
– Тебе какое дело? – вскинулась Бьен. – Тебе же лучше, если мы никакие бойцы. Можешь не опасаться нас в день боев.
– Здесь все не так, как ты думаешь, – покачала головой Чудовище.
– Чудовище пытается объяснить, – вмешался Коземорд, – что, хотя всех собравшихся в этом дворе объединяет общая цель – служение нашим богам, даже в этом святом месте нас не оставляют… земные заботы.
– С некоторыми из этих забот мы уже столкнулись, – заговорил Рук. – Нам оказали радушный прием.
– У Монашки девять. – Не слушая его, женщина показала девять пальцев. – У Малого Као двенадцать, у Кочета…
– Кочет не мастер, – напомнил Рук.
Чудовище закатила глаза:
– Ты гляди, какой умный! И дня тут не провел, а уже берется учить нас, бестолковых. – Она недовольно мотнула головой. – Ясно, никакой не мастер. Они со Змеиной Костью числятся за Не тем Дао.
– Не за тем! – хихикнул Мышонок.
– Он «Не тот», – пояснила Чудовище, – потому что Тот уже есть. Кто из них лучше, догадайтесь сами. Я к тому, что Кочету и Змеиной Кости у него учиться нечему.
Коземорд поцокал языком:
– Однако и такие… совершенные борцы могли бы выиграть от достойного руководства.
– А, да, только Не тот Дао так себе руководитель. Что, не так? – Она сама себе ответила, мотнув головой. – А потому в его команде Кочет заправляет. Вместе со Змеиной Костью и Жабой. И остальные двенадцать при них, не говоря о десятке любимчиков из других команд.
– Какая разница, у кого сколько? – спросила Бьен. – Я думала, в святые дни сражаются каждый раз трое против троих.
– Ты еще доживи до святых дней, сучка. А скольких порвут, не дожидаясь праздника?
– Между бойцами разных мастеров, – подтвердил Коземорд, – существует довольно… острое ревнивое соперничество.
– Острое, – кивнул Мышонок.
– В словаре Коземорда, – уточнила Чудовище, – «острое» означает, что схлопотать заточку в спину можно в любой день.
– И потому я бы советовал вам объединиться. – Мастер обвел рукой тесную казарму. – Считайте, что вы трое – семья, а все прочие мои подопечные – ваш клан. Два дня назад их было всего трое: Чудовище, Мышонок и Тупица. Теперь же вас шестеро!
Чудовище его радости не разделяла.
– А если вас, придурков, быстро и чисто прикончат, – заявила она, – мы охотно вернемся к прежнему числу.
– Я думал, вам нужно больше людей, – покачал головой Рук.
– Людей – да! – огрызнулась Чудовище. – Только аннурская боевая машина и два жреца невесть какой дряни – это разве люди? Когда Кочет порвал последнюю Коземордову тройку, нас в лагере списали со счетов. Мы никому в соперники не годились, пустое место, чего о нас думать? Никто нас и не трогал, потому что до нас никому дела не было.
Мышонок невесело кивнул.
– И тут, – Чудовище ткнула большим пальцем в Талала, – является эта задница, только что показавшая себя в Банях.
Кеттрал на нее даже не оглянулся.
– А теперь еще вы, засранцы, подвалили, и каждая жопа в лагере вдруг вспомнила о нас. И все только и думают, как бы снова подсократить Коземорду команду.
– Интрига! – развел руками Коземорд. – В наших новичках есть нечто… таинственное!
– Интрига… – Судя по тону Мышонка, само слово не сулило добра.
– На кой нам такая интрига? – вопросила Чудовище. – Нам нужно как раз обратное, как бы оно ни называлось.
– Безвестность, – прозвучал из-под шляпы голос Тупицы (густой, низкий и мягкий голос). – Неприметность. Обыденность.
Чудовище согласно кивнула и ткнула пальцем в распростертое на лавке тело.
– Вот. Как он сказал. В наших местах безвестность в цене.
– Вы теперь не в ваших местах, – возразил Коземорд. – С тех пор как вступили на этот двор, вы стали… поборниками веры, достойными своих богов.
– Достойными… – Мышонок чмокнул языком, высасывая застрявшее в зубах волоконце. – Достойными!
Поборнику веры не следовало бы произносить это слово с таким отвращением.
Больше никто высказаться не успел – помешал дикий грохот во входную дверь. Коземорд только собрался встать, а задвижка уже отлетела, и дверь распахнулась настежь. Рук почти готов был увидеть в проеме Кочета со Змеиной Костью, наплевавших на все местные правила и вооружившихся бронзой. Вместо них там оказались трое стражников Арены.
«Нет, – поправился Рук, когда они ввалились в дверь, – не трое, а пятеро».
Двое с заряженными арбалетами на плечах, двое с копьями, они рассыпались по всему помещению, но смотрели в основном на Талала. Кеттрал же не дал себе труда отвернуться от окна.
Последний стражник – с капитанскими нашивками на плечах – держал в одной руке обнаженный меч, а в другой заткнутую пробкой бутыль. Он был старше остальных и тяжелее. Его живот распирал рубаху, и волосы в этот ранний час уже слиплись от пота.
– Нам нужен лич, – мрачно объявил он.
Рука пробил лихорадочный озноб. Откуда-то они узнали. Все равно откуда. Из барака всего один выход, со двора – ни одного, а оружие у этих людей не для виду. Краем глаза он заметил, как обомлела Бьен. Взглянуть на нее прямо он не смел, но чуть развернулся, не вставая с места. Арбалетчики по-прежнему смотрели только на Талала – непонятно почему; аннурец никак не мог обернуть их вторжение в свою пользу. Но пока они отвлеклись, у Рука появлялся шанс. Ему давно не приходилось загонять ягуаров, но он не сомневался, что и сейчас сумеет добраться до капитана, выбить у него меч и раздавить гортань. Нет… надо иначе. Шанс у них будет, если он прежде уберет стрелков. Рук мысленно измерил расстояние и напружинился для рывка. Может, остальные его поддержат? В конце концов, они здесь такие же пленники.
Только что дальше? Если он и управится с этими пятерыми, двор останется ловушкой, огороженной стеной в три его роста. И его охраняют десятки других стражей, которые запросто перекроют все выходы, дождутся подкрепления от зеленых рубашек и, ворвавшись, учинят кровавую месть.
«Мы умрем, – понял Рук. – Сегодня. Сейчас».
Оставался единственный вопрос: сколько стражников он заберет с собой?
Рук почувствовал на плече руку Бьен. Оглянулся и встретил ее взгляд – испуганный, но твердый. Она чуть заметно покачала головой.
Это легкое движение резануло его острее ножа: напомнило, как низко он пал после пожара в храме. Пятнадцать лет он силился стереть кровавые пятна своей молодости, морил голодом ту часть себя, которую готовили для охоты и убийства. И поверил, что перерос зверя из дельты.
Ошибся. Как же он ошибся!
Одно дело – сносить брань и издевки, изредка перетерпеть побои, сдержав в себе дикаря. Но когда речь зашла о жизни – своей и Бьен, вера в Эйру испарилась, словно вода с причала в жаркий день. Он снова готов был рвать и терзать, крушить кости, вцепляться в мягкое горло…
Рук перевел дыхание, закрыл глаза, разыскивая в себе осколки любви к этим людям с арбалетами и копьями. Что там он твердил старому свидетелю вуо-тонов?
«Я теперь жрец Эйры и могу дать только любовь».
Сейчас в его жилах кипела только черная ярость.
– Ах!
Открыв глаза, Рук обнаружил, что Коземорд успел подняться с места. Задрав на себе рубашку, он рассеянно почесывал волосатый живот и широко улыбался стражникам. Известие, что среди них есть лич, его как будто ничуть не обескуражило.
– Нас посетил… неустрашимый капитан Гон!
Капитан обернулся к нему.
– Мне доложили, что утром он покидал барак.
– Как видите, – ответил Коземорд, – далеко он не ушел.
– Вы обязаны следить за мерзавцем.
Коземорд оттопырил губу, погладил бороденку.
– Нет, капитан. Боюсь, здесь имеет место… недоразумение. Удерживать Достойных в пределах двора – ваша обязанность, а также других усердных стражей. Я же должен подготовить их к… восхождению на высоты благочестия.
– Что за херня? – тихо буркнула Чудовище.
Рук мог бы спросить то же самое, только ответ был ясен и так. Стражники искали не Бьен – они пришли за Талалом. У него отпустило сведенный живот, черная ярость отчаяния медленно вытекала из сердца.
– Я не лич, – спокойно ответил отвернувшийся наконец от окна кеттрал. – Третий раз объясняю.
Ни арбалетчиков, ни копейщиков его заверение не успокоило. На него смотрели как на готовую к броску ядовитую змею.
– Стало быть, ты не против выпить? – угрюмо проговорил капитан, протягивая ему бутылку.
«Адаманф», – понял Рук.
В тех редких случаях, когда личей представляли на суд, их непременно опаивали адаманфом. Очевидно, темная крепкая настойка лишала их силы.
– Против. – Талал словно не замечал нацеленных ему в грудь болтов. – На вкус чистая моча.
Кеттрал взял у капитана бутыль, опрокинул ее в себя, поморщился и вернул пустую.
– Знаете ли, сказки это, про личей среди кеттрал, – заметил он.
– Верховные жрецы считают иначе.
– Ваши жрецы понимают в кеттрал не больше, чем я в ваших Троих.
Капитан скрипнул зубами – видно, не знал, расценивать ли сказанное как богохульство.
– Пока ты здесь, – прорычал он, решившись, – будешь пить.
Аннурец только плечами пожал.
Когда стражники вышли. Коземорд с явственным кряхтеньем опустился на стул. Некоторое время длилось молчание.
Наконец Чудовище не выдержала.
– Так ты сраный лич?
– Который раз говорю: нет, – устало покачал головой Талал. – Кеттрал, как все, ненавидят личей.
Мышонок смотрел на него с опаской, и Чудовище привстала с места. Даже Тупица сдвинул шляпу на лоб, чтобы следить за происходящим. Бьен круглыми глазами смотрела на аннурца, и рот приоткрыла, словно готова была закричать.
– Приношу извинения, – заговорил Коземорд, – что не уведомил всех заранее. Последние дни выдались столь… насыщенными…
– Извинения сам знаешь куда засунуть, – сплюнула Чудовище. – Вот этого, как раз этого дерьма нам и не хватало!
Талал ответил взбешенной женщине спокойным взглядом.
– Они напуганы. Жрецы. И стражники. Они в первый раз захватили кого-то из наших. Скажи им кто, что у меня растет вторая голова, они поверят.
– Так о том и речь! – Женщина взбудораженно размахивала руками. – Мы тут пытаемся всех убедить, что мы… как там его, Тупица?
– Заурядны, – подсказал тот. – Незначительны.
– Вот, заурядны! Мне насрать, лич ты или не лич. Беда в том, что они… – Чудовище ткнула пальцем на двор за окном, – они в это поверят. И навалятся на тебя. А с тобой и на нас.
Руку, при всей серьезности положения, было легко, едва ли не весело. Итак, вовсе не за Бьен они приходили. И можно еще хоть день не спускать с цепи беснующегося в нем хищника.
– Слушайте, – заговорил он. – Может, Кочет и нас порвет в клочья. Может, через неделю нас здесь не будет, и вы снова канете в безвестность.
– Если вы не протянете и недели, это дурно отразится на мне, – строго возразил Коземорд. – Очень неблагоприятно. Я уже потерял в этом году троих. Мне придется… удвоить старания.
– Да чтоб тебя! – закатила глаза Чудовище.
– Какие старания? – насторожилась Бьен.
– По вашей подготовке, – ответил он. – Возможно, за множеством новых впечатлений вы запамятовали, что я – ваш мастер.
Рук и вправду запамятовал. Ничто в этом человеке не наводило на мысль, что он хоть малость разбирается в боях, убийствах и способах выживания. Немудрено, что он успел потерять половину своих воспитанников, хоть и неутешительно для тех, кому предстояло их заменить.
– А теперь, когда нас снова шестеро, – провозгласил Коземорд, – полагаю уместной лодочную прогулку.
Рук обвел глазами остальных и обнаружил, что те ошарашены не меньше него.
Чудовище залила в себя еще глоток квея, но смотрела при этом только на мастера.
– Лодочная прогулка – это охрененно приятно, даже не верится.
– Приятно? – Коземорд довольно долго обдумывал сказанное. – Да… Полагаю, это зависит от ваших отношений с лодками.
– С какими лодками? – насторожился Рук.
– Вероятно, проще будет показать.

* * *

– Это, – Коземорд обвел рукой негромко постукивающие о причал челны, – погребальные ладьи.
Ладьи были и прекрасны, и печальны: стройные, с высоким острым носом и черной лаковой кормой, обитые черным бархатом, укрытые черными полотняными балдахинами. На утреннем солнце блестели бронзой уключины и украшения.
– Тех, кому выпала… глубокая честь пасть на Арене в святые дни, обмывают, переносят на эти причалы, укладывают в эти челны и, выведя их в дельту, сжигают на священном острове.
– Та еще честь, – буркнула Чудовище. – Загонят в протоку да спалят.
– Все лучше, чем гнить в вонючем омуте, – пожал плечами Тупица.
– Да ну? – не поверила женщина. – Мертвец есть мертвец.
– Мертвый, – подытожил Мышонок.
Рук не обратил внимания на их перепалку.
– И мы возьмем такую? – спросил он, старясь выдерживать ровный и даже скучливый тон, но при этом внимательно присматриваясь к челнам и поглядывая через плечо.
На выходе со двора Коземорд еще раз предостерег их от побега.
– Некоторые Достойные, – сообщил он, извлекая из-за пазухи подвешенный на шнурке ключ, – впервые покидая двор, предпринимают… как бы это сказать… безрассудные и безнадежные действия.
– Ты что выберешь? – обратилась к Руку Чудовище. – Я за безрассудство. У твоей девчонки безнадежность на лбу написана, но это вам с ней решать.
Бьен не ответила. Она смотрела на массивную, окованную железом дверь с тяжелым, сложным замком.
– Мы здесь первый день, – отмахнулся Рук. – Нам безрассудство не к лицу.
– А жаль, – буркнула женщина.
– Весьма… благорассудная мысль, – закивал Коземорд Руку.
Он указал на расхаживавших по гребню стены стражников. Там не было зеленых рубашек. Арена располагала собственной надежной охраной, вооруженной мечами и арбалетами, и бдительные дозоры коршунами кружили над воинами во дворе.
– Служить на Арене – высокая честь. Ванг Во выбирает в охрану самых… непреклонно верующих и наиболее скрупулезно подготовленных. – Коземорд весело помахал стражникам, не дождался ответа и, пожав плечами, вновь повернулся к Руку и остальным. – Знаете, что бывает с дозорным, если кому-либо из Достойных удастся бежать?
– Ясное дело, верховные жрецы их по головке не гладят, – ответила Чудовище.
– Разумеется, – закивал Коземорд. – Разумеется, не гладят. При последнем побеге стражникам дали один день, чтобы найти беглянку. Те не уложились в срок, и тогда их, лишив званий и одежды, вывезли в дельту, привязали к вбитым в ил сваям так, что над водой только носы торчали, надрезали кожу под мышками и на ляжках и оставили на съедение стаям квирн.
Бьен в ужасе уставилась на мастера. Коземорд, заметив ее взгляд, снова кивнул.
– Это придало остальным… как бы сказать… чрезвычайное усердие в исполнении своих обязанностей. Случалось, они убивали Достойных за невинный взгляд за стены только потому, что в этом взгляде им почудилась тоска. Верно, Чо Мин?
Обернувшись, Рук увидел подходящий к ним взвод стражи.
Возглавлявший колонну мужчина – очевидно, Чо Мин – коротко кивнул. Его плоское лицо было непроницаемо, как кирпичная стена.
– Чо Мин и его люди будут нас сопровождать, – пояснил Коземорд. – Нет причин для беспокойства. Это обычная… мера предосторожности, обязательная в случаях, когда Достойные выходят за пределы двора.
– Для предосторожности тут многовато арбалетов, – заметил Талал.
– Да. Действительно. Чо Мина нельзя упрекнуть в небрежности.
– А с ней что? – спросил Рук, когда Коземорд повернул ключ в замке и плечом отворил тяжелую дверь.
– С кем?
– С той Достойной, что сбежала.
– Ах с этой. Ее нашли на каком-то чердаке на Золотом берегу, – бодро ответил Коземорд. – Вытащили на площадь и отдали на растерзание… твердым в вере гражданам Домбанга.
Такая история должна была послужить действенным предостережением, и все же, оказавшись на причале с погребальными ладьями, Рук невольно прикидывал. В отличие от беглянки, если бы удалось захватить тот или другой челнок, им с Бьен не пришлось бы прятаться по чердакам. Хоть немного оторвавшись от погони, они уйдут в дельту, куда не посмеют сунуться за ними домбангцы.
К сожалению, стража явно не позволила бы им уйти. Чо Мин расставил своих людей редкой сетью: четверо расположились на конце причала, остальные перекрыли все выходы на илистые отмели по сторонам. Арбалеты они держали у плеча, в готовности расстрелять взятых на прицел при малейшем подозрительном движении. Руку от одного их вида делалось не по себе. Ошибка, случайно дрогнувший палец, и один, а то и все они – покойники. Побег придется отложить.
– Да, – сказал, обращаясь к нему, Коземорд, – и нет.
Рук не сразу понял, что это ответ на его недавний вопрос.
– Мы возьмем челн, но в несколько необычной манере. – Он указал на ближайшую ладью. – Если вы шестеро будете так любезны поднять ее из воды…
– Поднять, – повторил Мышонок таким тоном, словно с первого шага по причалу того и ждал.
– Поднять, – поощрительно кивнул ему Коземорд.
Длиной ладья была в три человеческих роста, но узкая и крепко сбитая. Распределившись на краю причала, они без особого труда вынули лодку из воды. Тупица распоряжался, Чудовище без устали бранилась. Однако, когда лодку хотели опустить на доски, Коземорд покачал головой.
– О нет, мои прекрасные воители! Так вы повредите киль. К тому же мы еще даже не начинали.
Они застыли с лодкой на руках, не зная, что с ней теперь делать. Между тем Коземорд, опершись на перила, на диво ловко запрыгнул внутрь. Бьен с Тупицей пошатнулись под тяжестью. Мышонок натужно закряхтел, а Рук чуть не выпустил заскользивший между пальцев борт. Впрочем, не выпустил: вовремя проснулись все старые навыки – тех времен, когда он мальчишкой проводил дни с вуо-тонами, то и дело выскакивая из долбленок-каноэ, чтобы перетащить их волоком, перевернуть, выправить, – и он изловчился, подставил под скользкое днище бедро, перехватил и удержал лодку. Талал, Мышонок и Чудовище, хоть и сгибались под ее тяжестью, тоже сдюжили, а Тупица и Бьен быстро утвердились на ногах.
– А теперь, – Коземорд, открыл красный зонт и прислонил его к перилам, после чего поерзал, устраиваясь в тени, и откинулся на сиденье, – на Арену!
– Ни хрена себе шуточки, – пробормотала Чудовище.
– Я не меньше всякого люблю добрую шутку, – покачал головой Коземорд, – но сейчас, заверяю вас, не шучу.
– Перевернутую нести было бы легче, – заметил Рук.
Коземорд рассмеялся:
– Я, как ваш мастер, наметил себе множество целей. Однако среди них, к моему прискорбию, отсутствует цель облегчить вам жизнь.
– Облегчить! – горестно покачала головой Чудовище.
– Чем дольше мы тут препираемся, – проворчала Бьен, – тем дольше придется держать лодку. Давайте уже на Арену.
Рук кивнул, перехватился так, чтобы держаться не за край, а за перемычку скамьи, и, выждав, пока другие последуют его примеру, двинулся с места.
Они пронесли погребальную ладью по причалу, через широкую площадку перед Ареной, сквозь большие ворота, затем – по длинному коридору, который сквозь дверь поменьше снова вывел их на солнечный свет и на влажный песок боевого круга. Над ними возвышались трибуны, оставляя на виду только неровный овал дымного неба. На деревянных скамьях сейчас сидело лишь несколько пьяниц, стайка маленьких оборванцев да горстка игроков, подсматривающих за поединками в расчете сделать более верную ставку в святые дни.
– Вот где это будет, – тихо выдохнула Бьен.
Раньше они смотрели на круг сверху. С земли он виделся иначе. Руку примерещилось, будто Арена их проглотила.
– Арена освящается кровью отважных, – согласно отозвался Коземорд.
Рук попытался представить, каково будет сражаться в этом тюремном дворе; драться насмерть под вопли тысячи людей, вскакивающих на скамьи, осыпающих бранью, подбадривающих, грохочущих ногами по дощатому настилу. Бороться с крокодилами и выслеживать ягуаров в безлюдной дельте совсем не то, что бороться, убивать и умирать под множеством взглядов.
– Она уже достаточно свята, чтобы опустить на нее эту заразу? – прервал его размышления голос Чудовища.
– Опустить? – с поддельным изумлением ответил ей Коземорд. – Опустить! Дражайшее Чудовище, нам предстоит ее поднять!
Он с видом изнеженного властелина раскинулся в тени зонта и лениво шевельнул пальцем, указуя на верхние ряды трибун.
– Поднять, – повторил Мышонок.
– Вот дерьмо, – выругалась Чудовище.
– И не поспоришь, – мило улыбнулся ей с удобного сиденья мастер-коротышка.
Не он один вывел со двора своих подопечных. Внутри круга в полсотни шагов в поперечнике вполне хватило места для полутора или двух десятков Достойных, растянувшихся в тени трибун вместе со своими мастерами, и примерно такого же количества стрелков с арбалетами наготове. Однако никто из них не додумался приволочь сюда погребальную ладью, что дало всем основание с любопытством и презрительной насмешкой наблюдать, как команда Коземорда силится вытащить лодку из круга.
Беда в том, что песчаный круг окружала деревянная стенка выше человеческого роста. Перелазов через нее по понятным причинам не предусмотрели, а потому, чтобы поднять ладью…
– Ванг Во останется весьма недовольна, если пострадает киль, – предупредил Коземорд.
– Может, лучше тогда было оставить эту дрянь в Кентом драной реке? – огрызнулась Чудовище.
– Нужен кто-то наверху, – сказала Бьен. – Хотя бы двое.
– Вы с Тупицей, – кивнул Рук. – Вы ростом меньше всех, здесь от вас мало толку.
– Мы и слабее других, – заметила Бьен.
– С этим не соглашусь, – сухо отозвался Тупица.
– Вперед, – вмешался Талал. – Мы ее запрокинем, так что основная тяжесть придется на наш конец. Вам останется только придерживать.
Кеттрал не повышал голоса, но в нем появились нотки, каких Рук прежде не замечал, – не то чтобы настойчивость, но тон, который у другого человека он назвал бы властным.
– Вы вчетвером лодку удержите? – спросила Бьен.
– Удержим, – подтвердил Мышонок.
– За себя говори, жирный, – буркнула Чудовище.
Тупица сцепил пальцы в замок. Бьен оперлась на его ладони, и он подкинул ее кверху. Закрепившись, она ухватила Тупицу за запястье и кое-как подтянула к себе.
К тому времени все прочие Достойные увлеченно наблюдали за происходящим. Когда Рук с остальными стали поднимать ладью над головами, на них посыпались насмешки.
– Вот что мы увидим в святые дни, – пошутил кто-то. – Аннурские шлюхи полезут с арены, цепляясь друг за друга.
Рук пропустил издевку мимо ушей.
А Чудовище нет.
– А еще посмотрим, – крикнула она через плечо, – как я вгоню эту ладью в твою отвислую задницу.
Она заслужила только новую волну злого смеха.
– Ты за своей кормой присматривай, – проорал другой голос. – Будешь и дальше так вилять жопой, кто-нибудь непременно решит проверить, такая ли она тугая, как на вид.
Женщина, перекосившись от ярости, стала оборачиваться.
– На Арене, – хладнокровно заметил невидимый им за бортами лодки Коземорд, – противник непременно попытается вывести вас из себя.
– И преуспеет, – рыкнула Чудовище.
– А после тебя, – не унимались насмешники, – займемся разрисованным илоедом.
– Спорим, он не только ил жрет!
«Не отвечай презрением на презрение, ненавистью на ненависть, – твердил себе Рук, напрягаясь под тяжестью ладьи. – Кто впускает в сердце желчь и злобу, тот нечист и не знает свободы».
Он пятнадцать лет опирался на эти и другие заповеди Учения, когда его проклинали, осыпали плевками и насмешками в самых глухих кварталах Домбанга. Он не забыл своего удивления, когда впервые понял, что они правдивы; что мир, если смотришь на него сквозь линзы любви и прощения, действительно становится светлее и лучше.
Те линзы разлетелись вдребезги в горящем храме Эйры.
Он и сейчас помнил слова каждой заповеди, умом еще верил в послание богини. А вот чувствовать ее истины больше не мог. Ярость засела в душе, как колючка в плотном шелке. Больше всего ему хотелось бросить лодку, развернуться к этим Достойным и колотить кулаком по лицам, пока не умолкнут. Желание было таким сильным, что он испугался себя.
– Хотите сделать врагу подарок, – преспокойно рассуждал над ним Коземорд, – поддайтесь на его подначку.
Рук сделал вдох, ощутил, как вместе с воздухом легкие наполняет ненависть, и медленно выдохнул.
– Просто поднимаем лодку, – проворчал он, поднатужившись.
– Поднимаем, – согласился Мышонок.
– Ладно уж, дерьмецы-терпилы, – рявкнула Чудовище. – Подниму.
Что касается Талала, тот промолчал, а на плечах и спине у него обозначились жгуты мышц, и нос лодки поравнялся с гребнем стены.
– Вперед! – крикнула сверху Бьен. – Подайте вперед.
Они с трудом придвинулись на пару шагов.
– Держу!
Ее участие вовсе не ощущалось. Лодка как будто стала еще тяжелей. Одно дело держать груз на уровне плеча, другое – высоко над головой. Рядом с собой Рук слышал поток брани Чудовища, дальше, у кормы, тяжело пыхтел Мышонок.
– Здесь нужен еще кто-то, – звенящим от усилия голосом проговорила Бьен. – Скорее!
– Талал… – позвал Рук.
– Иди, – ответил кеттрал.
– Иди, – согласился Мышонок.
– А вы втроем?..
– Вали уже, любовник хренов, – сплюнула Чудовище.
Едва Рук выпустил борт, корма просела. Застонал Мышонок, невольно крякнул Талал. Чудовище на несколько волшебных мгновений перестала ругаться.
Рук чуть помедлил, уверился, что они справляются, и в два шага оказался у стены – подпрыгнул, уцепился за верх, забросил тело на гребень. Бьен с Тупицей свесились вниз, пытаясь одновременно тянуть лодку кверху и на себя. Рук втиснулся между ними, нащупал захват под носовым настилом и стал поднимать. Плечи готовы были вывернуться из суставов, но Бьен с Тупицей уже перехватились надежнее, и тяжесть снова стала посильной. Они медленно-медленно поднимали лодку, пока не пришла очередь Чудовищу лезть на стену, а за ней Талалу, и, наконец, когда над гребнем прошла большая часть киля, Мышонку.
Тут выяснилось, что толстяк поднимает тяжести лучше, чем лазает по заборам. Пока Талал карабкался к остальным, он в одиночку удерживал корму, только жмурясь от стекающего со лба пота. А вот стена оказалась ему не по силам. До гребня Мышонок дотянулся легко, ему даже подпрыгивать не пришлось, но подтянуться не сумел. Дернулся пару раз, попытался упираться подошвами, потом попробовал закинуть колено, как сделала Чудовище, – все впустую.
– Ты неделю так висеть собрался, якорь гребаный? – крикнула ему Чудовище.
– Якорь? – возмутился Мышонок.
– Ему нужна помощь, – сказала Бьен.
– А нам не нужна? – парировала Чудовище. – У тебя мышцы как тряпки, а нам вчетвером не удержать.
Бьен задумалась и кивнула.
– Я помогу. Я из вас самая слабая.
– По-моему, – изрек Тупица, – тут имеет место логическая неувязка.
Но Бьен уже скользнула под днище ладьи. Без ее поддержки лодка немного опустилась, но без Мышонка или Талала было бы хуже. Рук сцепил зубы, налег посильней, и днище выровнялось, а Бьен уже спрыгнула на песок. Руку оставалось только гадать, как она думает поднять мужчину втрое тяжелее себя. Впрочем, оказалось, поднимать она и не думала. Не пытаясь подсадить Мышонка, она упала на четвереньки у самой стены. Рук видел, как зарылись во влажный песок ее ладони и колени. Достойные других мастеров восторженно взревели:
– Хоть кто-то из аннурцев научился кланяться!
– Трахни ее, жирный, трахни!
Бьен их не слушала.
– Становись мне на спину, – велела она.
Дышала тяжело, но говорила спокойно.
– На спину?! – с нескрываемым ужасом повторил Мышонок.
– Не сломаюсь.
– Это еще посмотрим, – буркнула Чудовище.
Мышонок все мялся.
– На Арене, – невозмутимо вещал со своего шаткого насеста Коземорд, – жизнь от смерти часто отделяет не только выучка, но и способность быстро принимать решения.
– Давай! – рыкнула Бьен.
Мышонок, поморщившись, поставил огромную ступню на ее опущенные плечи, зажмурился и наступил всем весом.
Бьен придушенно простонала, но выдержала. Живая ступенька приподняла Мышонка всего на пару футов, но хватило и этого. Бешеным рывком он подтянулся, повис на согнутых руках, заскреб сапогами по стене. Бьен, натужившись, привалилась боком к стене, вскрикнула от удара по голове носком сапога, налегла на доски спиной, поймала болтающуюся ногу Мышонка и твердо поставила себе на хрупкое плечо.
– Не лягайся! – крикнула она. – Брось лягаться!
– Извини, – пропыхтел Мышонок.
С ее плеча он сумел забросить на гребень стены колено, а потом Бьен, повернувшись и подперев ладонями другую ногу, помогла ему подтянуться целиком.
– Если ваш акробатический трюк завершен… – сказал Тупица.
Мышонок перевернулся, подхватил корму, и лодка разом полегчала.
Бьен трясло. Чудовище дышала так, словно только что обошла весь город на веслах. Бледность на лице Мышонка сменилась багровым румянцем. Только кеттрал словно не тратил сил. Посмотреть на него – мог бы весь день таскать на себе лодку.
И хорошо, потому что Коземорд того от них и хотел.
Они протащили челн вместе с попивающим вино в тени зонта мастером на самый вверх – по лестнице между скамей, перешли вдоль рядов к соседней, спустились вниз, перешли к соседней, снова вверх, перешли, спустились, перешли, поднялись…
– Я не зря выбрал именно эту лодку, – сообщил им через некоторое время Коземорд. – Это, прошу заметить, погребальная ладья. Именно она встречает в святые дни тех, кто… пренебрегал упражнениями.
– К чему ждать святых дней? – проворчал Тупица. – Еще немного потаскаем по жаре эту дрянь, поцелуй ее Кент, и меня можно будет укладывать в нее прямо сегодня.
Коземорд захихикал:
– Это… маловероятно. Еще одна цель данного упражнения – напомнить вам, что ваши тела, даже тела новичков на арене, намного сильнее, чем вам представляется. Вспомните об этом, когда станете сражаться в кругу.
– Вспомнить, как я полдня таскала на спине эту заразу? – возмутилась Чудовище.
– Вспомнить, как вам казалось, что сил уже нет, но вы держались. Вспомнить, что, каждый миг готовые упасть, вы стояли на ногах.
– А то, – угрюмо предложила Чудовище, – можно еще бросить лодку и тебя вместе с ней.
– Разумеется. Вам не обязательно продолжать. Вы шестеро можете прямо сейчас решить отпустить ладью, и помешать вам я не смогу. – Выждав, пока эта мысль дойдет до каждого, Коземорд продолжал: – Однако хочу отметить, что я здесь не единственный… наблюдатель.
Рук сумел поднять голову и окинуть взглядом арену. Достойных на ней скопилось, кажется, еще больше, чем было с утра. Им самим полагалось бы упражняться, но многие украдкой поглядывали на трибуны, наблюдая за странными действиями команды Коземорда. Рук вспомнил, что ближе к полудню перестал слышать насмешки.
– Если вы сейчас бросите лодку, – вещал Коземорд, – станете теми Достойными, что бросили лодку.
– Да иди ты, – буркнула Чудовище.
Впрочем, злость ее заметно остыла.
– С другой стороны, если осилите эту ношу, станете теми Достойными, которые весь сокрушительно жаркий день от восхода до заката держали на спинах судно смерти, не позволив себе его отпустить. Скоро они, ваши враги, встанут против вас на арене. Что бы вы предпочли внушить им сегодня? Что вас не сломить? Или что вы сбрасываете ношу на полдороге?
Потянулось тяжелое горячее молчание.
Потом Бьен, сплюнув – кажется с кровью, – выдавила два слова:
– Хрена. Лысого.
Тупица сдавленно хихикнул:
– Дня не прошло, Чудовище, а твой грязный язык тускнеет в сравнении с ее.
– Как я понимаю… – Рук передвинул груз на плечо в поисках менее мучительного положения, – это значит, что мы ее не бросим.
– Нет, – согласился Мышонок.
Талал фыркнул.
– Решать, естественно, только вам, – провозгласил сверху Коземорд.
– Всех ненавижу! – Чудовище перехватила лодочный борт и вздернула его немного повыше.

21

– Это, похоже, очень дорогой меч, – сказал Акйил, разглядывая изгиб покоящегося в ложе из красного дерева клинка.
– Бесценный, – поправила Адер.
Он покосился через плечо на три витка уходящей в потолок лестницы.
– Как это Хугель и Брант не запнулись, оставляя вас в комнате наедине со мной и мечом?
Комната. Меч.
То и другое звучало просто смешно.
Круглый зал – целый уровень Копья Интарры – никак не назовешь «комнатой». Величиной он равнялся спальному корпусу ашк-ланского монастыря, а выглядел еще больше, потому что не был разгорожен на крошечные кельи, и с любого его места открывались высокие стеклянные стены.
Или не стеклянные – как знать, что это за немыслимый древний материал, созданный, может быть, еще во времена кшештрим.
Они поднялись на малую долю высоты башни, но и этого хватило, чтобы почувствовать себя в ином мире. Бесчисленные строения дворца остались далеко внизу – лежали как город в городе, а за дворцовыми стенами раскинулся лабиринт аннурских улиц и каналов. На западе прямым мечом вонзалась в сердце столицы Анлатунская дорога, на ее широких мостовых горели тысячи костровых чаш. На востоке покачивались корабли на якоре, и у каждого на корме висел фонарик. Акйил повернулся к югу, проследил глазами улицы – за Портновский ряд, за Утиный мост, за Цветочный рынок и Шерстяной рынок, через ворота Ришиниры, за канал Мертвеца… вот он!
Ароматный квартал выделялся даже с высоты Копья. Грязное пятно на боку города. Никаких тебе огненных чаш, неугасающих храмовых лампад, факелов на стенах домов. Он видел только тусклые, зыбкие огоньки светильников и просветы в щелях ставен. Сало для свечей стоит дорого. Масло еще дороже. Вырубка оттесняла лес все дальше от города, да и монетку на дрова не всякий мог наскрести в этом беднейшем из кварталов Аннура. Кто не мог привыкнуть к темноте, тот здесь долго не жил.
У него под ребрами стянуло узел. Акйил глубоко вздохнул, распуская затяжку.
– Ты туда возвращался?
Оказывается, Адер уже стояла у него за плечом. Вот что значат шелковые туфельки: он и не слышал, как она ступает по гладкому полу.
– Туда?
– В родные места. – Она указала за стену.
– Зачем бы мне возвращаться?
– Многих тянет.
Он вытеснил из головы видение окровавленного лица Крали и ее протянутых рук. Сны теперь стали чаще, донимали чуть не каждую ночь. Был только один способ их отогнать – выхлестать перед сном полбутылки черного рома. Тогда он хоть на несколько часов проваливался в темное небытие, а потом из него снова вставали убитый им настоятель и покинутые друзья.
Акйил наскреб в себе смешок:
– Тех, кто рос в том квартале, не тянет. – Не дожидаясь нового вопроса, он отвернулся от города за прозрачными стенами и обратился к роскоши ярко освещенного зала. – Что толку от этого барахла, если, чтобы на него посмотреть, приходится одолеть пятьсот ступенек?
«Барахло»… такое же неподходящее слово, как и «комната».
Просторный высокий зал был полон сокровищ – греби хоть мешками, хоть бочками.
Меч был лишь одной из сотен здешних драгоценностей. На старинных пьедесталах красовались древние вазы. На дорогом бархате лежали кольца, браслеты, ожерелья. Длинный стол занимало хитроумное механическое изделие величиной с тележное колесо – линзы, пружины, блестящие рычаги. С потолка на тяжелых крюках свисало что-то вроде огроменной бронзовой миски – в такой полдесятка человек можно сварить. И еще ряд черепов в стеклянной витрине. Подставка с копьями. И стеклянные шары, заполненные непонятной жидкостью – может, вином, или уксусом, или кровью.
– Это ради безопасности, – ответила Адер.
– Ясное дело, – согласился он. – Здесь оно надежнее.
По дороге сюда они миновали три поста стражи: у основания Копья и два на подъеме.
– Но такие блестяшки для того и нужны, чтобы ими похвастать.
Он потянулся к кольцу, словно вырезанному из горного льда.
– Не тронь! – хлестнул бичом голос Адер.
Акйил поднял глаза, хитровато улыбнулся ей.
– Если бы и вздумал украсть, так не у вас на глазах.
– Тот, кто его украдет, умрет, – покачала она головой.
– Ага, дошло. Оно ваше. Нельзя ли без угроз?
– Это не угроза. Последний, кто надевал это кольцо, сошел с ума. Он безумствовал еще неделю после того, как кольцо сняли, а потом вырвал себе глаза, воткнул пальцы в глазницы и расковыривал себе мозг, пока не умер.
Акйил захлопал глазами.
– Боюсь, ты меня неправильно понял, – ответила Адер с ледяной улыбкой. – Не изделия приходиться охранять от воров, а…
Он боязливо отдернул руку.
– Так это все… от личей?
– От кшештрим, – пояснила она. – Часть наверняка изготовлена кшештримскими личами. Остальное создано с помощью давно утраченных знаний и умений.
– А сюда как попало?
– Артефакты собирал мой отец, и его отец, и наши предки вплоть до Териала уй-Малкениана.
– И откуда же вы знаете, что их сделали кшештрим? Смотрите, как все блестит. Никак не скажешь, что этим штуковинам… сколько там? Десять тысяч?
– В Рассветном дворце более сотни ученых и историков, занимающихся кшештримской эпохой.
– Более сотни…
У него голова пошла кругом. Почему-то одно это больше говорило о богатстве императоров, чем дворец, стража, вся эта роскошь вокруг и даже само Копье Интарры. То есть понятно, зачем держат стражу. И слуг. И всяких там садовников, поваров, столяров. Но вот содержать сотню человек – больше сотни! – чтобы они посиживали и почитывали, да, может, иногда черкнули слово-другое, и всех их накорми, одень, спать уложи в стенах Рассветного дворца…
– Не много ли? – удивился он. – Для изучения расы, которую мы тысячу лет как стерли с лица земли?
Он мог и не заметить.
Адер почти не изменилась в лице. Не вздрогнула, не отпрянула. Ни малейшего движения. И все же что-то было – что-то слишком краткое, мимолетное, чтобы отметить умом…
Он закрыл глаза, снова вызвал в памяти ее образ.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Кое-что высматриваю, – отозвался он, вглядываясь в сама-ан ее лица.
Идеальная память порой находила себе применение, не предусмотренное монахами.
– Что?
– Вас.
Он медленно продвинул воспоминание вперед, оттянул назад, снова привел в движение. Повторил так три раза, и наконец…
«…Тысячу лет как стерли с лица земли».
Вот: чуть сократились зрачки, дрогнула жилка на шее.
– О… – Акйил с улыбкой открыл глаза. – Понятно.
Взгляд у Адер так и полыхнул.
– Что именно «понятно»?
– Кшештрим не вымерли. Во всяком случае, не все.
Она умела скрывать свои чувства, но и он на этот раз был готов.
– Кшештрим не осталось, – ответила Адер (и он пока не стал ловить ее на лжи), – но остались их изделия.
– Вот это для чего? – спросил Акйил, повернувшись к механизму с рычажками.
– Я надеялась узнать от тебя.
Он не удержался от смеха.
– У вас больше сотни… как вы их назвали? «Ученых и историков, занимающихся кшештримской эпохой», а вы обращаетесь к воришке из нищего квартала?
– Не ты ли которую неделю твердишь, что бросил воровство? Что порвал с прошлым?
Он попытался вообразить, как это – порвать с прошлым, жить без груза воспоминаний, без сомнений, без сожалений, без оставшихся за спиной… И понял, что Адер изучает его.
– Я, – ответил он, насильно возвращая себя к настоящему, – говорил только, что могу научить вас пользоваться кента.
– Кента созданы кшештрим. Как и эти изделия. Между ними может быть связь.
Акйил кивнул:
– Может. Конечно может. – Он послал ей хитрый взгляд. – А как насчет тех кшештрим? Тех, кто еще жив. Почему бы их не спросить?
И снова тот почти неуловимый проблеск признания.
– Я уже сказала, что кшештрим в живых не осталось.
– Сказали, – подмигнул он. – Неправду, но сказали.
Император медленно вздохнула. Глаза у нее сверкали так, что дивно было, как не загорится лицо.
– Стала бы я спрашивать, если бы знала ответы?
Так-так. Видно, ее отношения с выжившими кшештрим оставляли желать лучшего. Может, со временем Акйил и вытянет из нее правду, но пока ясно, что добровольно она делиться не намерена.
– Что вы хотите узнать? – Он радушно развел руками.
– Монахи никогда не упоминали о других изделиях?
– По-моему, вы не понимаете, – покачал он головой. – Хин не было дела до кшештрим. А также до войн, крепостей и всяческих изделий.
– До кента им дело было.
– Нет. Кента требовались Малкенианам, вот они и посылали к хин своих наследников. А у хин была одна-единственная забота: задуть свое «я».
– Я надеялась, что ты окажешься полезнее, – поморщилась Адер.
– А я и не обещал обучать вас этакой чепухе, – возразил Акйил. – Я ничего про нее и не знал. Тогда, в первую встречу в саду, я взялся натаскать вас на использование кента.
– Не задаром.
– Даже монаху нужно что-то есть.
– Я уже заплатила столько, что можно прокормить целый монастырь.
– За что я вам благодарен.
– А я тебе нет. Ты с первого дня морочил мне голову. Я каждое утро с новолуния сижу как истукан…
– Нет, – возразил Акйил. – Вы сидите как император. Если бы вы умели сидеть как истукан, я вам был бы без надобности.
– Я с каждым днем все сильнее подозреваю, что ты мне и так без надобности.
– Послушайте, – примирительно поднял руки Акйил. – Я все понимаю. Я десять лет провел у хин. «Наблюдай, как тает снег, Акйил. Как падают капли. Взбеги на эту гору, Акйил, а теперь почему бы тебе не вычерпать ковшиком эту реку?» И все это представляется бессмыслицей, если не понимать цели.
– Почему бы тебе не объяснить, какова цель? – с опасным спокойствием осведомилась Адер.
– Так получится еще труднее, – покачал он головой. – Скажу, для чего это упражнение, так вы станете сосредотачиваться на достижении цели, на своем желании, и пфф…
– Пфф…
– Именно.
– Не уверена, что ты сознаешь шаткость своего положения.
Акйил на миг задумался, вправду ли она это сказала.
Как видно, вправду. Он улыбнулся Адер:
– Когда я был мальчишкой, совсем маленьким, лет пяти-шести, у нас была шайка. Хоран, Тощая Краля, Жепастик и я. Носились по кварталу, приворовывали, тянули что попадется на рынке, спали, как щенки, под мостом Любовников. Когда-нибудь, твердили мы друг другу, мы наворуем столько, что купим дом, может, даже не в квартале и, может, даже со стеклами в окнах. – Акйил дернул плечом. – Вы, верно, сами понимаете – ничего не вышло. К моим восьми годам Хорана зарезали в драке. Тощую Кралю и Жепастика изловил Капитан и торговал ими по пять медяков за пистон. Жепастик попробовал удрать, но люди Капитана его поймали и по очереди лупили палками, пока лицо не превратилось в кашу, а что осталось, скормили Капитановым свиньям. Я все видел из-за телеги. То есть как его колотили. Свиней не видел. Я даже собрался было отважно броситься ему на помощь. Но передумал. В Ашк-лане было не так опасно. Монахи нас колотили, морили голодом, заставляли голыми бегать по снегу, но не убивали. «Тут лучше, – думал я. – Скучно, зато безопасно». Потом явились люди, одетые точь-в-точь как ваши эдолийцы, и всех перебили.
– То были не мои эдолийцы, – сказала Адер. – Не настоящие эдолийцы.
– Я не предавался долгим размышлениям над их подлинностью.
– И какова же мораль твоей жалостной истории?
– Что, возможно, не вашему блистательному, сверкающему сиянию толковать мне о шаткости моего положения.
Мало кто не смутился бы, выслушав его повесть о насилии и убийствах. Адер же только фыркнула:
– Буду рада, если ты мне объяснишь, как пользоваться кента, поцелуй их Кент.
– Это на словах не объяснишь.
Она склонилась к нему, сверкнула глазами:
– Нет у меня времени десять лет сидеть на горе и слушать ветер. Нет у меня десяти лет, чтобы черпать реку ковшом и наблюдать за капелью. И пяти нет. У меня вряд ли есть хоть год. Способы твоих хин не для меня. Аннур шатается… – Она осеклась, покачала головой, словно оспаривала собственные слова. – Попробую объяснить доступным тебе языком. Чтобы получить золото, ты должен найти применимый для меня способ, понятный мне. Без всяких разговоров о камнях, неподвижности и пустых сосудах. Если тебе это не по силам – кончаем.
Глаза у нее пылали так, что он почти ощущал жар кожей. Акйил выдержал их взгляд на длину целого вздоха – доказал, что его так просто не проймешь, но не дал ей повода увидеть в том вызов, – а потом отвернулся к городу, к проклятым улицам Ароматного квартала.
Можно было бы и принять ее предложение. Она и вправду уже заплатила ему достаточно, чтобы прокормить целый монастырь. На ее золото он мог бы купить где-нибудь домик с участком земли или с выходом к океану, обзавестись причалом и лодкой. Если не бросать деньги на ветер, остатка хватит им с Йеррином на много лет. Притом он уже добился своего, разве нет? Вернулся в Аннур, языком проложил себе дорогу к императору и вытянул у нее золотишко. Осталось просто кивнуть, извиниться, объяснить, что другого пути, кроме пути хин, он не знает. Несколько слов, и все. Для маленького оборванца из квартала это победа.
Он не чувствовал себя победителем. Он вообще ничего не чувствовал.
– Каден никогда не рассказывал вам про ваниате? – спросил он, не сводя глаз с блестевших за стеклянной стеной звезд.
– Нет, – не сразу ответила Адер и добавила: – Исходи из того, что Каден ни о чем не рассказывал.
– Это кшештримское слово. Означает пустоту. Или отсутствие.
Обернувшись к Адер, он увидел, как та помрачнела.
– Я только что объяснила, что мне некогда предаваться размышлениям над пустым горшком.
– Не горшком, – ответил он, – а человеком.
– Как это понимать? – прищурилась Адер.
– Что такое человек? – спросил Акйил и, не дождавшись ответа, указал на свое тело. – Не это вот. Не ноги, голова и прочее. Кто видел гниющие в канале тела, тот знает, что тело не имеет ничего общего с тем, кто в нем прежде жил. – Он покачал головой. – Наше «я» состоит совсем из другой материи – из мыслей, воспоминаний, чувств. Ваниате – это то, что остается, когда от всего этого избавишься.
– Избавишься… – повторила Адер.
Налепив на лицо самую уверенную улыбку, Акйил кивнул.
Скользким местом во всем этом деле было то, что на самом деле Акйил ничего не знал. Его учителя изредка упоминали ваниате, а с Каденом они его обсуждали целыми днями, но он не обманывал Адер, говоря, что метод хин предполагал много сидения и мало объяснений. Сам Акйил ни разу не достиг состояния пустоты. По крайней мере, он ничего такого не замечал. А ведь должен был заметить, если бы дочиста выскреб себя из себя? Из монахов в живых остался один Йеррин, а Йеррин по части объяснений был еще хуже других.
Говорить всего этого Адер он не собирался. Вместо того он сказал:
– Ваниате – это то, что остается, когда погасишь в себе все, что составляет тебя.
– Если не останется мыслей, как я смогу действовать? – нахмурилась Адер. – Если не останется воспоминаний, как доберусь до кента? Если не останется чувств, к чему мне вообще что-то делать?
Акйил изобразил нечто похожее на тихую суровость Шьял Нина.
– Эти вопросы задает каждый послушник, – проговорил он, старательно подражая тону настоятеля.
– Я не послушник. Я – император Аннура и пророчица Интарры.
Тут он почувствовал почву под ногами. Тонкости ваниате оставались ему недоступны, а вот в отношении титулов Акйил был уверен.
– Слова для Пустого Бога ничего не значат.
– Вот как? – Адер склонила голову к плечу, смерила его своими горящими глазами и кивнула. – Возможно, ты прав.
Он уже готов был улыбнуться.
– Итак, довольно слов. Думаю, пришло время дел. – Она ответила на его хрупкую улыбку своей. – Пора тебе показать, как выученик хин проходит через врата.

22

На пятый день после сражения Гвенну с Бхума Дхаром выволокли из карцера на палубу «Зари».
Сквозь слепящее солнце Гвенна прищурилась на голубые до рези в глазах волны, на зеленую…
– Земля! – вырвалось у нее, когда в глазах проявилась береговая линия.
Она поняла, что не надеялась снова увидеть землю. Ничего не надеялась увидеть.
Легионеры каждый день являлись за манджарским капитаном, вытаскивали его из карцера, а после возвращали с новыми следами издевательств.
– Ваш адмирал – рьяный поборник правды, – заметил он на третий день.
– Так скажите ему правду.
– Я говорил. Одержимые подобным голодом не желают верить. Пока он считает меня лжецом, ему есть за что бороться.
Сломать манджари Джонону не удалось, несмотря на ожоги, синяки на лице и на теле, вывихнутые пальцы, которые раз за разом вправляла Гвенна, – однако от Дхара стало пахнуть смирением.
Он ждал смерти, причем скорой смерти – в этом она не сомневалась. Он с каждым днем все меньше ел и меньше разговаривал, и она все больше молчала. Ей в некотором роде было легче с сокамерником, тоже перешагнувшим за грань надежды.
Гнев, питавший ее со времени Пурпурных бань, пропал, затух, как вчерашний огонек. На его месте зияла тьма – огромная черная пустота без имени и без предела. После сражения Гвенна попробовала тренироваться, отжалась раз пять на локтях и легла на сырые доски, отступилась. Мышцы плеч и рук стали жидкими, как речной ил, но не в мышцах беда. Сколько раз она загоняла себя до отказа – и на учениях, и на войне, – но сейчас, лежа на занозистом полу, не находила в себе кого погонять. Прежнее упрямство сменилось болью и сожалениями, а когда Гвенна попыталась опереться хоть на них, они под ней подломились.
Ночами бывало хуже. Она просыпалась с единственным желанием – провалиться в небытие, но клочки сна упорно подсовывали ей одно и то же видение.
Лик Талала – такой, каким он был в Пурпурных банях, залитый потом и кровью. Она раз за разом смотрела, как он с застывшим лицом, напрягая последние силы, швыряет Квору за обвалившуюся дверь. Гвенна бросалась назад, к нему, в эту дверь, и всякий раз оказывалась на палубе «Зари», над мертвым Талалом. В нескольких шагах от его тела с оторванными взрывом руками опирался на обрубок ноги Джак.
«Найти артерию, – бормотал он. – Остановить кровь».
Он поднимал голову, встречался глазами с Гвенной.
«У тебя жгут есть?»
И каждый раз она вместо жгута протягивала ему «звездочку» с зажженным фитилем.
«Что это?» – недоумевал он.
«Нет! – пыталась крикнуть Гвенна. – Брось ее! Брось за борт!»
Но слова заклеивали глотку вчерашним салом, и Джак каждый раз благодарно улыбался ей и без колебаний прикладывал взрывчатку к обрубку ноги, как если бы с самого начала знал, что она его не бросит, спасет.
Взрыв приносил мгновенное облегчение, выбрасывал ее из залитого светом сна в шаткую темноту карцера. Она, вся в поту, глотала воздух и расслаблялась немного, понимая, что это был только сон. А потом ударом кулака в живот возвращалась память: сон ошибался в подробностях, но не в главном. Талал мертв. Быстрый Джак мертв. И те аннурские моряки…
Груз давил, как давят тонны океанской воды над головой, выжимал воздух из легких, стискивал сердце так, что она думала – лопнет. И мир был ей тесен, мал. Она с дрожащими руками таращилась в ничто, таращилась часами, от одной смены вахты до следующей. Темнота была ей единственным утешением. Она избавляла от нужды притворяться перед Бхума Дхаром, позволяла вообще ничего не делать. Впрочем, делать было и нечего. Сиди протухай.
После нескольких дней такой жизни больно было оказаться на солнце, против воли убедиться, что мир остался на месте, по-прежнему светел и словно чего-то ждет.
Гвенна уставилась на берег сквозь солнечную дымку.
Они вошли в бухту, укрытую от моря скалистым мысом высотой в тридцать или сорок шагов. Там, где мыс встречался с большой землей, стояло на изрытом террасами склоне холма селение. Домов двести-триста, бревенчатые, крытые пальмовыми листьями; кровли нависают над дворами, укрывая их от штормов. Кое-что выглядело непривычным: резьба на торцах бревен, трепетавшие на ветру яркие цветы над дверями, но в остальном обычный поселок, какие можно встретить по всей южной Эридрое. На первый взгляд не было причины топорщиться волоскам на загривке, а все же волосы у нее почему-то встали дыбом.
«Дура, – устало выругала она себя. – Дура, а теперь еще и…» Гвенна посмотрела на дрожащие руки. «Как видно, еще и трусиха».
Она удивилась своему страху. Конечно, ей сотни раз приходилось пугаться – да тысячи раз! Только сумасшедший прошел бы, не испугавшись, учения кеттрал, не говоря уже о войне. Но раньше для страха всегда была причина: опасность или угроза, которую она могла назвать по имени, или задача, которую надо было решать. А сейчас нет. На палубу «Зари» не лезли враги. День стоял теплый, тихий, ветерок с берега слегка шевелил волосы. А в горло когтями вцепился страх.
«Это что-то в деревне», – отчаянно убеждала она себя, шаря взглядом по берегу.
Селение разделял надвое узкий поток, падающий с восточного склона. Неширокий – Гвенна с разбегу без труда перепрыгнула бы такую «реку», но местные выжали из нее все, что можно: накопали прудов, чтобы собирать воду для стирки или, может быть, для купания. Внизу даже крутились, шумели несколько водяных колес – для какой цели, сразу не поймешь. В гавань вдавались два пирса – длиннее, чем ожидала бы увидеть Гвенна в такой деревушке. Может быть, причалы свидетельствовали о торговле с Манджари, но сейчас в маленькой гавани, кроме «Зари», не было больших судов. Ни судов, ни лодок – вообще ничего плавучего.
Странно.
Она снова занялась поселком. Мало того что нет лодок – здесь, казалось, и жителей не было. Примет человеческого присутствия хватало. У дверей стояли большие глиняные горшки для воды с подвешенными на край ковшами. В крытых двориках виднелись опрятные глиняные печи с котелками и сковородками. Под навесом разложены по порядку молоты – явно кузница. Все здесь говорило о людях, только людей не было. Ничего живого, кроме нескольких чаек на карнизах и бредущей между домами одинокой свиньи – она рылась в земле и недовольно похрюкивала.
Местные могли попрятаться – что ни говори, в их гавани бросил якорь чужой военный корабль, – но Гвенна, даже закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и ухом ничего не уловила. О, кругом на палубе, как обычно, перекликались моряки и солдаты Джонона, но сквозь этот шум она не услышала ни намека на шепот, ни шагов на дорожках в селении, ни приглушенных всхлипов. Потянув носом, она заранее приготовилась перетерпеть запах падали – и успокоенно выдохнула. Если оттуда и тянуло гнилью, так только растительной. Тыквами или маниоком. С сушилок у берега попахивало соленой рыбой, но этот запах был давним, отчищенным ветрами, как если бы улова не развешивали много дней, а то и недель. Когда ветер ненадолго переменился, она уловила меднистый запах крови. Но как только задуло, как прежде, запах пропал.
– Что-то здесь не так, – шепнула Гвенна.
– Действительно, – кивнул стоявший рядом Дхар.
Этот короткий разговор принес каждому по оплеухе.
Гвенна чуть обернулась к ударившему – один из пары тащивших их из карцера легионеров еще не успел опустить руку.
– Говорите-говорите, – бросил он. – Увидите, что будет.
Его улыбка была Гвенне знакома. Люди идут в солдаты по сотне разных причин: чтобы служить империи, или за горсть монет, или убегая от кого-то или откуда-то, или следом за друзьями, или назло отцу-матери, или в угоду отцу-матери, или сдуру размечтавшись о славе… Но были и такие, что шли в армию за нехитрой радостью – причинять боль. Гвенна еще на Островах научилась отличать таких. По нетерпеливому голодному блеску в глазах при виде любого насилия, а часто и по такой вот кривой улыбочке.
– Что тебе от нас надо? – тихо спросила Гвенна.
– Чего надо мне?
Легионер постучал себя пальцем по нижней губе, смерил ее взглядом, склонился так, что она могла бы зубами отхватить ему ухо, и обнюхал ее волосы, шею…
– Чент, – подал голос второй солдат (вроде бы одернул приятеля, но Гвенна и в нем чуяла ту же страсть, липкую и больную). – Адмирал велел их к себе доставить, а не нюхать.
Чент тронул пальцем ее волосы и отдернул руку. Он, как и Гвенна, был светлокожим – таких мало насчитывалось в команде. Легионер уставился на нее голубыми глазами, облизнулся, улыбнулся шире прежнего и пожал плечами.
– Сегодня не о моих желаниях речь. – Он кивнул на берег. – За вами послал Джонон.
Однако на причале их встретил не Джонон, а императорский историк. Гвенна не видела его со дня сражения. Ему порвало щеку, а в остальном он вышел из переделки целым. Киль молча смотрел, как Гвенна и Дхар под конвоем двух легионеров сходят с корабля.
– Опять пытки? – спросил, окидывая взглядом дома, манджари.
– Не сегодня, – ответил историк. – Не от меня.
Чент уколол Гвенну в поясницу острием сабли.
– Поднимайтесь. – Свободной рукой он указал на выбитые в каменистом склоне ступени. – Не стоит заставлять адмирала ждать.
– Здесь их забираю я, – сказал Киль.
– Ловчишься провести время наедине с молодкой, старикан? – прищурился легионер.
– Джонон велел разослать всех солдат по домам на поиски селян.
– Нет здесь селян, – буркнул второй солдат. – Живых уж точно.
– Не я отдаю приказы, – холодно ответил Киль. – Можете пойти с нами и объяснить адмиралу, почему решили его ослушаться.
Чент перевел взгляд с него на Гвенну.
– Она юркая девка. Скользкая. Сбежит – что будешь делать?
– Побежит, – ответил второй, – догоним.
Историк, вздернув брови, оглядел пустое селение и скалы над ним.
– Куда ей бежать?
– Я не сбегу, – сказала Гвенна.
Не так давно она, услышав, как эти трое толкуют о ней, будто о бездомной шавке, наверняка бы кому-нибудь врезала – может, и не одному «кому-нибудь». И сейчас, стоя на хлипком причале, ждала приступа ярости. Ярость не пришла. Ей хотелось одного: чтобы это закончилось – чем бы ни было «это» – и можно было вернуться в карцер, в темноту.
Чент похлопал ее по плечу, слегка пожал и отвернулся.
– Пошли, Лури, – обратился он ко второму легионеру. – Посмотрим, не найдется ли чего стоящего в этих навозных кучах.
Солдаты отправились обыскивать дома, а Киль повел Гвенну с Дхаром по тропинке вдоль бухты. На волнах драгоценными каменьями блестело солнце. Было жарко – почти как в Домбанге, отметила Гвенна. Она, не напрягаясь, просто сидя в лодке, и то вспотела.
Очень скоро они вышли к большому навесу. Посередине стояла на подпорках большая недостроенная лодка. На вбитых в опоры крюках висели тёсла, топоры, резцы. Только один инструмент валялся не на своем месте – большой молот, оброненный или отброшенный кем-то в опилки.
Дхар шагнул с тропинки в тень, провел рукой по уложенным внахлест доскам борта.
– Над ней не один день трудились. Не такой пустяк, чтобы уйти и бросить.
Гвенна кивнула и ковырнула носком сапога опилки рядом с молотом. Они потемнели, скатались в комки от засохшей крови.
– Пожалуй, они и не уходили.
Капитан-манджари насторожился, стал оглядываться.
– Ничего, – успокоила она. – Это дело давнее. Недели три прошло.
Дхар поднял брови.
– Их недели три не смазывали, – пояснила Гвенна, показав на инструменты. – Пара дней туда-сюда.
– Как вы узнали? – спросил капитан.
– По ржавчине. Сталь подернулась чуть заметным бурым налетом. Как раз на три недели без смазки в соленом воздухе.
Очевидно, какая-то упрямая, тупая частица ее разума все еще мыслила по-кеттральски.
– Где это мы? – спросила она, медленно поворачиваясь по кругу, чтобы целиком осмотреть деревню.
– В Соленго, – ответил Дхар. – На северо-западном побережье Менкидока это одно из самых крупных поселений.
Гвенна посмотрела на Киля:
– Что понадобилось в Соленго Джонону лем Джонону?
– По-видимому, – ответил историк, – слухи об исчезающих кораблях возбудили любопытство адмирала.
– Не слухи, а правда, – заметил Дхар.
Киль кивнул и многозначительно указал глазами на пустую гавань и пустые дома.
– Видимо, так. У Джонона есть к вам вопросы. К вам обоим.
– Меня свободно можно пихнуть обратно в карцер, – ответила Гвенна. – Я обо всем этом ни хрена не знаю.
– Вы знаете, что население покинуло это место около трех недель назад, – отметил историк.
– Или не трех. Может, у них здесь сталь другая или смазка. На самом деле ни хрена я не знаю.
– Адмирал будет разочарован. Я намекнул ему, что ваша точка зрения может оказаться полезной.
Она вылупила на него глаза.
– Вы не хуже меня знаете, что я понятия не имею о Менкидоке. И об этом Соленго, если на то пошло.
Киль кивнул.
– Так на Кента я здесь?
– Я хотел бы достичь цели экспедиции. При вашем участии успех более вероятен.
Гвенна с ужасом почувствовала, что к глазам подступают слезы. Отвернувшись, она вытерла их рукавом.
– Вы не запамятовали, чем кончаются предприятия с моим участием?
Она краем глаза увидела, как Киль пожал плечами.
– Не сомневаюсь, что, покончив с расспросами, адмирал вернет вас в карцер.
– Что в домах? – спросил Дхар.
– Смотрите сами.
Киль указал на теснившиеся друг к другу деревянные строения по другую сторону тропы.
Сдвигая дверную щеколду, Гвенна была готова к нападению. Соленго встретил их лишь солнцем и теплым бризом, но ее преследовало предчувствие беды. Она потянулась к рукояти меча, схватила пальцами воздух за плечом и, словно кол в груди, ощутила пустоту.
– Кажется, тут вполне безопасно, – сказал историк, заметив ее движение.
– Безопасно нигде не бывает, – отозвалась Гвенна и толкнула дверь.
Вопреки предчувствиям, из теней не выпрыгнуло завывающее чудище. В доме обнаружилась аккуратно застеленная кровать с набитыми пером подушками в изголовье. Напротив стоял стол с масляным светильником, и под ним – деревянный сундук. Она откинула крышку – до краев наполнен опрятно сложенной одеждой. У двери ждут глиняные горшки. С балки под потолком свисают сухие травы и цветы. Пол покрыт ковром тонкой работы. На полке ящичек с пахучими травами, рядом свиток с чернильными записями на незнакомом языке.
Она остановилась посреди темноватой комнаты, медленно повернулась по кругу, обвела все глазами. Что-то шевельнулось в углу – Гвенна дернулась, занесла кулак и разглядела уставившуюся на нее блестящими глазками крысу. Грызун оскалил зубы.
– И тебя туда же, – буркнула Гвенна.
Сердце скреблось у нее в груди, как зверек в клетке.
Она глубоко вздохнула, закрыла глаза: запах влажной кровли, курительной смеси из кувшина на полке и даже тусклый запах засохшего букета на столе. Сквозь все это проникали запахи моря, соли, земли. Снаружи хлопали двери – мужчины осматривали остальные дома. По голосам судя, ничего интересного пока не нашли. Пустые дома, ни души…
– Как будто однажды утром все просто встали и ушли, – бормотал Дхар.
– Тот молот рядом с лодкой, – покачала головой Гвенна. – Кровь. Несколько человек сопротивлялись, остальных застали врасплох. Вопрос в том, что с ними.
– Отчасти ответ уже есть. – Киль стоял в дверном проеме, наполовину в тени, наполовину на свету.
– Вы нашли людей? – обернулся к нему Дхар.
– В некотором роде. Нашли тела. Двадцать два тела на площади.
Гвенну при слове «тела» пробрала дрожь – представились трупы на палубе «Зари» после боя. Она заставила себя внимательно смотреть на историка и думать о насущном.
– Вы про тела не говорили.
– Вот теперь говорю.
– Надо было сказать, как только мы сошли с гребаной палубы.
Киль изучал ее, словно запись на незнакомом языке. Его взгляд почти можно было назвать озабоченным. Нет, не озабоченным…
– Небольшая отсрочка ничего не меняет, – ответил он после паузы.
– Как они погибли? – спросил Дхар.
– Лучше посмотрите сами.
От подъема по каменным ступеням через селение у Гвенны заныли мышцы. Она и не сознавала, как занемело тело от сидения в тесной каморке. Простое дело – идти, а бедра ныли, сухожилия тянуло на каждом шагу, суставы кололо иглами. Она оглянулась на Киля, потому что в голову пришла новая недобрая мысль.
– А та… болезнь, о которой вы говорили? Менкидокская порча. Не она ли сюда добралась?
– Ее мы бы почувствовали, – покачал головой Киль.
– Вы умеете ее чувствовать?
Он кивнул.
– На что это похоже?
– Сначала на опьянение без путаницы в мыслях; самоуверенность, чувство всесилия, приподнятое настроение. Некоторые исследователи описывают половое возбуждение, другие – желание нестись стрелой, покрывая милю за милей. Более образованных одолевало желание погрузиться в сложные математические рассуждения в уверенности, что им сейчас посильно не дававшееся всю жизнь доказательство.
– А как насчет безумия? И чудовищ?
– Это, – ответил Киль, – приходит позже.
– Вы рассказываете о якшма, – вставил Дхар.
Историк кивнул, будто слово было ему знакомо. Гвенна же покачала головой.
– Что-что?
– Якшма. Это… поломка этой земли. Болезнь. От якшма появились габбья.
Гвенна всмотрелась в его лицо:
– Что вам об этом известно?
– Только это, – покачал головой капитан. – Менкидок болен. Удалившийся от побережья накликает на себя беду.
Гвенна не успела ему ответить, как ступени вывели на ровное место. Киль провел их между домами на главную площадь селения. Видно, жители Соленго гордились своим городком. На площадь выходили крытые пальмовыми листьями рыночные навесы. В тени стояли лавки из располовиненных в длину бревен. Затейливый узор мостовой из черных и белых камушков напомнил Гвенне круги на тихой воде. Изящный мостик выгибался над протекавшим через площадь ручьем. Легко представлялось, как ребятня плещется в воде, а родители болтают, опершись на перила. Казалось бы, хорошо расти в таком месте, приятно здесь жить.
Если бы не висящие на стенах тела.
Бхума Дхар еле слышно бормотал что-то: может, проклятия, а может, молитву.
Больше двадцати тел, раздетых догола и привязанных к стенам домов.
«Нет, – поправила себя Гвенна, – не привязанных. Пригвожденных за поднятые над головами запястья».
Казалось, мужчины и женщины тянутся за чем-то, никак не дающимся в руки. У Гвенны скрутило живот, но рвота не подступала к горлу.
– Они не пахнут, – пробормотала она.
Она должна была их почуять, едва выйдя на палубу. Эта площадь – как маленькая бойня. Должна была учуять еще с корабля, будь он проклят!
– Это потому, что они не разлагаются. – Киль указал ей на ближайший труп. – Обескровлены. Полностью.
Гвенна подошла к убитому. Да, историк прав. Плоть сморщилась, ссохлась, темная кожа задубела, как старое седло. Вокруг того, что осталось от глаз, гудели мухи, но в остальном – никаких признаков разложения. Ей вспомнились пучки сухих трав под крышей домов внизу.
И только вблизи она заметила солнце.
Во всяком случае, так это выглядело – выпуклое солнце в две ее ладони на груди мертвеца. Словно обезумевший татуировщик раз за разом погружал кончики игл в темную кожу… Нет. Гвенна погладила проколы ладонью. Не игл, а крючков, растянувших и кожу, и мышцы под ней.
Посередине круга, прямо над солнечным сплетением, она заметила прокол и нажала на края большими пальцами. Кожа заскорузла, но все же раскрылась, как гневный рот. Гвенна вводила палец в отверстие, глубже, глубже, пока не наткнулась на что-то – может быть, сердце. Палец остался чистым, не считая нескольких бурых хлопьев, похожих больше на ржавчину, чем на кровь. Этому человеку вскрыли грудь и слили кровь прямо из сердца.
Она присмотрелась к рисунку солнца. Что-то ей напоминал этот шрам – что-то, виденное…
– Почему не в оковах?
Окрик сбил ее с мысли. Гвенна повернулась к шагающему через площадь Джонону, взглянула в суровое лицо красавца-адмирала.
– Я могу за нее поручиться, – сдержанно ответил Киль.
– Мои приказы, – покачал головой Джонон, – должно исполнять независимо от ваших капризов, историк.
– Приношу извинения, первый адмирал, – кивнул Киль. – Я спешил доставить их как можно скорее.
Адмирал явно хотел что-то добавить, но передумал и резко обратился к Бхума Дхару:
– Что вам об этом известно?
– Я уже сказал вам всю правду, – мотнул головой манджари. – Наши корабли не возвращаются. Здесь что-то не так.
Джонон фыркнул, махнув на безмолвные тела:
– Ради этого не стоило вытаскивать вас из карцера. Что еще?
– Ничего, – ответил Дхар. – Я направлялся сюда, когда вы повстречали и потопили «Ашваи».
– Однако ваши люди с ними торговали.
– И описывали мирное процветающее селение.
– Ну так оно больше не процветает. – Джонон повернулся к Гвенне. – Историк говорит, что кеттрал кое-что известно об этой части Менкидока.
«Историк лжет», – ответила она мысленно, не позволив себе измениться в лице.
– Немногое.
– Соперничество среди местных? – добивался Джонон. – Войны?
Гвенна покачала головой, повторяя про себя то, что знала от Киля и Дхара.
– Селения китобоев. Торговля с Манджари. В общем, это все.
– А какой они веры? Возможно, это жертвоприношение. Не в первый раз язычники за границами империи потрошат друг друга ради своих богов. – Адмирал указал на «солнце». – Похоже на какой-то символ.
Гвенна повернулась к трупу, и вдруг ее осенило.
– Это не символ, – ответила она. – И не человеческих рук дело.
Джонон ответил ей пристальным взглядом и молча указал на гвозди в запястьях мертвеца.
– Конечно, прибили его люди, но вот это… – Она указала на рану. – Я видела такое и прежде, или очень похожее. Это сделали не ножом и не копьем. Похоже на укус миноги.
– Миноги… – Джонон заговорил медленно и внятно, словно убеждал недоумка. – Миноги живут в воде. И не вырастают длиннее моей руки. Они не въедаются прямо в сердце.
– Габбья, – напомнил Дхар, не сводя глаз с мертвеца.
Он шевельнул правой рукой, нарисовав в воздухе круг.
– Вы слышали, что рассказывают про Менкидок, – кивнула Гвенна. – И здешних чудовищ.
– Я с малых лет в море, – ответил Джонон. – И давно не верю сказкам.
– Эти сказки правдивы, – подал голос Киль. – Или содержат в себе долю истины.
Адмирал повернулся к Бхума Дхару:
– Не хотите ли пересмотреть свои представления о мирных процветающих селениях?
– Болезнь начинается дальше к югу, – покачал головой Дхар. – В неделе пути. Здесь габбья быть не должно.
Гвенна рассматривала труп. Губы – истончившиеся, бескровные – растянуты, будто бы в крике. Пальцы полусогнуты, словно он силился дотянуться до вбитых в запястья гвоздей. Она прищурилась. Почти незаметно – бурая засохшая кровь на коричневой коже, – но раны на запястьях кровоточили, сильно кровоточили. Кровь заливала руки до плеч, стекала по туловищу, по ногам, собиралась лужицей на земле. На камушках мостовой осталось пятно. Она встала на колени, поскребла его пальцем. Сухое, как пыль.
– Эти люди были еще живы, когда их пригвоздили, – тихо сказала она.
– Кровь привлекает многие виды габбья, – сообщил Киль.
– Значит, здесь было сражение, – заключил Джонон. – Мы видим побежденных. Победители прибили их к стенам в назидание. Чудовища пришли на запах крови.
– Возможно, – признала Гвенна.
Солнце не просто грело – немилосердно жарило. Она пошатнулась, выпрямляясь.
– А может, габбья нашли их не случайно. Может, их нарочно оставили на корм чудовищам.
На это не ответил даже Джонон. Ветер свистел через площадь, шевелил волосы мертвецов, закручивал смерчиками сухие листья и снова ронял. Гвенна отвернулась от трупа, но видение уже засело в памяти: человек кричит, корчится под входящими в тело гвоздями, отбивается ногами, пока боль и усталость не высасывают последние силы. А потом он просто висит, не в силах даже закричать при виде того, что к нему приближается.

23

Тогда, за полдня в Соленго, вдыхая соленый воздух, купаясь в солнечных лучах, изучая следы бойни, Гвенна почти ощутила себя кеттрал – человеком, у которого есть дело и умение его исполнить. Она попыталась захватить это чувство с собой, когда Джонон снова загнал ее в карцер, и остаток дня донимала Бхума Дхару вопросами.
Видел ли он габбья, способного высосать кровь из сердца?
Нет.
Слышал о таких?
Чего только он не слышал.
Завозят ли в Манджари крупных габбья?
Нет.
А может, кто-то решил попробовать?
Может.
Но это ни хрена не объясняет прибитых гвоздями людей.
Да, не объясняет.
А жители Соленго? Дхар что-нибудь про них знает?
В сущности, ничего.
Они держали у себя габбья?
Он не знает.
А в других менкидокских селениях?
Он не знает.
На двадцатом или тридцатом «не знаю» Гвенна привалилась спиной к переборке, замолчала. Конечно, безнадежная затея – разгадать тайну Соленго, не покидая карцера, и эта безнадежность медленно, как холодный дождь, просачивалась в нее, смешивалась с ужасом, заливавшим душу со времени морского сражения, а вернее – еще с Пурпурных бань. Сменились две вахты, и вернувшееся к ней в поселке ощущение жизни погасло. В темной камере снова подступили воспоминания, стали кружить, как готовые к нападению хищники.
Пожалуй, главной ее ошибкой, породившей все остальные, было вступление в ряды кеттрал. Она могла бы остаться в отцовском доме, всю жизнь разводить скотину, колоть дрова, печь хлеб. Может, она бы и с тем не справилась – никогда не была мастерицей в уходе за скотиной и стряпала кое-как, – но от клеклого хлеба никто еще не умер. И от того, что корова вовремя не подоена, никому головы не срубили. И никому не оторвало ноги из-за того, что дрова не убрали вовремя под навес.
Ее размышления прерывали только являвшиеся по утрам солдаты. Они приносили ведро с кормежкой, выносили другое, где плескались моча и дерьмо. Иногда уводили с собой Дхара.
Джонон, по-видимому, решил его не убивать. Пока.
– Тайна не сводится к Соленго, – сказал однажды манджари после того, как конвоиры втолкнули его обратно в карцер. – И другие селения опустели. Ваш адмирал подозревает Манджари.
– Он прав?
Гвенна спрашивала просто по привычке. Как спросила бы раньше, когда была кеттрал, командовала крылом, – как спросила бы, когда у нее была возможность действовать на основании ответа.
Он прищурился на нее сквозь темноту:
– Кеттрал ничего не знают об этом материке?
– Нет, – ответила она.
– Удивляюсь, что вы не летали здесь на этих ваших птицах, не исследовали южные земли.
Смешок вышел таким горьким, что Гвенна едва не подавилась. Как видно, даже манджари уверовали в легенду о непобедимых кеттрал. Ей хотелось ответить, что никакие это не «ее» птицы, что их вообще не осталось, а если бы и остались, им не перелететь жаркого экваториального пояса. Только все это было вроде как государственной тайной, поэтому она лишь покачала головой.
– Кеттрал – военные, а не картографы.
– Знание местности важно и для военных.
– Аннур с Менкидоком не воевал. Там не с кем воевать.
– Не так давно, – задумчиво отозвался он, – я бы с вами согласился.
Она открыла рот, хотела поспорить – сказать, что от опустошения деревни очень далеко до угрозы империи, что любое чудище сдохнет, если его поджечь или воткнуть в него достаточно длинный кусок стали, – и молча закрыла рот. Все это пустое. Даже если Менкидок зашевелился, даже если он станет угрожать Аннуру, она-то заперта в карцере корабля на другом краю света. Она должна была бы разозлиться от этой мысли, а испытала скрытое облегчение: что бы там ни было, разбираться с этим не ей. Взаперти она хотя бы не наделает новых ошибок.

* * *

Гвенна уставилась на свои раскинутые по палубному настилу ноги. Тронула пальцем бедро. Мышцы раскисли, вяло промялись, словно под штанинами были не сильные ноги, а подмокшие мешки с зерном. За месяц на «Заре» она превратилась из бойца в нахлебницу, из нахлебницы – в пленницу, из пленницы… она поискала слова. Нет, не враг. Враг – тот, кто опасен. За врагом нужен глаз да глаз. А ее спихнули в карцер и забыли.
«Балласт», – решила она, оценив мертвый груз собственного тела.
Она превратилась в балласт.
Гвенна пошевелила ногами – просто проверяя, может ли. От движения заныло колено. Странное дело – от бездействия телу приходится хуже, чем от самых жестоких нагрузок. Иногда она, закрыв глаза, представляла, как тело гниет, как медленно разлагаются связки и сухожилия. После недель тропического зноя без мытья, оправляясь в горшок и пачкая форму месячной кровью, она наверняка воняла хуже падали. Стражники, открывая дверь, чтобы сунуть им еду или вытащить поганое ведро, давились от отвращения. Ей бы следовало стыдиться – Гвенна-боец, и Гвенна-нахлебница, и даже Гвенна-пленница устыдилась бы, но балласт не знает стыда.
Если бы ему не знать и других чувств!
После Пурпурных бань Гвенна все ждала, когда же придет горе, и поначалу принимала за него боль в суставах, узел под ложечкой, неотвязные воспоминания. Но за эти тягучие жаркие дни она поняла, что ошибалась. Горе она знала раньше. Оно жгло огнем или соленой водой на рану, но этот ожог очищал, прояснял мысли. Горе можно было пройти насквозь и выйти из него лучше, сильнее, мудрее. А то, что она испытывала все эти недели в карцере, было не горем, а тошной мутью в голове – даже когда корабль не качало, – пробитой вспышками паники и еще ужасом: безымянным, безликим, удушающим, притаившимся в темноте, шевелившим пальцами ее спутанные волосы, невнятно шептавшим на ухо.
Он не приносил никакой ясности.
Ей было бы легче одной, но стоило поднять взгляд, она видела в шаге от себя Дхара – то спящего, то бодрствующего, то шевелящего губами в безмолвной молитве, но неизменно пахнущего холодной решимостью.
На что он решился, Гвенна даже не догадывалась. Может быть, всего-навсего не сломаться, не поступиться верностью своей императрице. Не утратить гордости.
Пару месяцев назад такая цель была бы ей понятна. Теперь она не видела в ней смысла. Что ломайся, что не ломайся, что с гордостью, что без, Дхар сидел в карцере, как и она. Как бы твердо он ни держался присяги, его корабль на дне вместе с костями его команды. Какие бы сказки он себе ни рассказывал, они сказками и останутся. А правда – этот заперший их в себе деревянный ящик, смрад, бесполезность.
Гендран посвятил плену целую главу: как сохранять рассудок, собирать сведения и в итоге добиться свободы. Первое указание звучало просто: «Найдите чем заняться и займитесь».
Еще за сто лет до Гвенны один командир кеттрал провел восемь лет в антерской тюрьме. Ко времени побега он овладел шестью новыми языками – выучился у сокамерников – и остаток жизни преподавал их в Гнезде.
Когда паника хватала за горло, Гвенна пыталась совершенствовать свой манджарский: опробовала на Дхаре несколько знакомых фраз, понемногу пополняла словарь.
– Как сказать «страх»? – спросила она однажды.
– Для страха есть много слов, – ответил Дхар. – Столько же, сколько видов страха.
Он помолчал, ожидая ответа, и, не дождавшись, пожал плечами:
– Дакша – страх телесной боли. Векша – страх за других. Яюша – это… – Он задумался, как перевести. – Это чистый страх.
– Чистый?
– Страх без… источника. Без причины и без предмета.
– Яюша, – тихо повторила Гвенна новое слово.
Неподходящее слово для чувства. Больше похоже на название какого-нибудь чудовища.
Дхар ковырял в зубах рыбьей костью и смотрел в темноту прямо перед собой.
– Я видел, как люди у меня в карцере сходили с ума, – наконец заговорил он.
– Да? И как?
– Один пытался пробить переборку. Переломал все кости в кистях и запястьях. Другой удавился своим поясом.
Гвенна попробовала представить, как это: надеть себе на шею свернутый в петлю пояс, туго затягивать, следить, как темнеет в глазах, и ждать полной темноты…
– Здесь, – сказала она, – не к чему привязать пояс.
Дхар слепо таращился в угол – тот, где она сидела.
– Бездействие тяжело вам дается.
– Бездействие?
– Вы приучены к борьбе, к бою, – кивнул капитан. – Здесь не с кем сражаться. Не с чем бороться. И вы обратили свою выучку против себя.
– Я умею убивать, – возразила она. – Захотела бы убить себя – уже была бы покойницей.
Он снова кивнул, но не в знак согласия.
– В манджарском для мертвецов есть два слова. Одно для мертвецов в смысле трупов – людей, животных, кого угодно. Такие мы называем «мартья». А еще есть живые мертвецы; они ходят, дышат, но они как шелуха или пустые раковины. Таких мы зовем «вадхра».
Гвенна долго смотрела на него, прежде чем закрыть глаза.
– Пожалуй, закончим на сегодня с языком.

* * *

На сегодня…
Так она сказала, но день перетек в следующий, несколько дней сложились в неделю, и понемногу она поняла, что сдалась. Поразительно, как это оказалось просто, а ведь всю жизнь не сдавалась, держалась и держалась. Сперва она забросила уроки манджарского, потом поленилась умыть лицо и руки соленой водой из ведра, которое им приносили раз в неделю, а потом вовсе перестала вставать.
Дхар день ото дня сидел напротив нее. Она чувствовала, как его озабоченность прокисает, переходя в отвращение. Она хотела обидеться, да не сумела. Впервые в жизни она почувствовала, что толстеет. Казалось бы, как растолстеешь на теплом эле, черством хлебе и соленой рыбе, но она впервые в жизни совсем не двигалась. Ночью с мрачным удовольствием щипала наросший на ребрах слой жира, трепала обвисшие мускулы и все думала: «Так вот как оно бывает».
Потрясающе просто. До тошноты близко к удовольствию. Какого хрена она столько раз поднималась на синем рассвете, переплывала пролив, целуй его Кент, наворачивала круги вокруг Карша? В мире полным-полно людей, которые шагу не пробежали, никогда не напрягались, ничем не рисковали, ни разу не проигрывали. Почему не быть как они? Она презирала себя, но отвращение это было густым, как приторный сироп, который против воли заливаешь себе в глотку.
Раза два или три Дхар предлагал поучить ее языку. Она отказывалась.
Два единственно нужных слова она уже знала.
Яюша – страх, чистый страх, тот, что хватал ее за глотку с каждым пробуждением, и вадхра – слово, означавшее смерть.

24

Ночь, тихая и жаркая, набрякла дождем, пропиталась сальным дымом бессчетных домбангских очагов. Рук чуял запах отваренного на рыбном бульоне риса с острым перцем и жареного сахарного тростника, остывавших в больших котлах на северном конце двора. Он даже запихнул немного в себя, хотя после ежедневных беспощадных уроков Коземорда желудок сжимался крепче кулака. Не один час придется ждать, когда – может, к полуночи – тело расслабится и примет оставшуюся в миске еду. А пока следовало бы поспать. Или хоть отдохнуть. Протянуть ноги, дать организму набраться сил для следующего сурового дня. Бьен, не дожевав ужина, уже рухнула на свою койку. Чудовище с Мышонком и Тупицей, когда он выходил, еще не спали, но наверняка заснут к возвращению. Даже Талал, лучше других выносивший ежедневные испытания, тихо растянулся на полу в уголке общей комнаты.
Но ни сон, ни отдых не помогли бы им выбраться с Арены. Со дня первой жестокой порки на «королевской дороге» на них никто не нападал, но Рук ловил взгляды Кочета и Змеиной Кости, следивших за ними через двор. Наблюдали. Выжидали случая. Казалось бы, довод в пользу того, чтобы сидеть вместе с остальными в бараке Коземорда. Беда в том, что это убережет на одну ночь, но не поможет прожить долго. Рано или поздно кто-нибудь застанет их с Бьен врасплох. А если они и протянут до святых дней, надежда их пережить уж совсем жалкая. Чтобы выжить, надо было бежать, и потому Рук, вместо того чтобы растянуться рядом с остальными, кружил по двору, изучая устройство своей тюрьмы.
Ночью она выглядела почти обнадеживающе. Ни брани, ни рыка. Даже тот, кто весь вечер вопил под ножом лекаря, наконец замолчал – успокоился или умер. Темнота скрывала взбаламученную ногами грязь, брызги крови на стенах и груды кухонных отбросов, которых никто не потрудился перевалить через стену, в канал. Окна казарм светились – внутри горели огоньки, а на стенах во множестве плясали под теплым ветерком красные фонарики из рыбьей чешуи.
Рук приостановился, взглянул на гребень стены. Он не опасался, что стража увидит его в темноте, а сам и без света мог проследить их движение по теплу тел. Расхаживали по стене и наблюдали с деревянных вышек тридцать шесть человек. Он ждал, что на ночь дозоры сократят, а оказалось наоборот. Днем сторожили всего две дюжины, но, видно, день меньше искушал беглецов. Сама стена, не такая уж высокая, шагов в десять, была зато совершенно гладкой и клонилась внутрь, так что гребень на добрый шаг выдавался над основанием. С подходящим инструментом он перебрался бы за полночи – если бы за ним не следили. Но часовые наверху вряд ли согласились бы отвернуться на полночи.
– Скорее уж через нужники.
Рук вскинулся, развернулся и, пригнув голову, закрылся кулаками.
– Определенно, – задумчиво кивнул Талал, – ты превосходишь в скорости реакции всех известных мне жрецов.
Домбангец выпрямился, опустил руки.
– И много ты знаешь жрецов?
– Не очень. А все же…
– Я бы сказал, что ты изворотливей всех известных мне кеттрал, только я никого из кеттрал не знаю, а подозреваю, что вы там все очень даже изворотливы.
Солдат улыбнулся:
– Изворачиваться, плавать, колоть – нас главным образом тому и учат.
– А летать на птицах?
– Мое дело было удержаться под ней и не пропасть. – Помолчав, Талал многозначительно указал глазами на пустой двор. – Кстати, о «не пропасть»: разумно ли выходить одному?
– Я не один. Со мной ты. Не знаю только зачем.
– Забочусь, чтобы мой единственный в Домбанге друг не напоролся случайно на меч во время ночной прогулки.
– Мы друзья? – поднял брови Рук.
– Ты еще ни разу не пытался меня убить, – пожал плечами Талал. – Пока довольно и этого.
Из казармы в сотне шагов от них вырвался поток брани. Стукнуло что-то деревянное, потом вроде бы разбился о стену горшок, и тут же во двор кубарем вылетел человек. С большим трудом поднявшись на ноги – то ли пьяный, то ли оглушенный, – он двинулся было обратно, покачался чуток на пороге, как видно, додумался, что лучше не надо, и заковылял в сторону общей столовой.
– Ты из-за чего здесь? – спросил Рук.
– Да как и ты. – Кеттрал кивнул на окружившие двор стены. – Из-за ограды и людей на ней, не желающих меня выпускать. – Он взвесил на локте чугунный шар кандалов. – И вот из-за этого.
– Нет, не во дворе, – уточнил Рук. – В Домбанге.
– А-а…
– Зачем вы сожгли Пурпурные бани?
– Не представляешь, сколько раз меня об этом спрашивали, – утомленно проговорил Талал.
– И что ты отвечал?
– Что мы в Бани не целились. Удар по Баням мое крыло нанесло после моего захвата – чтобы меня вытащить. Из-за меня.
Его лицо затуманилось то ли усталостью, то ли сожалением.
– Это не объясняет, что вы вообще делали в Домбанге.
Солдат встретил его взгляд.
– А ты привык на все получать объяснения?
Рук вспомнил задушенного аксочем чужестранца на постели Бьен, вспомнил прибитую вуо-тонами к столбу нечисть. И снова услышал голос старого свидетеля: «Удав искал богов. Их нет».
– По правде сказать, я давненько не слышал внятных объяснений, – покачал он головой.
Талал кивнул ему со слабой улыбкой:
– Это чувство мне знакомо. – Помолчав, он указал на обвившие предплечья Рука татуировки. – Это ведь работа вуо-тонов?
Рук моргнул и настороженно взглянул на аннурца.
– Откуда тебе знать о вуо-тонах?
– Почитал о них перед отправкой на задание. Я изучил все, что у нас есть по истории Домбанга.
– Надо думать, не стоит повторять вопрос о цели вашего задания.
– Пожалуй.
– Как видно, не слишком-то мы друг другу доверяем. Для друзей.
Кеттрал задумчиво оглядел его и кивнул, скорее самому себе.
– Мы вооружали и обучали местных мятежников. Большей частью обучали.
– Мятежников? – нахмурился Рук. – Как раз местные мятежники вашу империю и скинули.
Талал кривовато улыбнулся:
– Новая власть – новые мятежники. Мы работали с приверженцами Аннура.
– Где вы их брали? Из крокодильих желудков?
– Ваши верховные жрецы…
– Не мои жрецы, – напомнил ему Рук.
– Домбангские верховные жрецы, – кивнул Талал, – усердно чистили город, но он слишком велик, все не выскребешь. После завоевания двести лет не могли вывести культа Троих, а теперь уцелело немало сочувствующих империи. Конечно, они вынуждены скрываться, но наше дело было их отыскать и обучить всему необходимому для сопротивления.
– А вуо-тоны тут при чем?
– Мы с них начинали. Решили, учитывая их… натянутые отношения с Домбангом, что они могли бы составить ударный кулак сопротивления. Мы у них побывали, проверили.
Рук опешил.
– С воздуха их куда легче найти, – виновато пояснил кеттрал.
Рук задумался, пытаясь представить. Домбанг хранили от внешнего мира лабиринты проток дельты, и те же лабиринты скрывали вуо-тонов от Домбанга. В тысячах ветвящихся русел мог разобраться лишь тот, кто среди них вырос. Руку и в голову не приходило, что не всякому есть нужда разбираться. Небрежность, с какой Талал упомянул визит к вуо-тонам, показалась ему в чем-то оскорбительной.
– И сколько нужно, чтобы перелететь дельту от края до края на вашей птице? – спросил Рук.
– Смотря с какой скоростью лететь. Вуо-тон мы искали не одну неделю – тростники и с воздуха перекрывают обзор, но если напрямик… От восхода до полудня запросто долетишь.
До Рука дошло не сразу. «От восхода до полудня запросто». Задай он тот же вопрос любому жителю Домбанга, тот бы ответил: «Вовсе не долетишь». Что там – добраться до края. Большинство погибло бы еще в виду города.
Его накрыло головокружение. Конечно, он не впервые задумывался о внешнем мире. До восстания в Домбанг каждый день заходили моряки, рассказывали о дальних портах, о городах с непривычными названиями: Ганабоа, Сарай-Пол, Мирейя. Он знал, как велика Аннурская империя, знал, что и за ее пределами есть земли. Но для него весь мир составляла дельта с Домбангом посередине и протянувшимися во все стороны зарослями камыша. Несколько раз он добирался туда, за камыши (просто проверяя, есть ли им конец), ступал ногой на твердую землю, бросал взгляд на огромные деревья – и поворачивал назад. Все, что дальше того, представлялось ему тонкой расплывчатой кромкой.
До сих пор.
Он попробовал увидеть дельту глазами Талала: крошечной буро-зеленой заплаткой, пригоршней грязи. Если Ширван ее затопит, зальет все острова, смоет все живое… тысячи, миллионы людей о том и не узнают. В этот миг он с трудом понимал, зачем все это нужно: Арена, восстание, святые дни, Трое, даже его собственная жизнь.
«От восхода до полудня запросто…»
Он помотал головой, разгоняя туман:
– Какое вам дело до Домбанга? Что в нем Аннуру?
– Здесь важный порт. Необходимое звено между речной торговлей по Ширван и океанскими судами Железного моря. – Аннурец пожал плечами. – А мятежи угрожают империи. Добьется свободы один народ, и вдруг десятки государств и городов вспомнят о древней гордости и призовут к борьбе за независимость. Иногда призывами не ограничиваются.
– А вы… – тихо заговорил Рук, – вы, кеттрал, отбиваете у них охоту к таким призывам.
– У кого отбиваем, – не смутился Талал, – кого убиваем.
Темноту прорезала летучая мышь – маленькая, обычной на болотах породы, – пролетела так близко, что Рук мог бы ее схватить.
– Тебе не приходило в голову, той ли стороне ты служишь?
– Тому, кто об этом не задумывается, нельзя давать в руки ничего острого.
– И все же ты здесь.
Талал кивнул.
– Почему?
– Ты уже спрашивал, – напомнил солдат.
– Я спрашивал про кеттрал. А теперь спрашиваю о тебе самом.
Талал долго смотрел на Рука, потом перевел взгляд на фонарики вдоль стены, на расхаживающих между огоньками людей, а может быть, на замазанные копотью звезды в небе над стеной.
– Решил, что так будет правильно, – ответил он наконец.
– Убивать тех, кто с вами не согласен? Убивать за стремление к свободе?
– Ваша свобода, – тихо напомнил Талал, – сожгла твой храм. И убила твоих единоверцев. Аннур двести лет ничего подобного не допускал.
– Аннур двести лет вскармливал ненависть, которая подвигла их нас убить.
– Может, так, а может, и не так. В дельте очень давно приносят в жертву людей. Не менее тысячи лет до прихода Аннура.
– До прихода Аннура, – угрюмо возразил Рук, – все было иначе. Люди доброй волей отправлялись на встречу с богами. Честь погибнуть в дельте выпадала самым быстрым и отважным. Ваша империя, загнав веру в подполье, изуродовала ее. С тех пор и стали ловить на улицах сирот и подбирать пьяных. Извращенный культ принесла сама империя.
Талал кивнул так, словно слышал этот довод не в первый раз и успел обдумать.
– У каждого народа есть легенды о золотом веке. Когда все было иначе. Лучше. Благороднее. Только, странное дело, этот золотой век всегда оказывается в прошлом и затмевается какими-то недавними бедствиями. Ты уверен, что двести лет назад Домбанг был лучше нынешнего, но вернись на двести лет в прошлое, и ручаюсь, люди там точь-в-точь как мы. Такие же злые, бестолковые, испуганные. И так же уверены, что не поспели к золотому веку, который закончился сто лет назад, или пятьсот, или тысячу… – Он отвернулся от звезд, взглянул на Рука. – Я, чем поклоняться прошлому, стараюсь что-то сделать с настоящим.
– Убивая людей…
– Некоторых людей надо убивать.
От спокойствия, с которым он это сказал, пробирал озноб. В словах не было ни гнева, ни бахвальства. Если что и было, так сожаление, что все обстоит так, а не иначе.
– Моя богиня, – ответил Рук, – с этим не согласится.
– Твоя богиня, может, и нет. А ты?
– Я – жрец любви.
– Этот жрец любви, сдается мне, немало вложил в защиту культа Трех. – Талал снова кивнул на татуировки. – Жрец любви, расписанный чернилами вуо-тонов. Жрец любви, мгновенно реагирующий на угрозу, как умеют только кеттрал. Да и то не все…
Рук ответил на его пристальный взгляд.
– Кем ты был, пока не стал солдатом?
– Я всегда был солдатом.
– Ну а я не всегда был жрецом.
– Я догадался.
– Но, как ты сам сказал, прошлое есть прошлое. Теперь я жрец.
– Нет, – рассудительно ответил Талал, – теперь ты пленник, такой же, как я. И с каждым днем мы все ближе к тому, чтобы стать трупами.
Рук хотел уже кивнуть, но спохватился и взглянул с подозрением.
– Почему ты пленник?
Талал, шевельнув бровью, взвесил на руке чугунный шар.
– Нет. Если кеттрал сумели отыскать Вуо-тон, подлететь к нему на птицах, могли бы и тебя отсюда вытащить. Почему за тобой не вернулись?
Солдат замялся и покачал головой:
– У нас нет птиц.
– На Пурпурные бани вы налетели на птицах.
– На птице. Одной. Она погибла в бою.
– И что, других нет?
– Нет… рядом нет.
Рук покачал головой. Ему не верилось.
– Я думал, у вас целое крылатое войско… – Он вдруг осекся. – А нетопыри?
– Нетопыри? – осторожно удивился Талал (сдержался, но лицо его чуть нагрелось, желтое свечение потеплело до оранжевого и снова поблекло).
– Итак, о них ты уже знаешь.
– Я вижу, – вскинул бровь аннурец, – ты, кроме невероятной скорости движений, наделен и шестым чувством?
– Это ваши?
– Нет, – медленно покачал головой Талал. – Нам они неизвестны.
– Но вы их видели?
– Полдесятка нетопырей месяц назад напали на нашу птицу, – кивнул кеттрал. – Мы решили, что такие водятся в дельте.
– Не водятся.
Талал поразмыслил.
– А ты где их видел?
– Они атаковали Вуо-тон.
– И чем кончилось?
– Убили с десяток человек, пока вуо-тоны не собрались для отпора.
Рук внимательно наблюдал за собеседником.
– Ты уверен, что это не… – он поискал точное слово, – не новая порода, тайно выведенная в Аннуре?
На этот раз Талал явно задумался.
– Полагаю, такое возможно, – признал он. – Военное ведомство в Аннуре сложное, разветвленное. Много командующих, много секретных предприятий. И все же… От кеттрал мало что скрывали. Вряд ли нас послали бы сюда, не уведомив о разворачивающейся здесь же и в то же время другой имперской операции.
– А как насчет Первого? – спросил Рук.
Талал ответил ему пустым взглядом.
– Какого первого?
Похоже, он не прикидывался. Рук мысленно подсчитал сроки. Казалось, все это было в прошлой жизни, а на самом деле атака на Пурпурные бани произошла за день до появления человека на мосту.
– Ты не слышал о вестниках?
– Меня щедро осыпали вопросами, но никто не удостоил в ответ новостями. Ни в Кораблекрушении, ни здесь. Во дворе толковали о надвигающемся войске. Я решил, что это о нас.
Объяснения получились долгими: пришлось рассказать о голом человеке, об аксоче у него на шее, о его странных угрозах, предвещавших Первого и его воинство. Талал молча выслушал, его изрезанное шрамами лицо осталось неподвижным. Потом он долго молчал, глядя в темноту.
– Так что? – поторопил наконец Рук. – Это не ваши?
Кеттрал медленно покачал головой.
– А что это за ошейник? – спросил Рук. – Аксоч?
– О чем-то таком я однажды слышал…
Казалось, он готов был продолжать, но удержался, и его взгляд, понемногу открывавшийся на протяжении разговора, беззвучно замкнулся.
– Надо отсюда выбираться, – заключил кеттрал.
– Ты не хочешь объяснить, что все это значит?
– Я не понимаю, что все это значит.
– Но какие-то соображения у тебя есть.
– Соображения простые, – сказал Талал. – Близится беда, и, когда она придет, не годится нам сидеть в клетке.

25

Пирамида!
Киль уверял, что весь Менкидок южнее Соленго тяжко болен, а тут, на кончике самого южного мыса, на краю высокого плоскогорья какой-то хрен выстроил ступенчатую пирамиду.
Гвенна таращилась на нее, щуря обожженные солнечным светом глаза. От непривычных движений ныли мышцы и суставы, сердце натужно колотилось, хотя ее вытащили на палубу волоком, не дав и шагу ступить. С выхода из Соленго миновал месяц – больше месяца – в темноте, под молитвы Бхума Дхара и свой собственный беззвучный жалобный скулеж. Больше месяца все ее дневные дела сводились к тому, чтобы дотащиться до деревянной лоханки и оправиться в нее. Больше месяца ее тело и разум медленно расползались слизью.
Когда тебя выволакивают наружу – это больно. Воздух – прохладный далеко к югу от экватора – обжигал легкие. Ветер резал сквозь провонявшую форму, хлестал по лицу пропахшими кислятиной волосами. Даже звуки причиняли боль. Все было слишком громким: перекличка оцеплявших каменную набережную солдат; крики морских птиц, сорвавшихся со скал, чтобы закружить над головами; хлопающий при порывах ветра аннурский флаг Джонона. Всего было слишком. Слишком много мира.
Не говоря уж про эту Кентову пирамиду!
Строили ее, очевидно, для обзора мыса. Сооружение находилось в четверти мили и в ста шагах выше от них на краю плоской, как стол, возвышенности, отвесно обрывавшейся к полоске земли между утесом и прибоем. На этой четверти мили, уходя на полмили в обе стороны вдоль берега, стоял невероятный, невозможный в описанном историком южном Менкидоке, но иначе не назовешь, – город.
«Заря» бросила якорь в защищенной длинным волноломом гавани. По ее набережной тянулась широкая мостовая. На дальней стороне разбили для Джонона штабную палатку – на большой площадке, должно быть рынке, с деревянными ларьками и шестами для навесов от солнца. Дальше стеной стояли длинные строения без окон – наверняка склады, а за ними начиналась путаница улиц и кварталов, тысячи деревянных домов, двух-, трех-, даже четырехэтажных – то жмущихся к земле от налетающих с моря штормов, то с пьяной отвагой возвышающихся над проездами. Гвенна сравнивала увиденное со знакомыми городами: меньше Аннура, гораздо меньше, но и здесь могли уместиться десятки тысяч жителей.
Только вот жителей не было.
Она их мало того что не видела – она их и не чуяла. Ни запаха пота, ни очажного дыма и мясного чада, ни вони нужников: ничего, говорящего, что здесь недавно кто-то жил.
Она тупо таращила глаза, силясь хоть что-нибудь понять, когда Чент и Лури – те самые, что выволокли их с Дхаром из карцера и на веслах перевезли на берег, – подтолкнули ее в спину.
– Не разевай рот. Джонон тебя требует.
Адмирал, словно откликнувшись на свое имя, откинул клапан штабной палатки и вышел наружу. Солнце играло на медных пуговицах, на рукояти кортика, на золотом шитье с аннурским солнцем. Образ неустрашимого полководца подпортила только хмурая мина, с которой он обращался к вышедшему за ним следом Килю.
– …Скажете, что, когда чертили вашу карту, его еще не было? – возмущался адмирал.
– Этой карте более десяти тысяч лет, – кивнул Киль.
– А это что? – Джонон ткнул пальцем в ступенчатую пирамиду. – Руины кшештрим?
– Едва ли руины, – возразил Киль. – К тому же кшештрим обычно не возводили монументальные строения бесцельно.
– Ну а кто-то возвел. Не поленился приволочь на край обрыва сотни тысяч каменных глыб и сложить их грудой. Кто бы это мог быть?
– Не знаю. Возможно, что-то прояснится после обследования города…
Джонон мрачнее прежнего сдвинул брови:
– Получив приказ взять в экспедицию историка, я позволил себе надеяться, что тот располагает полезными историческими сведениями. Кажется, я обманулся.
– Насколько мне известно, – заметил Киль, – люди в своих исследованиях так далеко на юг не заходили.
Адмирал обернулся, с отвращением скользнул глазами по Гвенне и оставил взгляд на Бхума Дхаре.
– А Манджари? В вашей истории ничего об этом не говорится?
– Нет, – хмуро ответил Дхар. – В хрониках упоминается великий голод, случившийся несколько столетий назад. Возможно, две тысячи лет. Он вызвал рассеяние манджари. Соленго и другие береговые поселения восходят к той эпохе, но я никогда не читал ни о чем похожем на то, что вижу здесь.
– А кеттрал?
Гвенна молча покачала головой.
Голова болела так, словно распухший мозг не умещался под черепом. С тех пор как сошла на берег, она не раз успела задуматься, не сон ли это. Возможно ли, что они в самом деле добрались до того мыса с карты? И что Джонон лем Джонон выпустил их с Дхаром из камеры? Вопросы кружили голову, нагоняли ужас, и, вслушиваясь в грохот собственного сердца, она все ждала, что проснется в сырой смрадной тьме. Только проснуться почему-то не получалось. Это пугало.
– Никого не видно, адмирал!
Гвенна обернулась. Чо Лу и еще полдесятка легионеров, среди них и Паттик, шли с юга вдоль берега. Все держали оружие наготове. И пахли как люди, ожидающие удара и не надеющиеся его пережить.
– А тела? – спросил Джонон, глядя через головы солдат на крытые деревянной черепицей кровли. – Как в Соленго?
Чо Лу мотнул головой.
– Что же вы видели, солдат?
– Здесь есть… – Чо Лу оглянулся через плечо, будто проверял, не растаял ли город, – все, что и думаешь увидеть…
– Я не думал такого увидеть.
– Да, адмирал. Извиняюсь, адмирал. Я хотел сказать, все более или менее как везде. Дома, лавки, водяные мельницы на ручьях. Кожевенная мастерская. Верфь. Как в любом городе, только людей нет.
Он поднял глаза, вскинулся, заметив пленников, и сразу отвел взгляд. Его глаза лишь на мгновение встретились с глазами Гвенны, но она увидела в них все, что должна была увидеть: недоумение, узнавание, изумление, смущение и, наконец, отвращение, перебродившее в жалость. Вот чем обернулась героическая кеттрал, которую он встретил в Аннуре, – никудышной вонючкой, безоружной и бесхребетной. Он сдуру вообразил ее несгибаемой. Что ж, пусть знает.
Паттик дольше задержал на ней взгляд. В его глазах недоумение окрасилось гневом, словно она в чем-то предала парня. На миг и в ней в ответ затеплился огонек ярости. Она ему ничего не обещала. Не ее вина, что он там себе насочинял. Поверь он ей до выхода из Аннура, ни за что не полез бы следом на корабль Бхума Дхара. Если бы, если бы…
Гнев ушел, как уходит вода в песок.
– Следы насилия? – расспрашивал Джонон. – Признаки боя?
Чо Лу опять мотнул головой:
– Никаких. – Он снова открыл было рот, но промолчал.
– Выкладывай, солдат.
– Ну, мы не в каждый дом заходили, адмирал, далеко не в каждый, но здесь не то, что в том… Соленго. Здесь ничего не… брошено. Ни зерна в горшках, ни воды в кувшинах. Нет даже одежды в сундуках. Инструментов в мастерских. Вот, скажем, на верфи лежат пара молотков и несколько стамесок, а остальное… пропало. Как будто они все унесли с собой. Мне… – Чо Лу покачал головой, отгоняя какую-то пугающую мысль. – Мне это не нравится, адмирал.
– Мы здесь не удовольствий ищем, – мрачно ответил Джонон. – У нас дело.
– Что же за люди могли бросить целый город? – пробормотал Паттик.
Он ни к кому в особенности не обращался и смотрел только на дома, но адмирал ему ответил.
– Отчаявшиеся люди. – Он обратил зеленый взгляд к утесу. – Может быть, наверху найдутся ответы. До подножия добрались?
Гвенна в недоумении стала присматриваться. Подножие утеса было прямо на виду, но она быстро поняла, о чем речь: в обрыве была выбита широкая – телеге проехать – дорога. Закладывая семь или восемь зигзагов, она полого выводила на плато.
– Добрались, – кивнул Чо Лу. – Я оставил четверых у подножия.
Джонон дернул подбородком так, словно впервые за весь день услышал разумные слова.
– За птицами так или иначе придется продвинуться вглубь материка, и я не оставлю этого города за спиной, не убедившись, что он пуст. День потратим на разведку, а тем временем другие будут разгружать «Зарю». С вершины пирамиды мы, возможно, увидим больше. Вероятно, тогда и поймем, что здесь произошло.
Чо Лу явно сомневался, как будто уже отказался от надежды понять.
– Что делать с этими, адмирал? – спросил Чент, тупым концом копья пихнув Гвенну под ребра.
Джонон холодно оглядел пленников.
– Возьмем с собой.
На лице Чента мелькнуло разочарование, – видно, он надеялся провести время с ней наедине, подальше от адмиральских глаз. Гвенна задумалась, что стала бы делать, попытайся солдат ее изнасиловать. На вид он силен, но она не раз убивала сильных мужчин. Тут вопрос не столько возможности, сколько воли. Она поискала в себе следы прежнего упорства, прежней стойкости. Это было как через край колодца заглядывать все глубже, и глубже, и глубже. Темно, ничего не видно – ни отблеска солнца на воде, ни дна.
– Слышала? – Чент снова ткнул ее копейным древком. – Пошли!
И вот адмирал, имперский историк, манджарский капитан, два десятка солдат и одна бывшая кеттрал двинулись от причала в сторону суши и вверх – через город, не отмеченный на карте и не упомянутый ни в одной людской летописи.
Дорога в скале оказалась даже шире телеги – шага четыре от края до края. Гвенна, хоть и провисела полжизни на когтях птицы, невольно жалась к скале и часто дышала. С подъемом усиливался ветер, свистел по камням, трепал волосы и одежду, грозил сорвать с тропы. Гвенна пробовала жмуриться и нащупывать путь, скользя ладонью по стене, но так стало еще хуже. Ей чудилось, будто она падает. Тогда она уперлась взглядом в камень под ногами, не заглядывая ни вверх, ни вниз.
– Свет доброй Интарры! – воскликнул Паттик, и Гвенна подняла голову.
Колонна замерла. Паттик, остановившийся рядом с ней, схватился за рукоять меча и ахнул:
– Снизу-то и половины не было видно!
Из гавани им открывалась только пирамида. Обрыв прятал другие постройки на плато: тысячи построек, и не деревянных – каменных, многие ярусы каменных плит. Она внесла поправку в мысленную карту. Город – вот это. А халупы внизу – жалкие трущобы вроде выброшенных к подножию утеса деревянных обломков.
Джонон молчал. И сверкал глазами, словно зрелище стало для него личным оскорблением. Только когда солдаты беспокойно зашевелились, адмирал повернулся к ним.
– Если бы кто-то готовил на нас нападение, удар нанесли бы там. – Он указал вниз. – Или на подъеме. На естественном оборонительном рубеже.
Это наблюдение приободрило его людей. Во-первых, оно было неоспоримо верно. И адмирал оставался адмиралом – целеустремленным, суровым, надменным – даже в этом странном месте. Кое-кто закивал. Многие расслабили стиснувшие копья и мечи пальцы. Один солдат пихнул приятеля локтем в бок:
– Трусишь залезть в пустой дом?
Гвенна их уверенности не разделяла, да и облегчение, которое она испытала, выбравшись на вершину, растаяло, когда разведчики углубились в город.
Трупов здесь не было. Широкие пустые улицы открыто лежали под небом. Она, сколько ни всматривалась в окна и дверные проемы, не видела никаких признаков засады, не слышала шорохов затаившихся для удара войск. И все равно волосы у нее шевелились. Она то и дело озиралась, чувствуя на себе чей-то взгляд. По улицам свистал ветер, взбивал пыль и обрывки листьев, а когда затихал, ей слышались топоток, шарканье, словно кто-то крался за ними следом. Сквозь запахи солдат (кожаная одежда, пот, промасленная сталь), сквозь собственную вонь она явственно улавливала иной душок, теплый и хищный.
Гвенна покосилась на Дхара:
– Вы ничего не слышите?
Манджари ненадолго прикрыл глаза и покачал головой:
– Только ветер.
Гвенна оглядела спутников. Сколько бы ни успокаивал их Джонон, людей не покидала звериная настороженность. Шли с клинками наголо, с нацеленными вперед копьями. И сам адмирал не отнимал руки от рукояти меча. Только Киля как будто не тревожил раскинувшийся вокруг чужой город. Историк шагал своей странной походкой, одновременно неуклюжей и мощной, и изучал местность с тем суховатым интересом, какой обычно оставляют для книг.
Большая часть зданий выглядела довольно обычно – известняковые плиты, скрепленные известковым раствором, шиферные крыши, деревянные двери на стальных петлях, оконные ставни от ветров и непогоды. Но все вместе резало взгляд какой-то чуждостью, как бывает, если все углы чуть-чуть перекошены.
А потом широкий проспект вывел их на первую площадь, к первой яме и первой статуе.
Остановились без команды. И не знали, на что сначала глядеть. Посреди площади земля попросту… разверзалась. Будто в мостовой прорыли огромный, шагов тридцать в поперечнике, колодец. Посреди колодца вровень с краями, прямо под ногами солдат, виднелась плоская крыша вырубленного в камне сооружения. Его очертания наводили на мысль о некой святыне, алтаре или храме, но Гвенна не видела ни окон, ни стекла, никаких проемов, кроме вроде бы укрепленной двери у самого дна колодца. Подступив, насколько осмелилась, она заглянула через край в темноту, но больше там ничего не было – только этот храм, окруженный ровной полоской дна, и отвесные стены ямы, вырубленные из того же камня.
А над храмом возвышалась статуя.
Она возносилась над ними на добрых пять шагов. Гвенна присмотрелась, разбираясь в непривычном сочленении конечностей, в невозможном изгибе позвоночника, пересчитала глаза. Первой ей явилась мысль, что безумный скульптор воплотил в камне свои кошмары.
Однако Дхар, нахмурившись, шагнул вперед и после паузы произнес:
– Габбья.
– Видели таких прежде? – обернулся к нему Джонон.
– Я видел более мелкие разновидности, – подумав, покачал головой капитан. – В них была та же… неправильность.
Неправильность касалась не только конечностей и количества глаз. Во всей фигуре было что-то темное, уродливое до тошноты. Гвенну вторично посетила пугающая мысль, что это сон.
– Зачем ставить на пьедестал такое? – пробормотал Паттик.
Адмирал бросил на него короткий взгляд и кивнул.
– Действительно, зачем? Историк?
Киль поднял взгляд на статую – в глазах отразилось пустое небо. Помолчав немного, он указал в просвет между крышей храма и подножием статуи.
– Это имело название.
Гвенна сразу не заметила врезанных в круглое подножие букв. Если это и вправду были буквы. Они больше походили на брызги крови – штрихи да точки.
– Вы можете прочитать? – спросил адмирал.
– Пока не могу, – покачал головой Киль. – Если увижу еще несколько образцов, возможно, разберусь.
– Хотите переписать?
– Нет надобности, – спокойно ответил историк.
Все старались держаться подальше от края колодца. Гвенна не винила людей за трусость. Из глубины несло странной, холодной… неправильностью, словно в этой ямине загнил сам камень. Одни солдаты боязливо заглядывали в дыру, других, видно, больше пугали узкие переулки и пустые дома за спиной, и все поворачивались вокруг себя, не зная, куда смотреть. Несколько человек, далеко обогнув колодец, вышли на дальний край площади.
– Адмирал! – выкрикнул вдруг Чент, указывая на храм, на скрытую от них статуей часть крыши. – Там… вроде как дверь.
«Скорее, люк», – отметила, подходя, Гвенна.
Широкая тяжелая крышка в стальной оковке, заподлицо с плоским камнем.
– Как же к ней, поцелуй ее Кент, добирались? – бормотал Лури.
– А вот. – Чо Лу повернулся к краю площади.
Со стены дома свисала длинная доска, в концы ее были вбиты металлические скобы.
Чо Лу указал на скобы и на две просверленные в кромке колодца выемки.
– Подходят. Это мост.
– Подъемный мост, – уточнил Джонон, разглядывая строение посреди ямы. – Это что-то наподобие тюрьмы.
– Странное место для тюрьмы, – удивился Паттик. – У всех на виду.
Адмирал покачал головой:
– Возможно, в том и смысл. Чтобы не упускать из вида то, что там происходит. – Он указал в тенистую глубину колодца.
Чем бы ни была эта яма, она оказалась не единственной. Их отряд, держа курс на выступающую над крышами вершину пирамиды, углублялся в город. Улицы где шли прямо, где непредсказуемо виляли без видимого смысла – будто строители огибали давно снесенное препятствие. Плоскогорье прорезали глубокие овраги с протекающими по дну ручьями, так что местами приходилось перебираться по каменным мостикам, на вид слишком хрупким, чтобы выдержать их тяжесть. Город сохранился на диво, но притом выглядел… не цельным, словно его кое-как составили из двух десятков непохожих городков.
Пройдя еще несколько сот шагов, они наткнулись на новую площадь с такой же ямой, скрывавшей в себе тюрьму или храм, со статуей над крышей. Эта смутно напомнила Гвенне медведя. Если бывают восьмилапые прямоходящие медведи.
– Они будто поклонялись этаким тварям, – с осуждением заметил Чо Лу.
Несколько легионеров украдкой покосились на Дхара.
– Манджари, – спокойно ответил тот, – никогда не почитали чудовищ. В наших городах ставят памятники полководцам, патриотам, законодателям.
– Это, – с ударением произнес Джонон, – не похоже на законодателя.
Солдаты уже не скрывали волнения: на каждом вздохе оглядывались через плечо, тискали рукояти мечей, теребили спусковые крючки арбалетов. Гвенна, закрыв глаза, вслушалась. Прежний топоток пропал, но что-то она чуяла. Запах был сложным, запутанным, но она выделила в нем грязь, кровь, волос… На короткий миг ей почудилось пыхтение, но налетевший ветер тотчас сдул звук.
Джонон повернулся к своим, обратив спину к яме с полным пренебрежением к тому, что могло в ней скрываться.
– Мы в неизведанной стране, и, разумеется, здесь могут встретиться неизвестные существа. Путешественник, издалека пришедший в Аннур или, скажем, к подножию Ромсдальских гор, дивился бы при виде лося, дикобраза и даже такого обыкновенного животного, как бобр. Эти… – он поднял палец на статую, – эти… габбья, если они действительно существуют, необычны для нас. Они основание для бдительности, но не для страха. В мире полным-полно разных животных, но у всех есть общая черта: если воткнуть в них меч, идет кровь, а когда ее вытечет достаточно, они издыхают. Не забывайте, что вас, каждого, отобрали для этой экспедиции за умение втыкать меч куда следует.
Речь вышла недурна. Люди повеселели. Чо Лу кивал, словно его воодушевило сравнение восьмилапого медведя с бобром. И все равно от адмирала попахивало опаской, как и от остальных.
Прежде чем добраться до внутренней стены, они миновали еще три колодца со статуями – подобие огромного муравья, что-то вроде нетопыря и дерево. Вид последнего был бы успокаивающим, если бы Гвенна не заметила тысячи ротиков на месте листьев.
– Она и на растения действует? – обратилась она к Килю.
– На все живое, – кивнул историк.
– Значит, болезнь прошла и здесь. – Гвенна опять оглянулась. – По этому городу?
– Нет. Я бы почувствовал, как я уже говорил.
– Вы много чего говорили. В том числе что здесь никто не живет.
– Я сказал, что не знаю человеческих поселений так далеко к югу.
Гвенна не увидела особой разницы, но придираться не стала.
– И как проявляет себя эта болезнь? – уточнила она.
– Приятно, – ответил Киль. – Слишком приятно.
Гвенна попробовала представить себе «слишком приятно» – не получилось.
Мир все еще оставался до боли ярким и поразительно холодным. В ней крепко засел страх – черноглазый, остроклювый, теребивший жилки в груди. Но в этом страхе была одна странность – он был не менее острым, чем тот, что нападал на нее в карцере, но его легче было вынести здесь, в чужом городе, где за ними почти наверняка следил… кто-то. Здесь для страха хоть была причина. Ее вдребезги разбитые чувства хоть в чем-то соответствовали действительной опасности реального мира. Правда, здесь куда проще было сгинуть, попасть в когти неведомого чудовища, зато настороженность потихоньку вытесняла безумие. И ей такой обмен представлялся выгодным.
Пока Гвенна пыталась разобраться в себе, рысцой подбежал выходивший вперед Чо Лу. Солдат был мрачен.
– Там стена, адмирал.
– Следовало ожидать, – кивнул Джонон. – Внутреннее укрепление с пирамидой в центре.
Чо Лу замотал головой, и по спине у Гвенны пробежал холодок.
– Эта стена… она наизнанку.
Они в последний раз свернули за угол, и Гвенна увидела сама. У основания все выглядело довольно обычно – сложенная из тяжелых плит стена тянулась в обе стороны, обещая отразить почти любую атаку. Джонон верно сказал – стена внутри города не редкость: во многих городах сохранялись остатки внутренних крепостей, окруженных новыми кварталами и хранящих шрамы давних вторжений. Но эта стена… Чо Лу не ошибся. Ее гребень был полностью открыт для атаки с того места, где стояла Гвенна, потому что широкие парапеты были пристроены с дальней стороны.
– Она не для защиты цитадели, – пробормотала Гвенна.
В пустых улицах плакал ветер. Ее пальцы снова и снова тянулись к отсутствующим клинкам.
– Ее построили, чтобы не выпускать что-то оттуда.

* * *

Ворот не было.
Зато, обойдя около трети окружности стены, они обнаружили каменную лестницу такой ширины, что по ней могли бы подниматься в ряд десять человек, пологую, с широкими невысокими ступенями – не для дела, а для торжественных шествий. На площади у ее подножия, словно спустившись и окаменев, выстроились в два ряда статуи. Опять габбья, только на сей раз взгляд Гвенны задержали не пасти невиданной ширины, не лишние конечности и не режущее глаз уродство воплощенных в камне тел, а черепа под их ногами – человеческие черепа, многие тысячи черепов.
За свою жизнь она насмотрелась костей – чаще разбросанных по полям давних сражений, порой еще хранивших клочья кожи и плоти. Ничего подобного она не видела. Эти черепа лежали вокруг каждой статуи ровными кругами. И все были начисто выскоблены, а потом набиты землей. Из глазниц прорастали цветущие лозы, изящными зелеными петлями спускались на камень мостовой.
Гвенна оглянулась на Киля.
Историк и теперь ничем не пах, но при виде этих черепов в его осанке что-то неуловимо изменилось. Гвенна не взялась бы описать перемену, но не сомневалась – он уже видел вот так уложенные черепа или, что вероятней, о них читал. Так или иначе, узнал.
– Это что?.. – Паттик не договорил.
– Жертвоприношения, – угрюмо подтвердил Джонон. – Человеческие. Те, кто все это соорудил, умели строить, но не заблуждайтесь: они были настоящими дикарями.
Гвенна ожидала, что адмирал пошлет на стену разведчиков. Но тот, еще раз со злобой оглядев габбья и наваленные перед ними черепа, стал подниматься сам, держа кисть на рукояти оставшегося в ножнах меча и устремив взгляд на гребень. Солдаты застыли в немом изумлении, а опомнившись, бросились следом, тоже с оружием на изготовку.
Киль остался на месте.
– Вы знаете, что здесь было, – с тихой уверенностью сказала Гвенна.
– Здесь умирали люди.
– И вы знаете, от чего они умирали. Кто их убивал.
– Напротив, я не менее других поражен фактом существования этого города. Я, как и вы, совершенно… обескуражен.
– А на вид не скажешь.
– Я заметил, что внешность часто бывает обманчива. – Киль на пару ударов сердца задержал на ней взгляд. – Вы не согласны?
Не дожидаясь ответа, он отвернулся и вслед за остальными стал чуть сутуло подниматься по ступеням, оставил Гвенну наедине с чудовищами и мертвецами.
На одно безумное мгновение она задумалась о побеге. Чент и Лури ушли вместе со всеми, забыв за ужасами этих мест о своих обязанностях. Можно было рвануть через площадь, затеряться в городе, избавиться от Джонона, Киля, от всего…
А дальше что? Без «Зари» назад не вернуться. Или «Заря», или пешком через тысячи миль Менкидока, через зачумленные земли в глубине материка, сквозь сотворившую габбья отраву. Если не найдется лодки. В гавани она ни одной не заметила, но Чо Лу говорил о верфи. Если отыщется какое суденышко, пусть даже недостроенное, забытое жителями при бегстве, она могла бы доплыть до Аннура.
«Без карты? – мрачно забормотал голосок в голове. – Без припасов?»
Были времена, когда она заткнула бы этому голоску глотку и бросилась бежать. Но теперь, представив плавание, месяцы наедине с собой в лодке посреди пустынного океана… Невозможно, просто невозможно.
Она снова услышала слова Бхума Дхара: «Бездействие тяжело вам дается, и вы обратили свою выучку против себя».
Здесь, в краю костей и габбья, хоть будет чем отвлечься от самой себя. Будет с кем драться. Будет кого ненавидеть, кроме некой Гвенны Шарп.
Она силком заставила тело шевелиться. Движение причиняло боль, но ведь больно было и стоять на месте. Куда ни плюнь, все больно. Она медленно, как укрощенный и приученный к привязи зверь, последовала за своими тюремщиками по широким ступеням.
На гребне стены Гвенна замерла – от такого зрелища всякий бы остолбенел. За стеной тоже была яма – огромная яма, пробитая в камне горы, только больше, в сотни раз больше тех, в тысячи раз, и посреди ее, вытесанная из того же камня, пирамида. От стены через десяток массивных арок был перекинут мост, прямее копья устремлявшийся к нижней ступени пирамиды. Мост был широк – даже пьяный не рисковал бы с него свалиться, но никакие перила и борта не застили открывающийся с него вид на дебри внизу.
Дебри…
Странное слово для участка земли в сердце такого большого города, но другого Гвенна не нашла. Если в тех колодцах на дне был только голый камень, то эту дыру от самой стены до наклонного основания пирамиды заполонили листья и шипы – густые, местами непроницаемые заросли. Большинство деревьев были ей незнакомы. Среди них попадались толстые, пузатые – точно не ствол, а жирное тулово. Другие резали воздух блестевшими, как копейные наконечники, листьями. Некоторые тянули ветви к каменному мосту, к людям на нем, словно хотели схватить, раздавить…
– Это что? – вытаращил глаза Паттик.
Киль шагнул на мост и указал вниз, на внутреннюю поверхность стены. Камень ее был испещрен рубцами. Как будто некто, у кого когтей было куда больше, чем мозгов, раз за разом рвался наружу.
– Тоже клетка, как и там.
– Для кого клетка? – вскинулся Чент.
– Для габбья, – ответил Джонон.
Здесь еще сильнее, чем из колодцев, тянуло желчью и живой гнилью – запах был слабым, застарелым, словно чудовища недели, а то и месяцы назад покинули это место.
– Не сходится. Там… – Чу Ло кивнул на город за спиной. – Все эти статуи. Они им поклонялись.
– Одно дело поклоняться чудовищам, – заметил Киль, – и другое – пустить их жить среди вас.
– И чем же это кончилось? – спросил Паттик, глядя на поднимающуюся из зеленых дебрей ступенчатую пирамиду.
Джонон кивнул, словно услышал не вопрос, а вызов себе лично:
– Это я и намерен выяснить.
Но пирамида вместо ответов подкинула им новые вопросы. И главный среди них: почему строители не позаботились об обороне? Наклон стен был таким отлогим, что Гвенна сумела бы взбежать по огромным ступеням, не опираясь на руки. Тому, что обитало в яме, не было нужды биться в неприступные наружные стены. Всякому, одержимому голодом, яростью или стремлением к свободе, довольно было подняться по наклонной ступени и по каменному мосту выйти на наружную стену, а с нее по лестнице – прямо в город. Но здесь камень не сохранил следов когтей. Вместо рубцов стены исчертили многие строки надписей на языке, подобном знакам на пьедесталах статуй, – они окольцовывали огромный монумент, поднимались спиралью до самой вершины.
– Теперь сумеете прочесть? – обратился к Килю Джонон.
– Я кое-что понял в строении языка и составе слов. Например, вот это… – он указал на три гневных штриха, ничем не выделяющихся среди других знаков, – постоянно располагается вблизи этого…
Ямка и широкая скобка.
– Что это значит?
– Язык так не освоишь, – покачал головой историк. – Я вижу закономерности, но для понимания мне нужен опорный текст.
– Опорный… – повторил адмирал.
Его холодный тон противоречил запаху нетерпения.
– Здесь могли записать что угодно, – пояснил Киль. – Историческое событие. Молитву. Имена жителей, хотя для перечня фразы слишком сложны.
– Думаю, можно с уверенностью поручиться, – ответил Джонон, окидывая взглядом гигантские ступени, – что это не приглашение.
– Вы ожидали приглашения?
Адмирал хмыкнул:
– Чент, Лури, вперед. Чо Лу, Паттик, прикрывать движение сзади, наблюдать за ямой. Если из нее что-то покажется, стреляйте.
Двое легионеров, вскинув арбалеты, заняли места в последнем ряду. Гвенна слышала, как неровно бьются их сердца.
Подъем на вершину ее измучил. Гвенна запыхалась, все тело натянулось тетивой. Кроме Копья Интарры, она не знала сооружений, подобных этому огромному монолиту. Он выглядел творением скорее природы, нежели человеческих рук, а с его вершины открывался весь раскинувшийся внизу город: широкая круглая впадина у подножия – как заполненный корявыми деревьями ров, стена вокруг него, кривые улочки, площади с колодцами, разрезающие плоскогорье овраги и пропасти с запада и с юга, где плато обрывалось к морю. На севере за городскими зданиями начинались поля и уходили к линии невысоких холмов. Поля были размечены каменными стенками, на перекрестках дорог сбивались в кучу домики и амбары. С этими полями вид делался почти привычным. Тем, кто здесь жил, тоже надо было что-то есть. Наверняка земледельцы, как везде и всюду, следили за погодой, наблюдали смену времен года, ворчали, что мало осадков или что лето слишком дождливое… В пору жатвы широкие дороги бывали забиты телегами с зерном или маисом, шумные ярмарки звенели голосами торгующихся…
Тут она вспомнила о пирамиде у себя под ногами.
Гвенна сама не знала, что ожидала увидеть на вершине. Может, храм, а может, гробницу. Но только не сад.
Здесь не было одичалых зарослей, как у подножия. Площадка на вершине – на ней мог бы собраться народ маленького селения – была засажена пышными смолистыми деревьями, зеленой травой и цветами. Строители, очевидно, порядочно заглубили ее между краями, чтобы засыпать плодородной землей. А посередине была груда черепов. Только далеко не человеческих.
В некоторых было что-то кошачье, такие могли принадлежать тиграм или львам. Попадались похожие на медвежьи; несколько с большими клыками и резцами – кабаньи, а самые зубастые могли быть крокодильими, хотя климат здесь вроде бы не подходил для крокодилов. И еще были совсем непостижимые, с шестью глазницами, двумя ротовыми отверстиями, с одиночным рогом на лбу… Иные из этих черепов равнялись величиной ее грудной клетке. В одном Гвенна могла бы выспаться, забравшись в клыкастую пасть.
– Опять габбья, – пробормотал Дхар.
– По-видимому, в жертву приносили не только людей, – обернувшись к нему, заметил Джонон.
– Но если местных людей убивали чудовища, – качая головой, спросил Чо Лу, – кто тогда убивал чудовищ? Что за люди могли убить вот такое?
Он кивнул на череп у основания груды. Величиной с тележку, с четырьмя глазницами, клыками с предплечье Гвенны, рогами во все стороны…
– Не люди, – тихо ответил Киль.
Все взгляды обратились к нему.
– Это, – сказал он, помолчав, – работа неббарим.
Сердце успело отбить пять ударов в полной тишине. От солдат тянуло недоумением. На лице Чента зародилась и сразу умерла ухмылка. От Джонона пахло сталью и сомнением, и сквозь них пробивался страх.
«Этот человек, – подумалось Гвенне, – сомневаться не привык».
– Не шутите со мной, историк.
– Я не шучу.
– Неббарим – миф, детская сказка.
– И откуда, по-вашему, берутся сказки? – возразил Киль.
– Постойте, – вмешался Паттик. – Погодите! В сказках неббарим хорошие. Небывалой красы, отважные, добрые и все такое. Они… – Он ткнул пальцем. – Не складывали груды черепов. Ни человеческих, ни чьих. В тех сказках вовсе не было черепов.
– Сказки лгут, – спокойно сказал Киль. – Или по меньшей мере искажают действительность. До людей сведения о них дошли от кшештрим, а отчеты кшештрим неполны, многое утеряно.
– И только вы откуда-то знаете правду. – Гвенна взглянула на него пристально.
– Не только.
– Но вы знаете. Так вы сказали.
– Работа историка – отсеивать правду от вымысла, – кивнул Киль.
– И какова же правда? – осведомился Джонон.
– Она сложна.
– Упростите.
– Неббарим были животными. Внешне подобными нам, но не такими, как мы. В их жизни было две цели: совокупление и охота. Они едва не захватили весь мир, пока кшештрим не собрали силы, чтобы их уничтожить.
– Кшештрим их уничтожили, – отрезал Джонон. – Все детские сказки, которые столь охотно повторяют мои моряки, в этом сходятся. Вымысел они или правда, неббарим больше нет.
– Я уже сказал. – Киль выбрал из груды череп поменьше, потрогал выступающие клыки, заглянул в цветущие глаза. – Сказки часто лгут.
– И вы утверждаете, что этот город, все это было населено затерянным племенем неббарим?
Историк покачал головой:
– Нет. Черепа внизу, те, что сложены у подножия статуй, человеческие. И за стенами все построено для людей. Неббарим не выносили крыш и замкнутого пространства. Они могли жить здесь, где веет ветер и светит солнце. – Киль обвел рукой травяную поляну на вершине и кивнул, будто видел смысл в своих безумных словах. – Это также объясняет, почему запертые внизу звери не пытались взобраться на стены пирамиды или бежать по мосту. Они не смели приблизиться к хищникам.
– Хищникам? – озадаченно повторил Чо Лу. – Неббарим? Почему вы зовете их хищниками?
– Потому что хищниками они и были. И ничем более. – Он улыбнулся, словно заметил за собой маленькую оплошность. – Кажется, я ошибся со временем глагола. Следовало сказать: «хищники они и есть».

26

Боль, с которой проснулся в тот день Рук, была, можно сказать, новой, не такой, как вчера: от пореза на костяшках и жестоко помятых ребер вместо головной боли и вывихнутого пальца. Но кое-что осталось совершенно как было: усталое до мозга костей, загнанное до последнего предела тело за ночь не успевало расслабиться. Он весь целиком чувствовал себя туго натянутой сырой кожей – еще чуть-чуть, и порвется.
В открытое окно вливался теплый, слабый солнечный свет. Рук полежал неподвижно, гладя в окно и стараясь не делать глубоких вдохов. Сейчас бы закрыть глаза, провалиться в забытье и не просыпаться неделю. Но его желания в расчет не шли.
Он закрыл глаза, сгреб в горсть простыню, откинул и усилием воли поднялся. Где-то глубоко в спине свело мышцу. Показалось, будто отдирают от костей сухожилия. Он сделал глубокий вдох, и еще, и еще, пока острие боли не затупилось до нытья. А открыв глаза, он увидел в дверях Талала.
– Мы с Бьен идем в столовую, – сказал кеттрал. – И с Чудовищем, Мышонком и Тупицей. Тебе чего-нибудь взять?
Рук кивнул и немедленно пожалел об этом.
Талал получал свою долю синяков и ссадин, вчера ему наспех зашили глубокий порез за ухом. Но кеттрал, вопреки всему, выглядел свежим, почти отдохнувшим. Опустившись на табурет, он положил чугунный шар на стол.
– Хоть бы для виду поскулил, – проворчал Рук.
Кеттрал улыбнулся, налил в чашку воды из глиняного кувшина и протянул ему.
– Если тебе от этого легче, во время последней вечерней пробежки меня стошнило.
– Честно говоря, не легче. – Рук глотнул воды, словно струйка жизни пролилась в горло. – Который час?
– Рассветный гонг давно уже прозвонил.
Рук моргнул:
– А почему мы еще не потеем и не заливаем все вокруг кровью? Что-то Коземорд не усердствует.
– Он знает свое дело. Понимает, что все труды насмарку, если иногда не давать отдыха.
– Отдыха! – раздался голос.
Мастер был легок на помине. Явился и тут же принялся вещать:
– Да здравствует отдых! Отдых – это… – Он уставился в потолок, будто нужное слово мухой кружило под потолком. – Это вода для жаждущего, похлебка для голодного…
Он покачал головой, досадливо свел брови.
– Нет-нет, слишком очевидно, слишком… заезженно. Отдых, – начал он заново, театрально воздев палец кверху, – это холодный ветер, закаляющий сталь.
Коземорд выжидательно поднял бровь.
– Очень мило, – помолчав, сказал Рук.
– Красочное сравнение, – согласно кивнул Талал.
Мастер просиял.
– Конечно, холодный ветер бесполезен там, где не поработали огонь и молот. – Он сложенным зонтиком указал на дверь. – Пора за дело, мои… неутомимые подопечные.
– Я очень даже утомим, – заверил Рук.
Коротышка расхохотался, словно радуясь понятной им двоим шутке.
– Ерунда. Излишняя скромность… не приличествует воителю.
– Вот вам и холодный ветер отдыха, – покачал головой Талал.
Слова про «огонь и молот» пришлись очень кстати. Солнце в этот день прожгло недельный облачный покров. Оно безжалостно палило двор, блестело на копьях стражи, запекало грязь в горячую комковатую глину. Что до молотов, Коземорд решил отрабатывать действия со щитом. Достойным полагались не слишком большие щиты – овальные, прикрывающие только туловище. Деревянные, обитые бронзой, они были не так уж тяжелы – если бы не приходилось полдня держать эту клятую штуковину перед лицом, пока Мышонок колошматил по ней дубиной.
Коземорд разбил их на тройки – поставил Талала, Бьен и Рука плечом к плечу против Чудовища, Мышонка и Тупицы. Сам он раскинулся в своем необыкновенном складном кресле, прикрывшись от солнцепека красным зонтом и держа в свободной руке запотевший кувшин с водой. Глядя на обмен ударами, он довольно кивал и приговаривал:
– Бей! Отражай! Бей! Отражай!
Рук не знал, сколько раз бил и отражал – пять тысяч, десять? Плечо «руки щита» готово было вылететь из сустава. Руке с дубинкой приходилось немногим легче, оружие казалось свинцовым. Пот стекал по голой груди, впитывался в нок, капал на раскаленную глину. Два или три раза обитая бронзой кромка щита врезалась ему в лицо под могучим ударом Мышонка. Один глаз почти закрылся, из носа текла кровь. Возможно, был сломан. Чтобы проверить, пришлось бы остановиться. Коземорд и не думал их останавливать.
– Зачем это нам? – не выдержала наконец Чудовище.
Она безостановочно колотила по щиту Талала, выдыхая по слову между ударами, когда наступала ее очередь «отражать»:
– Ни хрена… так… не научишься.
– Вы учитесь бить, – бодро возразил Коземорд. – И отражать.
– Бой – не танец… Никто… своей очереди… ждать не будет.
– Верно, – согласился Коземорд. – Если бы в моем распоряжении было десять лет, я бы отрабатывал с вами обманные финты и уклонения, тысячи хитроумных приемов, чтобы запутать и… обескуражить врагов.
– А мы вместо этого, – пропыхтела Чудовище, – бьем да бьем.
Рук занес дубинку, чувствуя, что Бьен рядом с ним заносит свою.
– Отражай…
На щит обрушился Мышонок.
– Бей… чтоб тебя… отражай…
– Именно так.
– Нас убьют, – презрительно уронила Чудовище.
– Убьют, – равнодушным эхом отозвался Мышонок.
– Возможно, – признал Коземорд. – Однако я провел… негласное исследование боев на Арене. Вы слушайте, да не ленитесь. Быстрее! Бей! Отражай! Бей! Отражай!
Когда обмен ударами достаточно ускорился, он продолжил мысль:
– Когда погибает кто-то из Достойных, я спрашиваю себя: что его убило? Иногда погибают оттого, что враг выдает несколько гениальных тактических ходов, с невиданной ловкостью владеет мечом и несравненно проворен с копьем. На Арене случаются потрясающие, блестящие схватки… – Он горестно покачал головой. – Но редко. Наблюдая, как мужчины и женщины сражаются за свою жизнь, я заметил, что их обычно убивают две вещи: страх или усталость. Я видел, как под жарким солнцем, если бой затягивается, воины опускают щиты, как не успевают отражать атаки, как их губит усталость. За несколько месяцев я не сделаю из вас мастеров клинка. Следует признать печальную истину: вы – воры и жрецы. Кроме, конечно, обосновавшегося у нас кеттрал. Кое-кто из вас выказывает природный дар, другие… менее одарены, но у нас не будет времени развить ваши способности. Я не могу наделить вас боевым опытом, какой копится всю жизнь, зато могу обещать вот что: в жаркий день, усталые, испуганные, под тысячеголосый ор, требующий вашего поражения… вы не уроните щита.
Как видно, горло у него пересохло от затянувшейся речи, и Коземорд надолго припал к кувшину, после чего снова принялся отбивать беспощадный ритм: «Бей! Отражай! Бей! Отражай!»

* * *

Солнце уж склонялось к западной стене, когда Коземорд разрешил им остановиться. Глядя на скрючившихся, упирающихся руками в колени, сплевывающих в грязь, запыхавшихся бойцов, он захлопал в ладоши, словно радуясь случаю преподнести им новое восхитительное переживание.
– А теперь пора! Давно пора познакомить вас… с правилами священных боев. – Он окинул их взглядом. – Вы ведь все по меньшей мере видели бои?
Бьен выпрямилась, кулаками разминая себе поясницу, и ответила устало:
– Я – нет.
Мастер свел брови:
– Жаль. Очень жаль. – Он потянул себя за клочковатую бороду. – С чего бы начать?
– Как насчет оружия? – спросила Бьен. – Я тут видела самое разное. Каким мы будем драться?
– Этот вопрос, к сожалению, не так прост, как может показаться.
– У нас будет выбор? – спросил Рук.
Он, как и Бьен, ни разу не ходил смотреть бои. Он ведь и в Домбанг из дельты перебрался, сбежав от насилия. Но невозможно было, живя в городе, особенно охваченном горячкой святых дней, совсем ничего не узнать о творящемся кровопролитии.
– Выбирать придется несколько раз, – поправил его Коземорд. – С началом поединков… Нет, так не годится. Идемте со мной.
Оружейную охраняли десяток стражников. Еще четверо с заряженными арбалетами наблюдали с крыши. Коземорд помахал им, как старым приятелям, вытянул подвешенный на шнурке ключ, повернул в замке, сложил свой зонт и провел всех шестерых внутрь. Предзакатное солнце вливалось в открытую дверь, освещая расставленное вдоль стен оружие. Коземорд подошел ближе.
– Копье… – Он взял из стойки тонкую рыбацкую острогу и кинул ее на стол посреди помещения. – Сеть.
Он двигался вдоль стены.
– Абордажный крюк. Кинжал и щит, круглые клещи, серпы.
Все это с лязгом падало в блестящую груду. Обойдя оружейную, мастер вернулся к столу и стал разбирать.
– Примерно такой стол вы увидите посреди круга. Вам… предложат выбор.
– Ну я, учитывая, что половину этого дерьма не знаю, как взять в руки, выбрала бы копье, – заявила Чудовище.
– Увы, выбирать предстоит не тебе.
– Как тогда, чтоб тебя, понимать: «предложат выбор»?
Коземорд нахмурил брови:
– У меня сложилось впечатление, что в прошлом ты посещала бои святых дней.
– Да, посещала. До полудня высасывала пару бутылок квея – тоже да. Простите, если все запомнилось довольно смутно.
– Здесь каждого вида оружия по одному, – заметил Тупица. – Ты выбираешь – они выбирают, ты выбираешь – они выбирают…
– Именно так, – подтвердил Коземорд. – Трое выбирают себе оружие поочередно. Если та тройка выбирает первой и выбрала копье, вам копья уже не достанется.
– Нас же почти ни с чем из этого не учили обращаться, – возмутилась Бьен. – Вот это вообще что такое?
– Это… – Коземорд поднял подобие трехлапого якоря с ладонь величиной, – абордажный крюк.
К ушку крюка крепилась тонкая веревка футов восьми в длину.
– Крюк на веревке. Вы не видели во дворе, как с ним работают? Старинное оружие, дошедшее с тех времен, когда домбангские пираты грабили морские суда в устье дельты.
– Что с ним делать?
– Это, – ответил мастер, – зависит от вашего мастерства.
– Предположим, его нет в помине, – сказала Бьен. – Я ведь не какой-нибудь древний пират.
Рук покачал головой, подошел к столу и взвесил на руке короткий, изогнутый полумесяцем клинок.
– Серпы?
– Тоже… испытанное временем домбангское оружие, – кивнул Коземорд. – Оно ведет род от орудия сборщиков сладкого тростника.
– И когда вы будете учить нас с ним работать? – требовательно вопросил Рук. – Мы отрабатывали копье, кинжал, щит…
– Когда буду учить? – озадаченно заморгал Коземорд. – Никогда.
Оружейную заполнило жаркое душное молчание.
– Говорила я вам: дерьмо, а не мастер! – выговорила наконец Чудовище.
– Чудовище, Мышонок, Тупица, – с холодком ответил Коземорд, – до вашего прибытия провели здесь полгода. Они получили наставления по каждому виду оружия.
– А мы как же? – не унималась Бьен.
– Нет времени, – ответил мастер. – У вас за спиной никакого опыта в военных действиях. Я сочту победой, если вы освоите хотя бы простейшие виды… копье или кинжал.
– А вдруг мне не достанется копья или кинжала? – проворчала Бьен.
– Как же не достанется? – Он указал на стол. – Если те выберут копье, тебе останется кинжал. Если те возьмут кинжал, ты получишь копье.
– Ладно я, – возразила Бьен. – А Рук? А Талал?
Коземорд обратил на солдата изучающий взгляд:
– Я подозреваю, что наш бравый кеттрал… поднаторел в обращении с любым оружием. Я не ошибаюсь?
– Справлюсь, – пожал плечами Талал.
– Видала я в жизни наглецов, – хихикнула Чудовище, – только куда им до тебя!
По губам солдата скользнула тень улыбки.
– Что это ты? – вскинулась Чудовище.
– Ничего. Был у меня друг – кеттрал, пилот. Большего хвастуна я не встречал. Он бы мной гордился.
– Что с ним теперь?
Улыбка погасла.
– Он погиб, удерживая мост.
– Против кого?
– Против половины ургульских племен.
– К счастью, вам не придется противостоять племенам ни частью, ни целиком, ни ургульским, ни прочим. – Коземорд бронзовым крюком ткнул в сторону Рука. – Что до второго нашего жреца, я очень удивлюсь, если он, живя с вуо-тонами, не выучился обращаться с ножом и сетью.
– Я пятнадцать лет не бывал у вуо-тонов. Если хотите, чтобы я сражался сетью, почему бы не дать мне поупражняться с сетью?
Коземорд заморгал:
– Разве моего объяснения недостаточно?
– Очевидно, недостаточно.
– Кто-то из Достойных другой тройки может выбрать сеть раньше тебя. Чем отрабатывать уже… внедренные навыки, я предпочел обучить вас обращению с менее привычным для вас оружием. Тогда у вас будет выбор.
– А все же, – нехотя кивнул Рук, – на случай, если сеть мне достанется, неплохо бы иметь день-другой стряхнуть пыль со старых навыков.
– Я, – не без обиды отозвался мастер, – намеревался предоставить вам на их… освежение несколько недель. До святых дней еще вдоволь времени.
– Не знаю, не запамятовали ли вы, – вмешалась в разговор Бьен, – что мы не воины, не солдаты. Мы – жрецы Эйры.
Коземорд нахмурил брови и погрозил ей пальцем.
– Нет. Вы были жрецами Эйры – когда-то. Теперь вы – убийцы. Остается один вопрос: о ваших способностях в области нового призвания.

* * *

– А ты… – Рук запнулся, не зная, как высказать свой вопрос. – Ты больше не пробовала?
Бьен устало, не открывая глаз, кивнула. После дня под палящим солнцем, после бесконечного обмена ударами под отсчет Коземорда даже у мужчин отваливались руки. Бьен же оставалось полшага до обморока.
– Каждую ночь пробую. После учений. Пока все спят. – Она покачала головой. – Если есть что хуже, чем быть личем, так это быть бесполезным личем.
Рук, скривившись, украдкой огляделся. Этот затененный уголок за складским сараем был самым уединенным и безопасным местом двора. Что не означало ни уединения, ни безопасности. Подслушай кто их разговор о личах, о том, что она лич, – Бьен конец.
Он бы лучше поговорил в бараке, но в бараке всегда кто-нибудь да был. Коземорд гонял их нещадно. Не проходило дня, чтобы Бьен с Руком и остальными четырьмя не бегали, не боролись, не вели учебных поединков с рассвета до темна. К тому времени, как Достойные вваливались в столовую и, поев, возвращались в барак, всем было не до прогулок. В тесной каморке, кроме Рука и Бьен, помещался Талал (тройкам полагалось жить вместе, так же как вместе сражаться и, возможно, вместе умереть), так что оставалась эта щель между стенами сарая и столовой.
– А если вспомнить ту ночь, когда горел храм?.. – спросил Рук.
– Об этом мы уже… – Она оборвала фразу, поскребла лицо грязными пальцами. – Извини, Рук. Просто не получается. Ты сколько раз просил меня вспомнить. Я вижу, как они умирают. Я чувствую их смерть. Только понять, что я тогда сделала, от этого не легче.
Он открыл было рот и снова закрыл, пока не сорвалось с языка чего похуже. Как ни печально, Рук совершенно не представлял, чем ей помочь. Попроси у него Бьен совета в обращении с ножом или копьем, он бы ночами не спал, передавая ей все, чему успел научиться. Но такие советы ей не требовались. На это был Коземорд. Бьен требовалась та сила, что жила в ее теле. Надежды на эту силу было больше, чем на любое оружие, эта сила могла спасти Бьен, и, вероятно, их обоих, а ему только и оставалось, что день за днем бессильно смотреть, как она мучается.
– Надо ему сказать, – решила Бьен.
Желтое свечение ее теплого лица разгорелось огнем.
– Кому сказать? – спросил Рук, уже предвидя ответ.
– Тому кеттрал. Талалу. Он лич.
– Он говорит, что нет.
– Мы все так говорим. Иначе не выжить. Но ему каждый день дают адаманф, заставляют пить.
– Это они с перепугу, – покачал головой Рук. – И к ноге эту железяку прицепили. Им впервые довелось изловить кеттрал.
– Но если он лич, – сказала Бьен, – мог бы меня научить.
– А если ты ошиблась, он донесет Коземорду, Коземорд передаст охране, тебе перережут горло, вырежут сердце и бросят крокодилам в дельте.
Бьен не дрогнула.
– Не обязательно. Талал достаточно рассудителен. Он поймет, что моя сила… – она не сразу подобрала слово, – ценность. Даже если сам не лич.
– Неизвестно, насколько он рассудителен. О нем мы точно знаем одно: он кеттрал. А это значит – убийца.
Рук вспомнил их разговор во дворе: «Бывают люди, которых нужно убивать».
– Беспощадный убийца, – добавил он.
– К нам он все это время был добр, – упрямо глянула на него Бьен.
– А что ему еще оставалось? Чудовище с Мышонком и Тупицей только и мечтают, чтобы его убили и все снова перестали их замечать, а из остальных у каждого здесь чешутся руки самому с ним разделаться. Талал, как и все мы, пытается выжить.
– Пусть так. А ты не подумал, что он может увидеть в этом… – она указала на самое себя, – именно способ выжить? Ты лучше меня знаешь, что говорят. Кеттрал используют личей.
– Еще бы! Сплетен я слышал уйму, особенно от моряков после двух-трех бутылочек квея. Один полночи мне втолковывал, что аннурский император – не нынешняя, а прошлый – был на самом деле богом боли.
– У тебя же хватает ума отличить бред от дельных рассказов, – мотнула она головой.
– Я тебе и говорю, что это бред. Пока что мы сумели сохранить твою тайну…
– Сохранить? – Она вытаращила на него глаза и замахала руками на теснившие их стены, на взрытую ногами грязь дорожки. – Что здесь можно сохранить? Пока мы тут, нас ежечасно могут зарезать, задушить, разбить нам головы, а если умудримся дожить до святых дней, нам выпадет великая награда: право снова и снова сражаться за свою жизнь, покуда нас кто-нибудь не убьет.
– Или мы их не убьем.
– Рук… – Она опустила ладонь ему на грудь, то ли придержавшись, чтоб не упасть, то ли чтобы запихнуть обратно его слова. – Ты же меня каждый день видишь. Мы здесь уже, кажется, целую вечность, а я и мечом взмахнуть не выучилась. Коземорд связал Чудовищу руки за спиной, так она и то умудрилась меня придушить, одними ногами. Если я не научусь использовать… это… то, что во мне, нам отсюда не выбраться. А если не выберемся, я умру, а ты, пытаясь меня спасти, станешь убивать.
Он взял ее руку, крепче прижал к себе. Они очень давно не прикасались друг к другу. И оба замерли на время. После бесконечного бега и поединков хорошо было постоять неподвижно, чувствуя ее ладонь на груди и прижимая ее своей.
У него все болело. Коземорд постарался. Иногда казалось, тот требует от них невозможного, однако Рук чувствовал, как набирает силу, и то, что много лет дремало в нем, снова поднимает голову. Рук безнадежно спрашивал себя, каково же приходится Бьен. Ее-то не растили дельта, боги и вуо-тоны. Ей в жилы не вливали непостижимой быстроты и силы движений. Она день за днем держалась только на отваге, упорстве, надежде – держалась на ногах, когда, по мнению Рука, давно должна была свалиться. Сколько еще осталось до того дня, когда она сломается?
Он поднес к губам ее руку, поцеловал.
– Хорошо.
– Что «хорошо»?
– Скажи ему.
Бьен медленно отняла руку. Темные глаза смотрели строго.
– Я не спрашивала разрешения.
– Знаю.
– Знаешь?
Она обхватила себя руками, словно озябла.
– Бьен… – Он искал слова, которые выразили бы кипящие в нем чувства. – Я этого не умею.
С ее губ сорвался горький смешок.
– Не умеешь вступить в ряды бешеных изуверов и убийц?
– Не умею за тебя бояться, – покачал он головой.
– От этого не легче, – тихо сказала она.
– Знаю. – Он с трудом выдохнул. – Знаю, что не легче. Прости. У меня будто сердце из груди вынули…
Он отогнал воспоминание, в котором Ханг Лок именно это и проделал с каким-то злополучным вуо-тонским воином.
– …И повесили, живое, мне на шею. Когда ты падаешь, когда принимаешь удар, рану… – он провел пальцем по неглубокому порезу у нее на щеке, – мне все это приходится словно по обнаженному сердцу.
– Как романтично. И поэтично. А мне это каково, не знаешь? – Она покусала губу. – Мне приходится оберегать разом себя и тебя. Мало собственного бессилия и боли, я еще о твоем сердце должна думать. О том, что с ним делают мои неудачи.
Рук собрался ответить и прикусил язык. Ей сейчас если что и нужно было от него, так не слова.
Бьен смотрела на него, ждала возражений и, поняв, что не дождется, смягчилась.
– Я тоже за тебя тревожусь. А от того, что ты смотришь на меня, как на хрупкую игрушку, еще сильнее кажется, будто вот-вот сломаюсь.
– Ты же не хочешь услышать от меня, что не сломаешься?
– Нет, – с грустной улыбкой согласилась она. – Но хочу видеть это в твоих глазах – видеть, что ты в это веришь.
Он помедлил и протянул к ней руки.
Бьен, помедлив, шагнула к нему.
Они тысячу раз обнимались так за эти годы. Так, да не так.

27

Первый адмирал, какой бы дырявой задницей ни был, знал, как вести за собой солдат. На его месте многие командиры отступили бы на ночь на корабль, а не стали разбивать лагерь в стенах чужого города – почти наверняка враждебного, хоть и казавшегося пустым; ощетинившегося статуями чудовищ и заваленного черепами. Куда проще оборонять корабль на якоре, чем возведенные на городской площади баррикады. К кораблю так просто не подкрадешься. Его труднее взять в кольцо и перерезать команду. Гвенну и саму соблазняла мысль отойти на ночь на «Зарю». Но Джонон мыслил не одной ночью.
Что ни говори, их послали не на поиски обложенной черепами пирамиды, не ради того, чтобы пошарить вдоль берега и вернуться. Им предстояло путешествие вглубь суши, к горам на горизонте, поиски гнездовий кеттралов – если те за тысячи лет не вымерли. Нужно было натаскать яиц и вернуться с ними. А значит, Джонону и его людям придется много дней, а то и недель идти через неведомые земли. В первую же ночь установив лагерь на берегу, адмирал утверждал: «С каким бы вызовом мы здесь ни столкнулись, мы готовы его принять». И не менее важно, что труд, брошенный на сооружение баррикад – нужно было вытащить из домов кровати, столы и стулья, навалить их поперек улиц, зажечь по окружности факелы, расставить часовых и стрелков, – отвлек солдат от слухов, которые грозили чумой распространиться по всей команде.
Чудовища. Черепа. Болезнь. Жертвоприношения.
Неббарим.
Как ни странно, последнее откровение пугало меньше других. Киль говорил о неббарим как о чем-то реальном – реальном, словно мостовые городских улиц, словно небо над ними, как будто они прямо сейчас могут выступить в полном сиянии своей наготы из окрестных лесов с блистающими мечами в руках. И все равно Гвенне это казалось сказкой на ночь. Она помнила, как отец, сидя у камелька в хижине ее детства, рассказывал солдатские байки о легендарных воителях. Истории были разные, но в одном сходились: неббарим вдвоем или втроем удерживали перевал, ворота, мост против сотен и сотен кшештрим. Несмотря на множество ран – утыканные стрелами, порубленные мечами, обожженные пылающим маслом, – они продолжали бой, пока один, изредка двое не торжествовали победу или не гибли героями среди груд сраженных врагов.
Чушь собачья. Это она поняла позже. На войне так не бывает, хоть с неббарим, хоть с кем.
Горстка солдат – хорошо обученных и основательно вооруженных – может некоторое время удерживать подходящий рубеж обороны. Полдня. При большой удаче и отваге, если противник не слишком многочислен, – день. Никто не уцелеет, стоя посреди моста против целой армии. Один из друзей Гвенны попытался – и умер, насаженный на ургульские копья. А Быстрый Джак? Его прорыв через Пурпурные бани стал бы подвигом, достойным неббарим, только Джак так и не прорвался. Шагов двадцать сделал, прежде чем домбангцы изрубили его на куски. Ничего удивительного. Так и бывает, когда воюешь с превосходящими силами: никакой тебе славы, только кровь, страдания, поражение и смерть. Сказки о неббарим, которые она девчонкой слушала с круглыми глазами, всего лишь сказки.
С другой стороны, кто-то же выстроил этот город. Судя по его величине, «кто-то» исчислялся десятками тысяч. Прав был Киль или ошибался насчет обитавших на пирамиде бессмертных, а в домах жили настоящие люди, и, кстати, не так давно жили. От этой мысли – а не о мифических неббарим – Гвенна целый день то и дело оглядывалась через плечо и вслушивалась в шум ветра. Казалось бы, все пусто. Большая часть обитателей города наверняка пропала, но ведь не бывает, чтобы город совсем опустел. Всегда остаются старики, больные, малолетки – кому по молодости или дряхлости недостает сил покинуть дом, а иногда и встать с постели, не то что уйти, бросив все, что было. Но что сделалось с ними, когда остальные ушли?
В этой части загадка разрешилась к ночи.
Солнце едва окрасило кровью волны на западе, когда разведчики Джонона почти бегом вернулись к наваленной на скорую руку ограде – с угрюмыми лицами, с оружием наголо. Старший, Вессик, разослав подчиненных по назначенным на вечер постам, направился к большой палатке Джонона посреди лагеря. Гвенну в нее, разумеется, не допустили: на берегу не нашлось карцера, но она и здесь осталась пленницей под бдительным присмотром пары взбудораженных легионеров, державшихся неподалеку от адмиральской палатки, чтобы не медлить, если адмирал затребует ее к себе. Пока что Джонон ее не звал.
Когда Вессик откинул полотнище и тихо вошел в палатку, Гвенна закрыла глаза, разбираясь в тысячах ночных шумов (скребущий по шиферным крышам ветер, скрежет точильных камней, натужные шутки неумело храбрящихся солдат, стук ложек по стенкам котелков, треск хвороста в огне, шорох расстилаемых на холодной земле постелей) и выбрала среди них нужные голоса.
– …Кости, адмирал, – докладывал Вессик. – Должно быть, сотни скелетов, если не тысячи.
– Могила? – спросил Джонон.
– Без могилы, адмирал. Да и не скелеты, если подумать. Просто кости. Все у моста, будто их оттуда скидывали.
Так-так. Вессика посылали обследовать заросли вокруг пирамиды. Неизбежное дело, хоть и не радостное. Неудивительно, что легионер не в себе.
– Почему мы не увидели их с моста?
– Из-за деревьев, адмирал, из-за листвы. Мы только когда вниз спустились… – Он осекся, вспомнив, и не сразу продолжил. – Как будто тех, чьи это кости, порвали на куски.
– Давно?
– Не… могу сказать, адмирал.
– На костях осталось мясо? Кожа?
– Нет, адмирал. Чистые кости. Как будто давненько там лежат. И…
– Говори, солдат.
– На многих костях… следы, адмирал.
– Следы?
– Следы, вроде как от зубов. Как будто их глодали.
Гвенне представилось, как легионер осеняет сердце знаком аннурского солнца – защитой от темноты чужой ночи.
– Я подобрал зубы, адмирал, как вы велели, если мы что-то найдем. Задние зубы от десятка разных черепов.
Перестук – будто на стол высыпали игральные кости.
– Стерты, – заговорил, помолчав, Джонон. – Все истерты. Эти люди, уходя, убили своих стариков.
Вессик отозвался сдавленно, будто сдерживал рвоту:
– Не просто убили, адмирал. Скормили их… кому-то. Тем чудовищам.
– Или чудовища нашли и объели трупы, – ответил адмирал. – Без разницы.
– Что же это за народ? – изумился Вессик. – Перерезать собственных отцов и матерей!
– Мир – темное место, солдат. Нам выпало счастье жить в сиянии Аннура, но его свет достигает не всюду. За нашими границами обитают дикари, животные, немногим лучше псов. Они напоминают нас: руки, ноги, носы посреди лица – но ты ошибешься, если поверишь, что они такие же, как мы.
– Не поверю.
– Если тебя, Вессик, одолеют сомнения, зачем мы здесь, вспомни, как дикари, построившие этот город, скормили зверью своих стариков.
– Да, адмирал.
Среди долгого молчания что-то клацало, будто Джонон катал зубы в ладони. Потом он снова заговорил.
– Ты понимаешь, Вессик, что мы делаем здесь, на самом темном краю темного мира?
Легионер ответил с заминкой:
– Ищем птиц, адмирал? Тех, больших?
– Да, Вессик, и нет. Птицы – всего лишь средство.
– Средство?
– Орудие.
– Оружие, адмирал?
– Больше чем оружие. Светлее. Каждый из нас – факел. И ты, и я. Мы здесь, Вессик, чтобы нести свет.
– Что же нам делать, адмирал? Чтобы нести свет?
Гвенне представились сжатые челюсти Джонона, его устремленный на солдата твердый взгляд.
– Помнить, как надо жить, и никогда не поступаться этим знанием.
Легионер вышел из палатки потрясенным, но исполненным решимости. Он остановился перед упавшим дверным полотнищем, оглядывая лагерь. В его глазах отразились десятки костров, на которых готовили пищу. Да, они принесли в этот город свет, что правда, то правда, но какими маленькими выглядели огоньки перед наступающей со всех сторон темнотой; в сравнении с огромной холодной пропастью, которую Гвенна ощущала в себе. Вздрогнув, она плотнее завернулась в плащ.
Очень скоро из палатки показался Джонон.
– Шарп!
Ее охрана, чуть не натыкаясь друг на друга, бросилась поднимать Гвенну на ноги.
– Введите, – махнул им адмирал.
В палатке было почти пусто: складной походный стол, освещенный парой фонарей, с картой Киля, кувшином воды и деревянной чашкой. Койка в углу – надо думать, адмиральская, – была немногим мягче солдатских скаток. На стене висел флаг с аннурским солнцем. Стула не нашлось даже для Джонона. Гвенна остановилась у входа, адмирал же прошел к столу, налил воды в чашку, выпил и уставился на карту. Она не понимала, чего он от нее хочет, и сил гадать не было.
– Вы бывали в Домбанге, – наконец заговорил он, не поднимая глаз от карты.
– Да, – кивнула она.
– Да, адмирал, – рассеянно поправил он.
– Да, адмирал.
– Как размещены их силы?
Гвенна заморгала. Если она чего и ждала, так новых напоминаний о ее неудачах, а не опроса о данных разведки.
– Никак не размещены, адмирал. Город целиком окружен дельтой Ширван. Это огромное болото.
– Войско может сражаться и на болоте.
– Только не на этом. Если поставить там войска, половина людей не доживет до ночи, а вторая половина – до утра.
– Однако дельта занимает не всю Поясницу.
– Далеко не всю.
– Чем встретит город подступающую с севера через Поясницу армию?
– Они ее и не заметят, – покачала головой Гвенна. – Наверное, лесорубы, сплавляющие лес по течению, могли бы принести известие, но мы держим там части с приказом убивать таких лесорубов.
Джонон бросил на нее острый взгляд.
– Сколько легионов?
– По моим последним сведениям, всего один. Возможно, Адер…
– Извольте именовать ее императором, – угрюмо приказал он, – да воссияют дни ее жизни, или «ее сиянием», не то я велю вырвать вам язык.
– Возможно, ее сияние или кто-либо из ее командующих отвели и этот легион. Мне кажется, она махнула рукой на Домбанг – пусть живет как знает.
– После вашего поражения.
Гвенна молча кивнула.
– Итак, ничто – никакая военная сила – не отделяет этот континент от империи.
– Есть еще племена Поясницы.
– Бессловесные обезьяны, как мне докладывали, – пренебрежительно отмахнулся Джонон. – Горстка жалких голых тварей, а их оружие не стоит этого названия.
– Эти жалкие твари, – возразила Гвенна, – веками упорно сопротивлялись завоеванию. Анлатун потерял на Пояснице десять легионов.
– Меня не интересует история необдуманных военных предприятий Анлатуна. Племена Поясницы могут донимать армию булавочными уколами, но способны ли они ее остановить?
Гвенна присмотрелась к собеседнику.
– Вот куда, по-вашему, они ушли? – заговорила она, кивнув на стену палатки, за которой раскинулся пустой город. – Вы думаете, те, кто здесь жил, сейчас идут на Аннур?
– Да.
Этого она вообразить не смогла: целый город, целый народ бросил все, чем жил, чтобы пересечь полсвета…
– Почему на Аннур?
– Другого объяснения нет.
– Отсюда до империи сколько… две тысячи миль?
– Больше.
– Откуда им о нас узнать, не говоря уж о том, чтобы к нам отправиться? – покачала она головой.
– Не представляю, – признался Джонон; как видно, неведение стояло у него костью в горле. – Но в данный момент мы находимся на самой южной оконечности континента. На восток и на запад отсюда лежит океан. Остается север.
– Далековато на север отсюда до Поясницы.
– Центральные области Менкидока, если верить историку, отравлены и непригодны для жизни. Вспомните Соленго. Здесь, как и там, имели место человеческие жертвоприношения. Здесь, как и там, опустевшее селение и признаки габбья.
– Соленго не очень-то по пути к Аннуру.
– По пути – если идти морем. Флот мог остановиться там, чтобы пополнить запасы воды и провианта.
Ветер трепал стены палатки, норовил сорвать парусину с подпорок. Гвенна всегда недолюбливала палатки. Они обманчиво манили безопасностью – стены, крыша, уютный огонек светильника внутри, – но нож или коготь мог одним взмахом порвать эти стены. А еще хуже, изнутри ничего не видно. Она всегда предпочитала раскатанную на земле постель. Так холодно и мокро, зато чувствуешь себя тем, кто ты есть, – не хозяином фальшивых палат, а голым созданием среди других таких же.
Порыв ветра откинул дверной клапан, и до нее донесся обрывок ругательства – с северной стороны лагеря.
Гвенна обернулась, замерла.
– Что? – прищурился на нее Джонон.
– Что-то. – Она указала подбородком. – Там что-то происходит.
В кои-то веки адмирал не стал с ней спорить. Он просто взялся за рукоять меча, в три шага пересек палатку и скрылся в темноте. Гвенна вышла за ним. Ее руки до боли тосковали по клинкам.
В лагере пахло смятением и тревогой. Недоевшие ужина солдаты, проливая похлебку, вскакивали на ноги, хватались за оружие. Крики приблизились, из ветра и темноты проступили голоса.
– Ах ты, маленькая дрянь!..
– Держи! Держи!
– Палец! Палец мой, чтоб тебя!
В холодном ветре густо запахло кровью.
Из-за недалекого костра вывалилась кучка легионеров. Один, Лури, прижимал к груди окровавленную руку, остальные волокли полуголое существо – грязное, в вонючих лохмотьях, со свалявшимися волосами. Отблеск костра осветил его измазанные в крови зубы, блестящие перепуганные глаза – зверек упирался и визгливо взрыкивал.
Когда солдаты приблизились, Гвенна рассмотрела пленника.
«Пленницу», – поправилась она.
Никакой не зверь, а девчонка лет восьми-девяти, по росту судя.
Пока Гвенна щурилась на нее, та сплюнула кровью – кровью и еще чем-то. Изжеванный комок прокатился к огню. Палец. Вернее, полпальца. Надо понимать, Лури. Тот, от ярости забыв о боли, надвигался на дергающегося в руках солдат ребенка с поднятым мечом.
– Отставить! – прорезал ночь голос Джонона.
Легионер обернулся.
– Дикарское отродье откусило мне палец, адмирал. Начисто!
– Ступайте к лекарю. В незнакомых местах даже легкая рана может обернуться заражением.
Солдат, как видно, хотел возразить, но, взглянув в лицо Джонону, благоразумно передумал. И, смердя болью и злобой, потопал в лагерь.
Девчонка все это время не переставала отбиваться. Солдаты держали ее за запястья – по одному на каждую руку, – но это не мешало ей дергаться всем телом, лягаться им в лицо босыми ногами и так корчиться, что чудилось, будто плечи у нее вот-вот выскочат из суставов. Ростом она была в половину взрослого мужчины, но дралась с невероятной для такой хлипкой фигурки силой и с такой яростью, что, пожалуй, могла бы и вырваться. Только когда Джонон подошел и приставил ей к шее острие меча, девочка мгновенно затихла и только дрожала, не сводя круглых глаз с блестящей стальной полосы.
– Свяжите ей руки, – приказал Джонон.
Запястья у нее были болезненно-тонкими – прутики костей, обернутых кожей. И по лицу видно было, что она истощена, едва не умирает с голоду. Острые скулы грозили прорваться наружу, губы высохли и потрескались. Казалось чудом, что она держится на ногах, не то чтобы отбиваться от трех здоровенных аннурцев, но Гвенна знала, какую силу придает паника, а девчонка явно перепугалась насмерть.
Она пыталась скрыть страх – когда веревки врезались ей в кожу, оскалила зубы и с открытым вызовом уставилась в лицо Джонону. Неплохая игра для девятилетки, но все же только игра. От нее несло ужасом.
– Где вы ее нашли? – спросил адмирал.
– Это она нас нашла, – отозвался один из солдат. – Хотела стянуть пайковую солонину. Прямо с огня стащила. И с ней еще какая-то тварь была.
– Что за тварь?
– Мы толком не разглядели. Может, мартышка. Зубастая.
– Убили?
– Нет, – склонил голову солдат. – Удрала, адмирал. Такая юркая…
– Это было в северной четверти лагеря?
– Да, адмирал.
Джонон кивнул:
– Часовых на том краю не сменять до восхода. Их пайки отдать девочке. Не хотелось бы, чтобы она умерла с голоду, пока я не выжму из нее сведений.
– Сведения, адмирал, если и будут, так не по-нашему. Она, как мы ее сцапали, болботала какую-то невнятицу. Будто пара ворон подрались над дохлой псиной.
– А чего вы ждали от ребенка, выросшего в тысячах миль от света империи? – холодно возразил адмирал.
– Конечно, адмирал. Это я так сказал, адмирал. Кто-нибудь в ее болботании да разберется.
Джонон кивнул, еще раз внимательно осмотрел девочку и, поджав губы, невесело улыбнулся Гвенне.
– Думается, я знаю подходящего человека.
Гвенна при виде его улыбки ощутила в себе новый ужас.
– Я не… я с детьми не умею, – затрясла она головой.
– Насколько я могу судить, – ответил адмирал, – вы ничего не умеете. Вы потеряли птицу, бросили своих людей и допустили подрыв моих солдат. Вы не годитесь в кеттрал. Возможно, нянька из вас получится лучше.
Он поплевал на ладонь и грубо протер ею лицо ребенка. Тогда стало видно, что кожа под грязью – светлая.
– Цвет лица у вас одинаковый, – отметил адмирал. – Занимайся вы своим делом: браком, домом и деторождением, она могла быть вашей дочерью.
– Она же… – Гвенна все еще пыталась отговориться. – У нас впереди переход через горы. Она будет нас задерживать. Лучше до возвращения оставить ее на корабле.
Ее не пугали сила и свирепость маленькой пленницы. Наверняка девчонка и ей попытается откусить палец или выцарапать глаза, но тут она справится и без мечей. Ее ужасало то, что скрывалось под этим бессильным и яростным отпором – страх, смятение, растерянность. Это было уж слишком. Гвенна день за днем едва справлялась с собственными страхами. На… на ребенка у нее не осталось сил.
– В этой голове, – Джонон нежалеючи постучал девочку по виску, – скрываются необходимые мне сведения. Необходимые империи. Если бы можно было расколоть ей череп молотком и извлечь содержимое, я бы так и сделал. К сожалению, так ум вскрыть невозможно. Чтобы ее сломать, уйдут недели, если не месяцы. И это после того, как мы выучим ее язык. Я не стану терять драгоценного времени только потому, что вам нет дела до приказаний вашего императора и блага своего народа.
– А если она попробует сбежать?
Улыбка у Джонона вышла зубастой.
– Ей будет трудно бежать, если сковать ваши лодыжки вместе.
– А если откажется говорить?
– Если приемная мать из вас выйдет не лучше, чем воительница, – ответил адмирал, – и к возвращению на «Зарю» она не расскажет ничего полезного, попробуем другие методы.
– Какие методы?
– Те, что предполагают кровь и вопли.

28

– Гвенна. – Гвенна коснулась пальцем своей груди. – Гвенна. Гвенна.
Она протянула палец к девочке. Та попыталась его откусить.
Гвенна дала ей затрещину. Девчонка в ответ оскалила зубы, зарычала и отступила, натянув связавшую их цепь. Не такую уж длинную.
Вчера ночью кузнец Джонона заклепал ей на лодыжке кольцо, прицепил к нему цепь и закрепил другой конец на кольце поменьше, вокруг щиколотки девочки. Растянув цепь во всю длину, можно было отойти друг от друга на два шага. Как раз чтобы помочиться, не забрызгав друг друга. И чтобы спать на разных постелях, будь у девчонки постель и сумей Гвенна уснуть.
Она провела ночь без сна, слушая дыхание дикарки, биение ее сердца и испуганные, негодующие вскрики сквозь сон. Для такой малявки она занимала уйму места – лягалась, раскидывалась, будто и во сне дралась или бежала, а потом заскулила, свернулась в комочек, прячась от проникшего в сновидение чудовища. Вглядевшись в чумазое детское лицо, Гвенна безнадежно выругалась.
Делить камеру с Бхума Дхаром тоже было плохо, но их хоть не связывала цепь.
«Нет, – подумала она, водя пальцем по холодным звеньям, – не в цепи дело».
Бхума Дхар был взрослый, боевой капитан, он вполне мог встать вровень с выпавшей ему судьбой. Может, он бы и предпочел делить долгие темные недели с более разговорчивой сокамерницей, не затерявшейся в лабиринте собственных страданий, но он в ней не нуждался. Когда Гвенна престала разговаривать, он сделал несколько заходов, попытался о чем-то спрашивать, а потом отступился, ушел в сон и молитвы, оставив ее догнивать. Ей того и было надо.
Но теперь Дхара вернули в карцер, а она осталась здесь, на чужой земле, на одной цепи с треклятой девчонкой. Гвенна пыталась не замечать ребенка, как со временем перестала замечать Дхара, полночи уговаривала себя выбросить ее из головы. Но девочка – совсем не то что Дхар. Ее растерянность, ужас и полное одиночество били в глаза, и потому после восхода солнца Гвенна попробовала завязать разговор.
– Меня зовут Гвенна. – Она снова ткнула в себя пальцем. – Гвенна.
Девочка не поворачивалась: лежала, подтянув коленки к груди и крепко обхватив их руками, прятала лицо. И плакала. Плакала беззвучно, не вздрагивая, но Гвенна чуяла слезы.
– Меня зовут Гвенна, – снова сказала она. – Гвенна Шарп.
Она сама не знала, почему ее преследовало жестокое чувство, будто она говорит неправду.

* * *

Лагерь оживал до рассвета. Люди принимались за извечные солдатские дела: оправлялись, если рядом была вода – мылись, проверяли оружие; запихивали в себя утренний паек, холодную соленую треску, и запивали водой. Шутники юморили, ворчуны брюзжали, кое-кто помалкивал, уставившись себе в чашку или украдкой поглядывая на горизонт, над которым обломками зубов торчали обещанные Килем горы.
С восходом солнца выходили на марш. Первые два дня двигались по широкому проселку между полями. Их разрезали на ровные участки каменные стены, но не паханные по меньшей мере год поля уже начали зарастать сорняком. И попадавшиеся каменные домики были так же пусты, как городские дома. Разведчики, посланные Джононом их осматривать, доложили, что обитатели оставили на месте громоздкие вещи – стулья, столы, чугунные горшки – и забрали все, что можно унести на себе: одеяла, ножи, небольшие инструменты.
Крыса (Гвенна решила звать девчонку Крысой, потому что та была такой же маленькой и злобной и еще потому, что никого, кроме крыс, в том городе не осталось) сверкала на хижины глазами в немой ярости, словно обитатели этих домиков предали ее лично.
К середине первого дня Гвенна опять попробовала завести разговор – указала на поля и на город позади.
– Ушли, – сказала она. – Люди ушли.
Девочка и смотреть на нее не желала.
Утром третьего дня они подобрались к невысоким безлесным холмам. Еще несколько миль дорога петляла между валунами, протягивалась по каменистым уступам, постепенно превращаясь в тропу, а там и вовсе затерялась. И здесь на серо-зеленых склонах виднелись редкие хижины, но приземистые, без окон – скорее укрытия от заставшей в пути непогоды, чем настоящее жилье.
Джонон установил на каждый день точное расстояние – миль тридцать, если Гвенна не ошибалась. У нее дрожали ноги, плечи ныли от тяжести вещмешка, спину после ночи на холодной земле стягивало узлами, которые никак не желали распускаться. При всем при том переход давался ей легче всего. На марше не приходилось думать, не приходилось надеяться, даже верить в цель впереди не требовалось. Легче всего не думать и не надеяться, просто переставлять стертые в кровь ноги, одну за другой, пока не прикажут остановиться.
Она бы так и шагала день за днем, проваливаясь по ночам в забытье, если бы не Крыса.
Вопреки вероятности, девочка умудрялась поспевать за Гвенной. В ее маленьком теле крылась пугающая, почти противоестественная выносливость. Но на все попытки заговорить с ней Крыса отворачивалась и отступала на всю длину цепи.
– Джонон будет тебя мучить, – втолковывала ей Гвенна.
Кончался четвертый день пути, и она давно отказалась от попыток обучить девочку простейшим фразам. Гвенна бы и вовсе забросила это дело, но ей тошно было представить девочку пристегнутой к лекарскому столу и Джонона, пытающегося вырезать или выжечь из нее правду. И потому она не оставляла попыток.
– Тебя мучить, – повторила она, тыча в девчонку пальцем. – Он тебя отымеет на хрен.
Крыса смотрела на безлюдные холмы.
– Она не понимает.
Гвенна обернулась. Историк беззвучно подошел к ней сзади. Он, хоть и был весь изломан, двигался легко, почти бесшумно ступал по неровной земле.
– Хоть бы хны, дерись оно все конем, – устало отозвалась она. – Можете сами попробовать.
– В данном случае Джонон прав, – помотал головой Киль. – Девочка скорее поверит вам.
– Потому что я женщина? – устало огрызнулась Гвенна. – Потому что по возрасту гожусь ей в матери? Так я ей не мать!
– Потому что вы заслуживаете доверия, – ответил историк.
И прежде чем она нашлась с ответом, ушел в голову колонны, оставив ее скованной с девчонкой и одновременно одинокой.
Ближе к вечеру кто-то из солдат подстрелил оленя, и на привале Паттик принес Гвенне с Крысой мяса.
– Вот, – неловко сказал он, протягивая еще шипящий с огня кусок на палочке.
– Спасибо, – кивнула Гвенна.
Легионер еще постоял, будто хотел что-то сказать, потом резко отвернулся и ушел к своему костру. Гвенна смотрела ему вслед. Трудно было поверить, что это он пошел за ней на вражеский корабль – считаные месяцы назад.
Она все еще смотрела вслед Паттику, когда Крыса бросилась на нее с ножом.
Гвенна понятия не имела, где эта дрянь стянула нож, да и не важно это было. Крыса стремительно, бесшумнее тени, подскочила к ней и рубанула.
Спас Гвенну Блоха. Конечно, не он сам – до него были тысячи и тысячи миль, он готовил кадетов на Островах, и не подозревая о скованной с маленькой дикаркой Гвенне в самой заднице Менкидока. Но кадетские годы Гвенны он занимался с ними ножевым боем, и занимался серьезно. Его бесконечные упражнения невозможно было забыть: бой одним ножом, двумя ножами, на суше и в воде, против одного противника, двух, трех, против собак, против врага в пластинчатом доспехе, в кольчуге, без брони; работа с обоюдоострым кинжалом, стилетом, мясницким ножом и, да, вовсе без ножа, голыми руками против вооруженного. Она не задумываясь отбила удар, перехватила запястье, вывернула «вот так», и нож брякнул о землю. Четверть мгновения, и все. Крыса смотрела на нее, оскалив зубы, со слезами на глазах.
– Ты это брось, – сказала Гвенна, подбирая нож.
Девчонка явно готовилась к смерти. В девять лет отшагивает по тридцать миль в день прикованной к какой-то незнакомой стерве, еще и не сдается.
Гвенна тихо выругалась.
– Ладно. Попробуй еще раз.
Она бросила нож к ногам Крысы. Та вылупила на него глаза. Гвенна чуяла ее злость, голод, неуверенность.
– Давай, – подсказала она, показав рукой. – Попадешь в меня – твоя взяла.
Крыса была проворна, очень проворна. Ребенок не имеет права быть таким быстрым. Но ее не гонял с малых лет Блоха.
Она с силой ударила снизу. Гвенна увернулась, рубанула ее по локтю, выбила нож.
– Еще раз, – велела она, бросив нож девочке.
На этот раз Крыса не колебалась.
Она нападала снова, и снова, и снова. Гвенна ее обезоруживала. Это были не учения. Никакая не игра. Крыса делала все, что могла: целила в грудь, в лицо, в горло, всеми силами пыталась покалечить или убить. Один пропущенный удар, неточный перехват, и девчонка своего добьется, проделает в шкуре основательную дыру. В памяти Гвенны в тысячный раз всплыли слова императора – про умные ставки, выигрышные ставки и ошибку игрока. Глупее ставки, чем эта, и быть не могло – она ничего не выигрывала, а потерять рисковала жизнь, – но Гвенна поняла, что ей плевать. Броски Крысы отгоняли от нее – пусть на мгновения – все остальное: сомнения, отчаяние, вгрызавшийся в самое нутро миллионнозубый ужас. Весь мир для нее сузился до этого стремительного острия. Гвенна словно вернулась на Острова – в ритм атак и отражений, в охватывающее мышцы тепло, в готовность…
– Смотри, – сказала она, в который раз выхватив нож.
На сей раз она не стала его возвращать, а подняла над головой, повернув острием книзу, в самой простой угрожающей стойке.
– Ты хоть и быстрая, а хитрости тебе еще поучиться.
Сделав обманный выпад ножом, она другой рукой хлопнула девочку по щеке.
Крыса, перекосившись от ярости, отпрянула.
– Смотри, – велела Гвенна. – Чтобы обмануть, не нужны слова.
Она чуть подалась вправо, двинула правой рукой, а когда Крыса приготовилась защищаться, без особой нежности стукнула ее в висок рукоятью.
– Для защиты надо видеть разом три вещи. Нож… – Она указала на облитый огнем клинок. – Руку… и тело.
Гвенна ткнула себя в середину груди.
– Все это умеет лгать. Нож может смотреть вниз, а рука, – она мгновенным движением перевернула клинок, – тебя обманет. Или нож с рукой уведут в одну сторону… – Гвенна протянула руку. – …А тело прорвется с другой. Каждое из трех может солгать, и даже два сразу, но если ты научишься видеть одновременно руку, тело и нож… ты увидишь правду. А если нападаешь ты… научись эту правду скрывать. Давай еще раз, – велела она, возвращая нож.
Но Крыса не стала нападать. Она присела, из-за спутанных волос заглядывая Гвенне в лицо. Потом перевела взгляд на оружие.
– Нож, – сказала она.
– Понимаешь, не так важен нож, как… – Гвенна осеклась. – Шаэль меня побери! Да, это нож.
Вот тебе и «здравствуй, меня зовут…».
– Рука. – Крыса подняла руку.
Гвенна кивнула.
– Тело. – Девочка ткнула себя в грудь.
– Твое тело, – согласилась Гвенна.
– Нож. – Девочка нацелила его в грудь Гвенне. – Тело Гвенна.
Губы у Гвенны до боли растянулись в ухмылке.
– Верно, паршивка ты маленькая. Попади ножом в тело Гвенны.
И девчонка снова бросилась на нее.

* * *

Занятия с девочкой, не говоря уж об изнурительных переходах, совсем вытеснили у Гвенны из головы слова захватившего ребенка солдата: «С ней была какая-то тварь. Может, мартышка. Зубастая».
А на пятый день в густом перелеске та Кентова тварь бросилась на них.
Паттик приотстал от своих, чтобы подкинуть Гвенне с Крысой малость вяленого мяса. Он подходил каждый день, иногда дважды. Для виду проверял цепь и кандалы, как бы, мол, пленницы не затеяли побег, – но явно больше думал, как бы подкормить Крысу (от девчонки одни кости остались), да и Гвенну, если на то пошло. Ее забавлял легионер, кудахчущий над ними, как родная мать, однако Крыса его пока что убить не пыталась, а это кое о чем говорило, да и отказываться от лишнего куска для девочки Гвенна не собиралась.
Молодой солдат, закончив беглый осмотр оков, как раз выпрямлялся, и вдруг дернулся с придушенным вскриком.
Гвенна решила сперва, что его подстрелили.
Тело отозвалось само – она выбросила вперед руку, свалив солдата на землю, другой оттолкнула Крысу за спину, насколько позволяла цепь. Девчонка зашипела и дернулась обратно, но Гвенна и после двух месяцев безделья была много сильнее. Не то чтобы она успела обдумать свои действия после того, как все прижмутся к земле. До ближайшего укрытия – большого трухлявого бревна – оставалось несколько шагов.
«Надо было прорываться к нему, – опалила ее дикая мысль. – Опять ты все запорола, сука тупая».
– Дерьмо, – выдавил Паттик.
– Куда тебя ранило?
– Нет. – Он помотал головой и стер вонючую грязь с лица. – Вот, дерьмо.
Опешившая Гвенна открыла рот для ответа, и тут ее саму ударило в лицо так, что голова запрокинулась. Запах долетел чуть позже – тухлый запах, а там сквозь зубы к языку пробился и вкус. Она подавилась, сплюнула, снова подавилась, захлебываясь рвотой, заставила себя встать и всмотрелась в чащу деревьев.
Долго искать не пришлось.
Шагах в десяти от них, высоко на дереве скорчилось… нечто.
Величиной с медвежонка, в серой шерсти, остроухое, с почти человеческими руками. Можно сказать, милая зверушка, большеглазая и пушистая, – если бы не зубы. Не меньше десятка блестящих, острых как стилеты зубов длиной с ее большой палец, как будто их взяли от другого, большого зверя, а может, от акулы или барракуды – хищного создания, привыкшего рвать добычу.
У нее на глазах тварь запустила руку себе под зад, нагадила на ладонь и запустила в полет новый снаряд, только на этот раз Гвенна успела увернуться.
Кое-кто из солдат поспешил взять врага на прицел. Крыса с пронзительным визгом кинулась на ближайшего арбалетчика и упала, запнувшись о цепь.
– Убить, – приказал Джонон.
Разом зазвенели три тетивы, но тварь оказалась проворной, слишком проворной. Она двигалась словно во сне, где не действуют законы природы. Две стрелы проплыли мимо ее насеста. Третью она перехватила в воздухе, переломила пополам и швырнула вниз. И оскалилась на солдат.
– Ютака! – выкрикнула Крыса, взмахнув рукой, будто бросила что-то.
Тварь выпучила на нее огромные глаза, щелкнула зубами и, не успел никто сделать нового выстрела, скрылась в тени за деревьями, ловко перелетая с ветки на ветку.
Пока Гвенна выпутывала себя и Крысу из цепи, над ними навис Джонон. Он злобно взглянул на девочку:
– Что это за тварь?
Крыса, вскочив, показала зубы, словно человеческого в ней было не больше, чем в той лесной твари.
Джонон ухватил ее за волосы, потянул, вынудив подняться на цыпочки.
– Что это было?
– Она вас не понимает, – сказала Гвенна.
Адмирал не сводил глаз с пленницы.
– Что надо, поймет. Ятрага? Так ты ее назвала? Что такое «ятрага»?
Крыса зарычала по-звериному. Джонон подтянул ее еще выше – Гвенна испугалась, не вырвал бы волосы. И тут подоспел Киль.
– Это была габбья, – преспокойно заявил историк.
Джонон застыл на миг, потом, отбросив Крысу, как вонючую тряпку, повернулся к Килю.
– Откуда вы знаете?
– В их организме всегда есть та или иная неправильность. Что-то, что никак не могло возникнуть само собой.
– Габбья… – задумчиво протянул Джонон, вглядываясь сквозь деревья.
– А точнее, авеша, – добавил Киль. – По крайней мере, точно соответствует их описаниям.
От адмирала повеяло недоверием.
– Мифическое существо, пожирающее своих детенышей?
– Собственно, большинство мифов на чем-то основано.
– А зачем ему понадобилась эта девочка?
– Не знаю.
– Извольте выяснить, – обрушился Джонон на Гвенну, – что это такое, что она о нем знает и чего оно хотело. И что означает это слово.
Гвенна открыла рот – сказать, что это смешно, что она едва-едва завязала с девочкой хоть какое-то общение, что Крыса то и дело пытается ее убить и, даже говори они на одном языке, едва ли выложила бы ей свои секреты. И тут краем глаза заметила, как напружинилась девчонка, явно собираясь кинуться на адмирала.
– Есть, адмирал, – отозвалась Гвенна, ухватив Крысу за плечо и прижав, чтоб не дергалась. – Поспешу исполнить, адмирал.
Ничегошеньки она не узнала об этой авеше, но к тому времени, как они вышли к предгорьям, кое-чего добилась. За эти дни девочка более или менее освоила с десяток приемов нападения, а также несколько слов: да, нет, я, ты, бить, ссать, кровь, дерьмо, на хрен и, как ни странно, солнце, луна и дождь. Называть свое настоящее имя она упрямо отказывалась – хотя Гвенна видела, что вопрос ей понятен, – однако отзывалась на кличку Крыса и знала по именам Киля, Паттика, который каждый вечер приносил поесть, и еще нескольких легионеров. Для тонких рассуждений маловато.
– Крыса, не оттопыривай локоть, – внушала ей Гвенна на вечерней тренировке; она показала и повторила: – Локоть.
– На хрен, – просияла девочка. – Гвенна на хрен!
– Вот ты-то и охренеешь, когда получишь по отставленному локтю.
– Нет.
– Да, – настаивала Гвенна.
– Нет.
Крыса замахнулась ножом – Гвенна ушла от удара разворотом, сбила девчонку, подставив ногу, и хорошенько добавила коленом в спину.
– Дерьмо, – сказала Крыса. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо. На хрен, дерьмо. Луна.
Кажется, она неточно понимала значение некоторых слов.
– И держись прямо, – наставляла Гвенна, вздергивая ученицу на ноги. – Не горбись. Выноси вперед нож, а не нос.
Крыса, прищурившись, поправила стойку. Это началось недавно. Сперва девчонка то и дело норовила ее зарезать – дикая тварь, способная только убивать. Она и теперь, неделю спустя, как будто не прочь была убить Гвенну, однако научилась терпению. Когда ей преподавали очередной урок, она опускала нож и слушала. И почти оставила попытки перерезать Гвенне горло, пока та спала, ела или мочилась. Почти.
– Луна, – воспользовалась случаем Гвенна, – там, наверху.
Она указала на светлую монетку, зависшую над вершинами на севере.
Крыса сверкнула глазами:
– На хрен луна.
– Да, – согласилась Гвенна. – Кеттрал так же к ней относятся. В безлунные ночи легче подкрадываться к людям.
– Людям, – нахмурив брови, повторила Крыса.
– Люди. – Гвенна широко повела рукой, охватив себя, Крысу, лагерные костры, у которых устраивались на ночлег легионеры. – Люди. Люди. Люди. Все они – люди.
– Люди, – пробормотала девочка.
Гвенне почудилась в ее голосе новая нотка, которой она прежде не замечала. Девочка оглянулась на оставшиеся позади пустые земли.
– Люди, – повторила она чуть слышным шепотом. – Нет люди.
– Нет людей, – глубоко вздохнула Гвенна и, помолчав, добавила: – Куда ушли?
На лице Крысы смятение боролось с горем и гневом.
– Твои люди, – добивалась Гвенна. – Крыса люди?
Она протянула пустую ладонь, покачала головой.
– Где?
– На хрен люди.
Лицо девочки застыло. Она кинулась на Гвенну, начисто позабыв все, чему выучилась за последнюю неделю. Гвенна выбила нож, поймала ее за плечи, удерживая так, чтобы не достали мелькающие в воздухе кулачки.
– На хрен! – визжала Крыса. – Люди на хрен. На хрен! На хрен! На хрен Гвенна Шарп!
– Да, – пробормотала Гвенна, прижимая девочку к себе. – Тут ты, детка, права. На хрен люди и на хрен Гвенна Шарп.

* * *

– Вы учите девочку обращаться с ножом.
Джонон смотрел на нее через стол в своей палатке. Это был не вопрос. Удивительно, что ему раньше не донесли.
– Иначе она не соглашалась говорить, – кивнула Гвенна.
– И что же она сказала?
Он перевел глаза на Крысу: та разглядывала адмирала сквозь упавшие на лицо пряди, сжимала и разжимала кулаки, словно пальцы скучали по рукояти маленького ножа.
– Что ее народ ушел.
– Не пытайтесь меня насмешить.
– Я не шучу, адмирал. Прошла всего неделя. Ей еще не хватает слов, но она учится.
– Согласно донесению Чента и Вессика, она учится резать людей кинжалом. Вы, по своей дурости, снова и снова подвергаете опасности моих людей и экспедицию.
– Опасность – это девятилетняя девчонка в цепях?
Гвенна удивилась, расслышав в своем голосе презрение. Давно она никого, кроме себя, не презирала.
– Девчонка с ножом может перерезать горло не хуже аннурского солдата.
– Горло она пытается перерезать мне.
– А вы не думали, какой ущерб понесет экспедиция, если ей это удастся? Вас отправила сюда сама император, да воссияют дни ее жизни. Отправила потому, что, несмотря на ваши многочисленные, бьющие в глаза недостатки, только вы имеете опыт в обращении с необходимыми нам птицами.
– В книгах у Киля…
– Книги есть книги. История. Они тысячи лет как устарели. Вы имели дело с этими птицами, кормили их, изучали их, летали на них. Ваши познания еще могут оказаться важными, решающими. Вам больше не летать, но ваши соратники, ваше крыло – те, кого вы не добили, – в случае нашего успеха выиграют. Если мы добудем яйца, они со временем, возможно, получат птицу. Но вы о них не думаете. Вы считаете себя вправе распоряжаться своей жизнью, выбросить ее на ветер, разыгрывая опасную игру с этой вонючей зверушкой. – Он разглядывал ее глубокими зелеными глазами. – Поражаюсь вашей самовлюбленности. Вот что погубило ваших людей. Ваша самовлюбленность.
И снова она увидела: бросающийся в огонь Быстрый Джак; Быстрый Джак, сражающийся, кажется, со всем Домбангом разом; Быстрый Джак падает подрубленным деревом поперек тропы. Талал кричит ей: «Уходи! Уходи!» Талал гибнет, и всего его – его твердости, его смеха – как не бывало. Она вглядывалась в воспоминания, и стыд снова расцветал в ней больным, гнилым цветком. На день или два она сумела оттеснить сомнения на край сознания, а теперь они опять подступили вплотную. Нахлынул страх. Безымянный, беспричинный, неодолимый страх – яюша – разъедал кишки кислотой. Мир показался невероятно далеким, ушедшим без возврата.
– На хрен адмирал.
Гвенна сбилась, осмысливая слова и направление, откуда они прозвучали.
– На хрен. На хрен адмирал.
Крыса. Сверкает глазами, мотает головой, тычет в Джонона тощим пальчиком.
– Вот это – свет империи, – Джонон, кривя губы, вглядывался в лицо Гвенны, – зажженный вами в сердце дикарки?
– Она учится, – повторила Гвенна. – Каждый день запоминает новые слова.
От адмирала несло брезгливостью, но он пока молчал, разглядывая их обеих.
– Извольте сдать нож, – сказал он наконец. – Пока не удостоверюсь, что вы совершенно бесполезны, я не допущу вашей смерти.
Гвенна, как во сне, вытянула из-за пояса нож и передала адмиралу.
– А теперь ступайте. – Джонон отвернулся.
Ночь выдалась холодной. Наточенный на ледниках ветер с вершин резал кожу. Гвенна чувствовала себя убитым солдатами оленем – выпотрошенной, пустой.
Крыса подергала связавшую их цепь. Гвенна обернулась.
– Нет нож. – Крыса внимательно смотрела на нее. – Тело. Рука.
Она взяла Гвенну за запястье, сделала движение, словно выкручивала.
– Тело. – Девочка всем телом бросилась на Гвенну, неловко обхватила за пояс. – Рука.
Она вбила костлявые кулачки ей в почки и колотила, повторяя с каждым ударом:
– Рука. Рука. Рука.
Гвенна вывернулась, не успев осмыслить движения, перехватила тощую ручонку, заломила за спину.
– Да. – Крыса, вывернув шею, смотрела на нее, глаза налились лунным светом. – Да.
– Хочешь учиться рукопашному бою?
– Рукопашному… – повторила девочка. – Да.
– Не умеешь ты вовремя остановиться, детка, – покачала головой Гвенна.
– Нет остановиться, – с яростным напором твердила Крыса. – Рукопашному. На хрен остановиться.

* * *

За время пути до предгорий Крыса более или менее освоила с десяток перехватов руки. Гвенна начала с самых основ – удержание, уклонение, обход защиты, – но короткие детские ноги и легкий вес не позволяли девочке сдерживать противника своим телом. Удачнее получилось с перехватом запястий, пусть даже они были сложнее и не так опасны, как удушающий захват. В схватке Крыса бормотала себе под нос – когда по-аннурски, когда по-своему, снова и снова повторяла одни и те же яростные звуки и выкручивала Гвенне запястье, угрожая переломом. Она хотела учиться каждый вечер, сколько бы миль они ни покрыли, какое бы изнеможение ни читала в ее глазах Гвенна, какой бы усталостью ни пахли ее кожа и космы. Так или иначе, это был способ согреться – а ночи в горах по мере подъема из прохладных превращались в холодные, – и еще это был способ не думать и не чувствовать, поэтому Гвенна не останавливала девочку. Иногда занятие, бесконечная отработка какой-нибудь стойки, затягивалось до второй смены часовых.
Однажды Крыса заснула посреди броска: потянулась к правой руке Гвенны и в тысячный раз попалась на перехват, когда Гвенна, развернув ее к себе спиной, прижимала к груди и удерживала локтем за шею. Когда девочка обмякла, Гвенна решила сперва, что слишком сильно ее придушила, и только потом разобрала, что это не обморок, а сон. Крыса похрапывала, уронив голову ей на сгиб руки. Гвенна, вытянув шею, заглянула ей в лицо: рот приоткрыт, губы беззвучно шепчут слова. Сейчас, освещенная бледной луной, девочка выглядела еще младше своих лет. Маленькие руки, только что пытавшиеся оторвать большую руку Гвенны, теперь обхватили ее и тянули на себя, как одеяло. Гвенна легла, откинулась затылком на каменистую землю, вслушалась в детское дыхание, уставилась в звездное небо.
– Я не смогу о тебе позаботиться, – пробормотала она.
Холод мира просачивался ей в спину. Дыхание Крысы застывало в ночном воздухе крошечными облачками.
– Я не сумею тебя защитить.
Девочка перевернулась во сне – цепь тихо звякнула. Крыса спрятала лицо на груди у Гвенны.
– Дерьмо, – бросила Гвенна в звездную пустоту. – Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. На хрен. Дерьмо. Луна.

29

Рук разглядывал Талала через отведенную им троим каморку. Огонек единственного светильника облизывал теплый ночной воздух. Рук прикидывал, сможет ли убить этого человека, если дело обернется плохо. И должен был признать, что почти наверняка не сможет. Даже с чугунным шаром на цепи кеттрал явно входил в число самых смертоносных людей из знакомых Рука. На тренировках он старался не выдавать в полной мере своей силы и скорости, но приобретенный когда-то в дельте опыт борьбы подсказывал, что с этим воином лучше не сходиться в рукопашной. К тому же Руку он по-настоящему нравился. Талал не походил на бессердечного убийцу, как назвал его Рук в разговоре с Бьен. Он был тихим, вдумчивым, твердым – лучше союзника для побега не сыщешь.
Если он, конечно, союзник. Что им сейчас и предстояло выяснить.
– А что, – как бы невзначай спросила Бьен, – кеттрал и правда не используют личей?
Рук не ожидал от нее такой искусной игры. Жрецам Эйры нечасто приходилось лгать и лицемерить, хотя… Бьен ведь была не простая жрица. Понятно, как она выучилась разыгрывать невинность. Рук задумался, сколько раз она, скрывая свою тайну, лгала ему на прогулках по Домбангу, среди рыночной толкотни, сплетаясь с ним в постели…
Талал, не отрываясь от похлебки, кивнул.
– Один из сотни мифов. – Он сдул парок с ложки, попробовал, поморщился. – Еще я слышал, будто мы умеем дышать под водой и летать.
Ответ прозвучал равнодушно и даже скучливо, но желтоватое свечение тепла от его лица на несколько мгновений потемнело до оранжевого. Правда, это ничего не доказывало. Тело нагревается по сотне причин. Мог разгорячиться от вранья… а мог от похлебки.
– А все-таки, – заметила Бьен, – стражники каждое утро приносят тебе… как там это называется?
– Адаманф.
– Верно, – кивнула она. – Адаманф. Охрана очень беспокоится.
Отправив в рот еще ложку, кеттрал кивнул:
– Это от гордости.
– От гордости? – неподдельно удивилась Бьен.
– Пурпурные бани, – кивнул Талал, – были одним из двух главных войсковых расположений в городе. В казармах размещалось несколько тысяч человек, и почти половину их атака моего крыла застала на месте. Никто – ни верховные жрецы, ни зеленые рубашки, ни стража Арены – не хочет верить, что пятеро аннурцев управились с ними одними клинками и стрелами.
– Клинками, стрелами и огроменным коршуном, – напомнил Рук.
– Конечно, кеттрал дал нам преимущество, но условия для него были неподходящие. Пока мы его не застрелили, он убил, может, с десяток зеленых рубашек.
– Вы застрелили собственную птицу? – изумилась Бьен.
Прежде чем ответить, кеттрал долго смотрел за открытое окно.
– Не удавалось его вывести, и оставлять жрецам было нельзя.
Рук снова поразился холодной стали, скрытой под легкой улыбкой и дружеским обращением Талала. Пока все они – пленники двора, он, чтобы выжить, мог предложить и союз, и дружбу, но доведись выбирать между их жизнями и своей, этот колебаться не станет.
– Пойми, никто не хочет признавать, что мы всего впятером прорвались в казармы, поубивали десятки стражников и сожгли здание. Если допустить, что в дело замешалась нездоровая, таинственная сила, становится не так обидно. – Талал покачал головой. – Поят адаманфом и выкручивают руки, добиваясь, чтобы я признал себя личем? Они просто спасают лицо. Поверьте, будь я личем, я бы еще за пятьсот шагов спалил здесь все и упорхнул домой.
Рук со своего места у окна изучал его лицо. На вид не скажешь, что врет. Он выглядит пленником, которому обрыдло снова и снова отвечать на глупые вопросы; которому после долгого дня на солнцепеке доесть бы спокойно свою похлебку. Больше того, его объяснение казалось правдоподобным. Будь он личем, ему не было бы нужды проникать в Пурпурные бани. И вообще, имей империя в своем распоряжении личей, не допустила бы переворота в Домбанге. Рук уже открыл рот, чтобы перевести разговор на другое, заговорить об упражнениях с копьем, придуманных Коземордом, но Бьен его опередила – выплюнула в короткое молчание убийственные для них обоих слова.
– Я…
Зыбкий огонек светильника разрисовал ее исказившееся лицо тенями.
– Я лич.
Талал замер, не донеся ложки до рта. Потом медленно опустил ее в миску. Где-то в огромной ночи ухнула сумеречная сова.
– Ничего интереснее, – тихо проговорил кеттрал, – я за весь день не слышал.
Это было сказано с тем же безразличием, с каким он упомянул убийство своей птицы.
«Голос солдата, – подумал Рук. – Его настоящий голос».
Бьен, приоткрыв рот, с вызовом уставила на него темные глаза.
– Зачем ты мне это сказала?
– Затем, что ты мог бы помочь. Потому что я думаю, ты тоже лич.
– Несмотря на все мои слова?
– Да, – кивнула Бьен.
Талал не сводил с нее глаз.
Рук бесшумно скользнул к нему за спину, приставил нож к горлу под подбородком. Он ждал, что солдат выбранится, отпрянет или замахнется. А Талал сохранял полную, сверхъестественную неподвижность.
– Не нужно меня убивать, – тихо сказал он.
Бьен вскочила, сверкнула глазами.
– Ты что делаешь?
– Защищает тебя, – спокойно объяснил Талал.
– Перестань, Рук. Он на нашей стороне.
Талал осторожно, опасаясь порезаться о лезвие, качнул головой.
– Он в этом не уверен.
– Не уверен, – согласился Рук.
– Я уважаю твой порыв, – сказал Талал, – однако это ни к чему. Бьен права.
Та перевела взгляд с Рука на кеттрал:
– Права?
– У нас используют личей, и я один из них.
На самом краю слышимости шипел фитилек светильника. Талал сглотнул, и Рук расслышал, как бронзовое лезвие скребет по щетине на шее.
– Так почему ты не сделал, как сказал? – наконец спросил он. – Не спалил Бани прямо с птицы, не спускаясь на землю?
– По той же причине, по какой не испепелил напавших на меня зеленых рубашек. – Он неторопливо повел рукой, указывая на себя. – По той же причине, по какой обзавелся всеми этими шрамами.
– И по какой же?
– Я слабый.
Рук при этих словах подавился смешком.
– Готов поспорить, опасней тебя здесь никого нет.
– Я слабый лич.
– Они что, бывают разной силы? – встрепенулась Бьен.
– Как и все, – кивнул Талал.
Новую паузу разорвал хриплый хохот с дальнего конца двора. Кто-то проорал пару строк из старой домбангской застольной и смолк.
– Убери ты свой нож, Рук, – попросила Бьен. – Пожалуйста.
– Оставлю пока, – покачал он головой.
– Сказал же, что он лич, – заспорила она. – Как я.
– Он совсем не как ты, Бьен. Он – аннурский солдат.
– Даже аннурским солдатам случается говорить правду, – невозмутимо заметил Талал.
Рук покачал головой:
– Ты в дельте не видел болотных крыс?
– Я больше высматривал змей и пауков.
– Болотным крысам, – сказал Рук, – трудно живется. Они рады бы съесть птицу, синеголового стервятника или лопатоноса, но они крысы. Им к таким и близко не подобраться. И знаешь, как они поступают?
– Предчувствую, что ты мне сейчас расскажешь.
– Они притворяются мертвыми. Нарочно гадят, чтобы пахнуть гнилой падалью, и лежат не двигаясь, пока птицы не слетят поклевать мертвечину. А потом перегрызают им шеи и жрут.
– Сравнение с обгадившейся крысой, – заметил Талал, – для меня не лестно.
– А должно быть лестным. Все толкуют о крокодилах и ягуарах, о квирнах и змеях, а самый опасный хищник в дельте – болотная крыса. Самый убийственный.
– Ты бы себя слышал! – прошипела Бьен. – Что ты несешь! Убери нож!
Рук взглянул ей в глаза:
– Бьен, он быстрее меня. Сильнее. Может, он назвался личем для виду, притворяется слабым. Он же не признавался, пока я ему нож к горлу не приставил. Уберу нож – уже не смогу ему помешать, если он решит напасть. И ты не сможешь.
– Ну… и что? – возмутилась она. – Так и будешь ходить за ним, держа нож у горла?
– Странно будет смотреться, – поддержал ее Талал.
Был и другой вариант, но его, конечно, не стоило называть вслух. Одним коротким движением запястья Рук мог вскрыть солдату горло. Коземорд был бы недоволен, но Талал не стал бы во дворе первым покойником. А тайна Бьен не раскрылась бы. Пусть она не узнает, как использовать свои силы, но найдутся другие способы бежать. На миг он почувствовал на себе взгляд Кем Анх, ее золотые глаза терпеливо мерили его, ожидая, чтобы Рук завершил начатое.
– Ты жрец Эйры! – прорычала Бьен.
– Так ли? Храм сожгли. Всех перебили. Мы теперь учимся драться насмерть во славу Трех. – Рук кивнул за окно. – Если хотим здесь выжить, нельзя оставаться прежними.
Бьен мотнула головой и, медленно приблизившись к нему, положила руку на запястье.
– Ты жрец Эйры, – повторила она тише, но не менее твердо.
Рук встретил ее взгляд.
– Может быть. А он – нет. Он кеттрал.
– У него тоже есть выбор, – сказала Бьен.
– А если он выберет донести на тебя?
– Значит, донесет, – кивнула она.
– И ты погибнешь.
– И я погибну.
Казалось, они очень долго стояли так, сцепившись взглядами, и она не отнимала руки от его запястья. Талал молчал и не шевелился. Один из опаснейших бойцов на свете, пропади он пропадом. Для Рука осталась одна Бьен, ее тепло, глубина ее карих глаз, ее вера в него, в Талала, во всех на свете – безрассудная, опрометчивая вера отводила его от зыбкой грани.
Наконец Рук кивнул и опустил нож.
Бьен устало улыбнулась.
– Все хорошо? – спросил Талал, оглянувшись на Рука через плечо.
Для такого простого вопроса этот прозвучал слишком натянуто, вот-вот лопнет.
– Это ты мне скажи, – ответил Рук. – Это ведь я приставил тебе нож к горлу.
Солдат пожал плечами:
– Приставить – это еще ничего, лишь бы не резал. – Он потер щетину на шее. – Никакой беды не случилось.
Рук всмотрелся в его лицо:
– Беда бывает и без крови.
– И все-таки. На удивление обнадеживающая мысль, что ты мог меня убить, а не убил.
– Оба вы сумасшедшие, – послушав их, недоверчиво покачала головой Бьен.
– А это не ты додумалась сообщить вражескому солдату, что ты лич? – повел бровью Талал.
– А что, не надо было? – сверкнула глазами Бьен.
– Давай проверим.
Талал встал, прошел к окну, выглянул и плотно закрыл деревянные ставни. Отворив дверь, он осмотрел общее помещение и закрыл ее. И даже после всех этих предосторожностей понизил голос:
– Расскажи, как ты в первый раз воспользовалась силой.
Бьен покачала головой, будто сама не верила тому, что собиралась рассказать.
– В восемь лет, – заговорила она. – В храме мне среди других дел поручали присматривать за малышами.
– За малышами? – вскинул голову Талал.
– Иногда тем, кто приходит помолиться или поговорить со жрецом, не с кем оставить детей. Я за ними присматривала. Мне это дело нравилось. – Она улыбнулась воспоминанию, и тут же улыбка потемнела и погасла. – Однажды мы вышли на причал. Вообще-то, мне не полагалось туда ходить, но было так жарко, а детишек со мной было всего двое. Та, что постарше, лет трех, засадила в ступню гнилую щепку. Я долго вынимала занозу, потому что девочка очень дергалась, а когда наконец подняла глаза, младшей не было.
Она уставилась в темный колодец памяти.
– Я и не слышала, как она упала в воду – даже без плеска. Малышка еще не умела плавать. Ее просто несло течением. Она держалась на поверхности, но была уже в десятке шагов и вниз лицом. Я бы прыгнула за ней, нырнула в воду, но вторая, у меня на коленях, не пускала, и тогда я, не думая, что делаю, протянула к малышке руку и… – Она раза два или три вздохнула, подбирая слова. – Течение остановилось. Все остановилось – вода и плававший на ней мусор. И ребенок. И я вынула ее из воды.
По лицу Бьен текли слезы.
– Не руками. Ее отнесло почти на середину канала. Я ее достала… – она зажмурила глаза, – той силой. Своей силой…
К светильнику слетела ночная бабочка, метнулась прочь, вернулась обратно. Рук поймал себя на том, что следит за ней, будто ее полет был куда важнее признания Бьен. Надо думать, для бабочки так и было.
– А вторая девочка не заметила? – спросил Талал.
Бьен кивнула и тут же мотнула головой:
– Не знаю. Когда я опустила ту малышку на причал, она лежала как мертвая. Я стала возиться с ней, пыталась очистить легкие, вернуть дыхание. Второй всего-то было года два. По-моему, она ничего не поняла. – Бьен глубоко, прерывисто вздохнула. – Я уговаривала себя, что это богиня водила моими руками, что малышку спасла Эйра. Только это была неправда. Когда это повторилось, я поняла.
– Когда это повторилось?
– Через пару недель. Я принесла еду в сиротский дом в Запрудах, а там какой-то пьяный стал лапать мальчика. Я ему сказала, чтобы перестал, ушел. Он не послушал. Он выбил у меня из рук корзину, снова повернулся к мальчику, такому маленькому, стал шарить по нему ладонями… – Бьен содрогнулась. – Я на него кричала, звала на помощь, но никто не помог. Тогда я швырнула его…
Она сбилась, корчась в беспощадных когтях воспоминания.
– Ты защищала ребенка, – мягко напомнил Рук.
– Я его швырнула через всю улицу, Рук! – с перекошенным лицом обрушилась на него Бьен. – Швырнула так, что он налетел на стену, и что-то хрустнуло…
Губы у нее беззвучно, беспомощно шевелились. Бьен дернула ладонью, будто потянулась за чем-то, и сразу уронила.
– Я видела кровь, – наконец выговорила она. – И голова у него как-то не так сидела на шее. И он не шевелился.
Рук положил ладонь ей на плечо. И не знал, поддержка это для нее или тягость.
– Что ты сделала? – спросил Талал.
– Убежала, – прошептала Бьен.
– А потом? Сколько раз ты к ней прибегала?
– Никогда. – Она закрыла глаза, прячась от правды. – Нет. Ложь. – Она оглянулась на Рука. – Еще раз было, незадолго перед тем, как нас схватили. Когда горожане жгли наш храм.
– Что ты с ними сделала?
Бьен закрыла лицо руками, ответила глухо:
– Я их убила.
– Это было не убийство, – угрюмо возразил Рук. – Убийцами были они.
Он как сейчас видел Старика Уена, его помутившиеся слепые глаза, вбитый в его череп топор.
– Любите ненавидящих вас, – ответила ему Бьен строкой десятой заповеди. – Любите злейшего врага, как собственное дитя.
– Как ты их убила? – не отставал Талал.
– Протянув руки. Я раздавила им головы.
Кеттрал кивнул с невозмутимостью человека, которому рассказывают о стирке или рыбной ловле.
– Ты знаешь свой колодец?
Бьен подняла глаза. На щеках у нее были дорожки от слез.
– Я никогда об этом не думала. Я вообще старалась об этом не думать.
– Многие личи так поступают, – с досадой отозвался кеттрал. – Мир был бы много безопаснее, если бы мы обучали таких детей, а не внушали им, что они чудовища.
Бьен взглянула на него как на сумасшедшего.
– Я раздавила головы двух людей. Раздавила, как гнилые плоды. Разве это не чудовищно?
– Это необычно, – пожал плечами Талал. – Многие личи, кого я знавал на Островах, дали бы руку на отсечение за такую силу и точность. И это обученные личи, многие годы изучавшие свои способности. Ты сильная, Бьен.
– Не хочу я быть сильной!
– А какой хочешь?
– Хорошей.
– Одно другому не помеха.
– Я даже управлять этим не могу, – беспомощно покачала она головой.
– Этому я возьмусь научить. Только прежде всего нужно установить твой колодец.
Бьен с опаской рассматривала кеттрал.
– А какие они бывают?
– Самые разные. Соль, кровь, какой-нибудь вид животных. Страх. Боль.
– Страх? – распахнула глаза Бьен.
– Есть личи, извлекающие силу из эмоций, – бесцветным голосом ответил он. – Такой колодец опасен, непредсказуем.
– Ты с такими дрался, – угадал Рук.
– С одним, – кивнул Талал. – Несколько раз он меня едва не убил. Убил дорогих мне людей.
– Я такой быть не хочу.
– Так и не будь. Я знавал множество личей, которых сила не изуродовала, но опасность ты должна сознавать.
– Какую опасность?
– Между личем и его колодцем возникает связь. Кто-то назвал бы это зависимостью. Мы, почти все, без силы чувствуем себя голыми. Пугаемся. Становимся болезненно подозрительными. Со страха люди совершают отчаянные поступки, а бывает, и ужасные.
– Я не ощущаю отчаянной нужды в колодце, – заметила Бьен. – Я его и не знаю даже.
– Ты очень успешно сопротивлялась, – кивнул Талал, – так что привычки полагаться на колодец у тебя не возникло.
– А теперь мне нельзя сопротивляться. – Голос у нее задрожал.
– Пожалуй, нельзя. Если ты хочешь здесь выжить. И вырваться отсюда.
Рук, смотревший до сих пор на Бьен, обернулся к солдату:
– А у тебя какой колодец?
Талал сложил губы трубочкой и медленно выдохнул.
– Ответ на твой вопрос знают всего четверо из ныне живущих.
– Вот о такой подозрительности ты сейчас и говорил, как я понимаю.
– У нее есть причины.
– Все параноики так говорят.
– Лича каждый готов убить, – фыркнул Талал. – У нас всего два средства защиты: тайна и сама сила. Ни один лич без крайней необходимости не открывает своего колодца. Слишком легко было бы отрезать его от источника и воспользоваться слабостью для нападения.
– А как же адаманф? – вскинулась Бьен. – Здесь ты все время отрезан от колодца.
– Я не собираюсь оставаться здесь навсегда.
– И что, по-твоему, стоит нам выбраться, мы сразу обратимся против тебя? А как же сотрудничество? Как наш союз?
– У меня и раньше бывали союзники. Не всегда это кончалось добром.
– Ты многого требуешь, – сказал Рук. – Выведываешь колодец Бьен, не поделившись своим.
– Не я этого хотел, – напомнил ему Талал и обратился к Бьен: – Я мирно ел свой суп, когда ты вдруг объявила, что ты лич. Тебе нужна помощь. Я готов ее оказать. Чтобы тебе помочь, я должен кое-что знать о твоей силе и ее действии. Уж как есть. А если ты передумала, скажи только слово – я вернусь к своей похлебке, будто ничего и не было.
«Вот вам и взаимное доверие», – угрюмо сказал себе Рук.
Сколько ни толкуй о дружбе и союзе, перед ним аннурский солдат, обученный выслеживать и убивать. Если он и поможет Бьен, то по каким-то своим соображениям.
– Хорошо, – сказала Бьен.
– Что – хорошо? – вскинул бровь Талал.
– Я не хочу знать, какой у тебя колодец. Я просто хочу учиться.
Он внимательно посмотрел на нее и кивнул.
– Имей в виду: то, на что способна ты, мне не по силам.
– Откуда ты знаешь, на что я способна?
– Раздавить череп, тем более два сразу – это не всякий кадет на Островах сумеет даже после двух-трех лет обучения.
Рук смотрел за окно, в ночь. Где-то за деревянной стеной двора, за илистыми отмелями хрипло и фальшиво орали песню пьяные голоса. Руку вдруг страшно захотелось хлебнуть квея из кувшина Чудовища.
– Ну так что? – спросила Бьен. – Как же определить мой колодец?
– Он был на причале в тот день, когда ты впервые прибегла к силе. И в Запрудах. И в храме.
Бьен уставила взгляд на свои ладони.
– Чего там только не было. Дерево, воздух, вода…
– Запутанный вопрос, но есть способ решить его куда быстрее, чем ты думаешь. – Он склонил голову к плечу. – Ты сейчас чувствуешь в себе силу?
У Рука восемь или десять раз стукнуло сердце, прежде чем она покачала головой.
– Я не… откуда я знаю, чувствую или нет? Как она чувствуется?
Талал захихикал.
– Что такое?
– Наставники кеттрал задавали этот вопрос кадетам – тем, что наделены силой, – не одну сотню лет. И сводили ответы в толстую книгу.
– И что в ней говорится?
– Все отвечали по-разному, – пожал он плечами. – «Это как солнце сквозь веки. Как видеть сон, понимая, что спишь. Как голос, слышный из-за двери или стены, когда угадываешь смысл разговора, не различая слов».
– Ничего такого я не чувствую.
– В той книге более шестисот страниц.
– А ваши кадеты? – спросила Бьен. – Они просто… знали?
– Большинство. – Талал хмурился, разглядывая ее через стол. – Но некоторые так прониклись отвращением к себе, что их умы отвергали это знание.
– Я ничего не отвергаю.
– Не сознательно. Это само выходит. Как дыхание.
– Но я же пользовалась… этим.
– Непроизвольно. В основном для самозащиты. Или для защиты других. – Талал покачал головой. – Ты должна научиться ею управлять. И направлять.
– Так что мне делать-то?
Лич, помедлив, встал и, переставив свой стул, сел почти вплотную к Бьен.
– Повернись ко мне, – велел он.
– Что будем делать? – вылупилась на него Бьен.
– Я такое видел на Островах. Не знаю, что получится, не помешает ли адаманф. Но попробовать не повредит.
– Что попробовать?
Он уперся локтями в колени, наклонился к ней, раскрыл ладони.
– Личи иногда сравнивают свою силу с колебанием… Не струны или воздуха, несущего звук, а в теле. И колодцы иногда… отзываются друг другу, как струны. Почему, никто не знает. Возьми меня за руки!
Бьен оглянулась на Рука. Тот не знал, куда деваться. Впереди лежала дорога, по какой ему еще не приходилось ступать. Прежде, размышляя о времени, Рук представлял его протокой дельты, течением, уходящим дальше в будущее и увлекающим с собой мир. Но сейчас, неловко стоя в стороне, он понял, что образ был неверен. Время – это нож, или топор, или серп – что-то острое, что-то, бесшумно отсекающее это мгновение от предыдущего, отделяющее людей от того, чем они были, во что верили, что они знали или думали, что знают. Он заставил себя кивнуть, и Бьен, снова повернувшись к Талалу, протянула ему свои ладони.
«Какие ободранные, – подумал Рук, – в заусенцах, в ссадинах и порезах от нещадных учений».
Солдат с удивительной нежностью взял их в свои.
– Закрой глаза, – тихо сказал он. – Упрись лбом мне в лоб.
Бьен, поколебавшись, наклонилась вперед и коснулась лбом его лба под самой линией волос. Рук поерзал и отвернулся к окну. Оно было закрыто, как оставил его Талал.
– Я собираюсь углубиться в свой колодец, – сказал солдат.
– Думала, ты от него отрезан, – удивилась Бьен.
– Не совсем так. Я и под адаманфом его чувствую, просто не могу из него почерпнуть. Так понятно?
– Совсем непонятно.
Талал хмыкнул, и Бьен почти сразу засмеялась с ним вместе, не отводя головы от его лба.
– Сосредоточься, – упрекнул ее солдат.
– На чем?
– На тех местах, где мы соприкасаемся.
Бьен оборвала смех. Рук не видел ее лица целиком – только старательно поджатые губы. Ее лицо стало теплее, чем было, и все тело нагрелось, как после пробежки вокруг двора.
– Я чувствую твою кожу, – сказала она. – Твои шрамы.
– О шрамах не думай, иди глубже, – мотнул головой Талал.
– Не понимаю, как это.
– Нет, – тихо проговорил он, – понимаешь.
Они долго сидели так, закрыв глаза и соприкасаясь лбами. Рук ждал, что кеттрал заговорит, даст ей новые указания, но тот молчал. Ни малейшего движения, только его грудь тихо поднимается и опускается, и вздрагивают черные волосы Бьен, попав в струю ее дыхания. Она дышала тяжелее, вцепилась в руки Талала так, что натянулась кожа на костяшках. И губы подергивались, как если бы она хотела что-то шепнуть, но забыла слова. Снаружи кто-то из стражников стал отбивать удары полуночного гонга, а эти двое не шевельнулись. Их можно было принять за фигуры на картине, если бы только не марево их тел: раскаленная краснота вместо обычных оранжевого и желтого. Рук вдруг ощутил, что ему следует отвернуться, что их близость, их единение не для его глаз, только смотреть ему было некуда – три койки, стена, закрытое окно, закрытая дверь, – и потому он следил за Бьен, когда та дернулась, вскрикнула с боязливым восторгом и отдернула ладони.
Блестящее лезвие времени отделило прошлое от будущего.
Она не сводила глаз с Талала.
Когда он улыбнулся ей, она покачала головой и улыбнулась в ответ.
– Да? – спросил он.
– Наверное… – нерешительно кивнула Бьен.
Они походили сейчас на людей, очень давно знающих друг друга, – друзей, или любовников, или родных, хранящих общий, известный только им секрет.

30

– Расскажи еще раз. – Акйил повернулся от окна в полумрак внутри. – Про ваниате.
Йеррин, как обычно, сидел на полу чердачной комнатушки. За те недели, что они провели в Аннуре, монах успел подружиться с жившей между перекрытиями белкой и заманивал ее все дальше в комнату, выкладывая дорожку из стянутых на кухне орехов. Сейчас зверек вскочил на колено старику, не выпуская из лапок недоеденного орешка.
– Она больше любит желуди, – едва ли не с укоризной сказал Йеррин.
Акйил устало кивнул. Будь у него выбор, он бы выспрашивал о тайнах хин другого монаха. Да вот беда, других в живых не осталось.
– Я понял, что нельзя ничего хотеть, – сказал Акйил. – Понял, что желания препятствуют ваниате.
– Ты слишком много думаешь о ваниате, – фыркнул Йеррин.
Акйилу хотелось придушить старика.
Все ашк-ланские монахи посвящали жизнь достижению загадочного транса, уничтожению своего «я», полному слиянию с Пустым Богом, которое обещало им совершенный покой, совершенную тишину. Хотя бы в этом Акйил не лгал императору. Из всех монахов хин один Йеррин плевка бы не дал за ваниате.
– Там, за стенами, люди, Йеррин, – сказал Акйил. – Солдаты императора. Большие мужчины с мечами и копьями, и шуток они не понимают.
Он тянул время как мог.
Прежде всего он заявил Адер, что должен изгнать из своего тела все нечистое.
Дальше уверил, что кента не пропустят того, кто не воздерживался месяц от соития, потому что желание липнет к телу, как масло.
Потом он говорил, что слишком болен, чтобы достичь нужного состояния.
Он почти месяц водил ее за нос, каждое утро заявляясь в Рассветный дворец с «уроками», в которых горстка заповедей хин приходилась на мешок пустой болтовни. Самая мякотка затеи состояла в том, что никто на свете не мог бы его уличить. Вратами умели пользоваться только хин и кшештрим, а значит, что бы ни плел Акйил, какие бы выдуманные премудрости Пустого Бога ей ни скармливал… Адер могла верить или не верить, а вот проверить – вряд ли.
Разве что швырнув его во врата, поцелуй их Кент.
Опасно было с самого начала, потому и следовало бы свалить после первой угрозы. Император вела игру со слабыми картами, ничего не зная о хин, но она бы не удержалась на самом высоком в мире седалище, если бы свободно позволяла лгать себе в лицо. В затею изначально был вшит выбор, который рано или поздно придется сделать: шагнуть в кента или удрать.
Он заглянул в щель между ставнями. На улице перед домом стояли шестеро стражников, небрежно похлопывали по рукоятям мечей. Уже шестеро, а не двое.
Конечно, император с первого дня установила за ним слежку. Она бы охотно заточила его в стенах дворца, но Акйил заартачился, а она, понимая, что больше узнает, присматривая за ним на воле, не стала упорствовать. Она со своими шпионами не первую неделю играли в кошки-мышки. Вечерами Акйил вел их прямиком к своей гостинице, давал время уютно устроиться, а когда темнело, выбирался из окна, карабкался на десяток шагов вверх по карнизам, а оттуда на крыши. Собственно, ему некуда было идти, зато как приятно чувствовать себя свободным вопреки околачивающимся на улице или в общем зале хвостом. В иную ночь он удалялся на целые мили: перепрыгивал с крыши на крышу, соскальзывал в переулки и снова поднимался под теплое ночное небо. Странное дело, крыши не так уж отличались от ашк-ланских утесов – под босыми ногами черепицы и сланец, а не чистый белый гранит, зато такое же ощущение простора и одиночества, опасности и свободы.
И эту свободу, судя по солдатам за окном, Адер решила подсократить.
Досадливо отдуваясь, Акйил отвернулся от окна. Он припрятал большую часть императорского золотишка – плату за «обучение» – под дальней половицей в углу, где крыша почти сходилась с полом. Сейчас Акйил, потея и ругаясь под нос, вставил в щель поясной ножик, приподнял доску и вытащил из-под нее кожаный кошель. На кожу налип мышиный помет, она попахивала мочой и плесенью. Но когда он высыпал содержимое на кровать, монетки так и засверкали в свете фонаря – целое состояние, хватит на домик с хозяйством…
Не то чтобы он мечтал землю пахать…
Йеррин оглянулся, прищурился на блеск золота.
– Не желуди, – сказал он, немного помолчав.
– Это лучше желудей, старина.
– Белка больше любит желуди, – покачал головой монах.
– Обойдется твоя белка. Мы убираемся.
– Ты, – Йеррин кивнул на горку монет, – ты, скорее, соришь.
– Монеты заметем, из города уберемся. Здесь стало опасно.
Какая досада – он ведь подобрался так близко…
Каден достиг ваниате – это Акйил знал от Адер, – а ведь Акйил дольше Кадена проторчал в Ашк-лане. Они бегали по одним горам, таращились в одни реки, спали в одинаковых кельях, мучились с одними наставниками – значит Акйил должен был добиться того же. Он с первого дня в Аннуре нещадно мучил себя старыми упражнениями хин – медитировал на крыше все время, когда не «обучал» Адер и не исследовал город. Иногда он нащупывал у себя в сознании что-то… ядрышко или семечко, гладкое, темное и пустое. Но стоило к нему потянуться, оно ускользало. Если бы в живых остался еще хоть один из монахов: Шьял Нин, Уй Хенг или Рампури Тан… хоть кто-то, кто мог бы преподать ему несколько последних недостающих уроков.
А ему достался Йеррин.
Выжать секрет ваниате из старого монаха не легче, чем воду из Кентом драного булыжника.
«Не трудись», – сказал ему однажды Йеррин. А в другой раз: «Ты не можешь этого сделать».
– Видел тех людей под окном? – спросил Акйил.
– Людей? – без особого интереса отозвался Йеррин.
– Тех, с мечами. Солдат императора.
– У императора нет солдат.
– Есть, ты уж мне поверь.
– Ни у кого нет солдат.
– Я их и сейчас вижу. Стоят прямо у дверей нашей гостиницы.
Йеррин, ласково поглаживая белку, покачал головой:
– Это не наша гостиница. У нас нет гостиницы.
Акйил хотел ответить, но захлопнул рот, носом втянул в себя воздух, задержал его в легких. Спорить с Йеррином – пустое дело, это он много лет как усвоил. Невозможно переспорить монаха – с ним и спорить-то не получается. Ты готовишься перетянуть канат на себя, упираешься ногами в землю, напрягаешь спину, хватаешься покрепче и, дернув, валишься навзничь, потому что, оказывается, за тот конец никто не держался.
– Как бы там ни было, – отозвался наконец Акйил, – те люди, те, что снаружи, завтра с утра сопроводят меня во дворец. Приведут к кента и швырнут в них.
Йеррин смотрел на него с легким добродушным любопытством, словно дожидался, когда же рассказчик доберется до занимательной части истории.
– Если я до тех пор не овладею ваниате, я умру, – подытожил Акйил.
– О… – Монах улыбнулся. – Да. Ты умрешь.
Он кивнул, похоже с одобрением, и снова стал бережно гладить белочку пальцем.
– Ценю твою уверенность.
– Я умру. – Йеррин кивнул на грызущую орех зверушку. – Она умрет.
– Я бы с этим еще повременил.
– Так повремени.
– И чего ради я все эти годы с тобой возился? – покачал головой Акйил.
Он не ждал ответа – и потому, что Йеррин никогда не отвечал на вопросы, и потому, что ответа и сам не знал. Видит Шаэль, без монаха ему жилось бы куда легче. Йеррин его задерживал, объедал, повсюду бросался в глаза, что в городе, что в деревне. Без Йеррина он бы добрался до Аннура многими месяцами раньше – годами раньше. И уж точно много чаще находил бы с кем переспать по дороге. А вместо этого нянчился с полоумным старикашкой.
Он еще мог это как-то объяснить тем, что чувствовал себя в долгу. Тоже странно, потому что Акйил чуть не всю жизнь учился уходить от долгов. И все-таки стоило задуматься, не бросить ли ему старика: высыпать в старческую ладонь горсть монет и оставить на какой-нибудь деревенской площади, – в памяти вставал Ашк-лан: горящий монастырь, разбросанные, как листья по двору, мертвые монахи. Кое-кого застали врасплох, но почти все успели понять, что их ждет. Некоторые собрались на краю уступа и молча ждали смерти. Бежать или спрятаться не попытался ни один. Кроме Акйила.
Он до сих пор приходил в ярость при этом воспоминании. Прожить жизнь в тишине и смирении очень мило, но если приходят люди, чтобы разрушить твой мир огнем и сталью, тогда уж не хрен сидеть сложа руки, тогда надо что-то делать. Он поступил умно, поступил здраво, он один заслужил спасения. Если при этом пришлось убить настоятеля, так что ж, его бы все равно убили вместе с остальными – убили бы эдолийцы. Акйил никак не мог его спасти. Он никого не мог спасти…
Акйил отбросил от себя воспоминание.
– Ты не мог бы просто сказать, что делаешь, когда хочешь войти в транс? – устало попросил он.
Йеррин покачал головой, пощекотал белке белое брюшко.
– Никогда.
– Никогда не входишь в ваниате?
– Никогда ничего не делаю.
Акйил зажал нетерпение зубами.
– Не знаю, как это понимать!
– Вот и хорошо. – Лицо монаха осветилось. – Вот и правильно.
– Что правильно?
– Меньше знать. А лучше – ничего.
– Стараюсь, – буркнул Акйил.
Монах пожал плечами и угостил белку новым орешком.
– Перестань стараться.
Акйил хотел огрызнуться, но передумал. Белка издавала звуки, выражавшие довольство или голод, благодарность или жадность. Казалось бы, их легко различить. Пока Йеррин чистил для нее еще один орешек, Акйил кинул в подол его балахона несколько монет, а оставшиеся разделил на два кошелька. Две монеты оставил на столике у кровати.
– Меня долго не будет, – сказал он.
– Ошибаешься, – улыбнулся ему Йеррин, подняв взгляд.
Акйил не знал, как объяснить старику положение дел, поэтому не стал и стараться.
– На эти деньги ты можешь купить еды. Император пришлет за тобой людей. Она будет тебя расспрашивать, но ничего плохого не сделает.
Он думал, что не сделает. Ясное дело, Адер умеет быть беспощадной, но у нее хватит мозгов понять, что без толку пытать выжившего из ума старца. Она его допросит, постарается выведать, куда девался Акйил, может, потребует и от Йеррина кое-что рассказать о ваниате, а поняв, что ничего не добьется, отпустит старика. Тогда Акйил его подберет и они выберутся из города живыми и невредимыми, к тому же малость побогаче, чем пришли. Он обжулил императора Аннура и унес ноги. Уцелел.
Как всегда, уцелел, чтоб ему провалиться.

31

Они день за днем поднимались по долине. Бурная река сбегала посередине ложа голубовато-белым потоком, ледяная вода отдавала камнем и морозом. Много дней назад пропали последние следы человеческого жилья, оставив их среди замшелых стволов огромных древних деревьев. Деревьев, которых, как многого в Менкидоке, Гвенна прежде не видала. Издали они напоминали сосны, но вблизи становились заметны странности: отслаивающаяся чешуями черная кора, твердые и острые, как раковины, шишки. И обитатели их крон оказались такими же незнакомцами – этих мелких зверьков она бы назвала белками, если бы не их острые, как серп, коготки. Темные глазки следили за проходящей колонной. Зверьки злобно верещали, драли когтями чешуйчатую кору.
Поначалу они забавляли солдат. Кое-кто пытался подманить зверушек, бросая на землю крошки. Но здешних белок хлеб не соблазнял. Они следовали за отрядом, перескакивая с ветки на ветку. Забегали вперед и останавливались поточить когти, вперив в людей непроницаемые черные глазки. Их становилось все больше – пять, пятьдесят, пятьсот, – и это было уже не смешно. Солдаты теперь смотрели на них с отвращением, переходящим в опаску. Скрежет когтей и нечеловеческий визг донимали легионеров, пока один, выбранившись, не сбил белку из лука.
Только хуже сделал. Животные и не подумали разбегаться, а подступили еще ближе. Десятки зверьков, сбежав по стволам, бросились рвать на части тушку убитого собрата, а остальные принялись сбивать на головы солдатам сучки и прутики.
Шедший в нескольких шагах впереди Гвенны и Крысы Паттик обратился к Килю:
– Это те?..
– Габбья? – Историк покачал головой. – Нет, просто исконные обитатели этой части света.
Пока они говорили, зверьки загомонили вдвое громче и вдруг разом, в мгновение ока смолкли. Поняв глаза, Гвенна увидела, что они, шныряя между ветвями, удирают в глубину леса.
– Что за?.. – выдохнул Паттик.
Ему не успели ответить, как на глаза показалась авеша Крысы. Животное пробиралось по древесным кронам судорожными рывками – неуклюже, но с пугающим проворством. В несколько ударов сердца оно догнало и обогнало колонну, по пути перехватив в воздухе одну из белок. Напрасно та визжала и билась. Авеша устроилась на ветке, затолкала в кошмарную пасть беличью ногу и, не обращая внимания на визг и корчи добычи, принялась жевать.
Гвенна смотрела как завороженная.
Со своего первого появления зверь тенью следовал за ними – то на глазах, но держался дальше полета стрелы, то на несколько дней пропадал из виду. Охота его, как видно, не задерживала: раз Гвенна заметила его с помятой птицей в пасти, другой раз на кровавой, истерзанной до неузнаваемости груде мяса, – но само убийство Гвенна видела впервые. Впрочем, белка была все еще жива. Авеша, поглядывая вниз большими невинными глазами, принялась за следующую ногу, расщепила кость острыми зубами.
– Вот это, – Киль указал на дерево узловатым пальцем, – габбья.
Это было сказано тоном читающего скучнейшую лекцию чиновника.
Паттик с трудом сдерживал рвоту.

* * *

Когда скалистые берега подступили вплотную к воде, Джонон повел их вверх по склону, в обход непроходимой теснины. Сверху Гвенна рассмотрела, что долина начинается милях в десяти и чуть не пятью тысячами футов выше. Она выглядела подходящим гнездовьем для кеттралов: известняковые скалы загибались подковой, слои набегали друг на друга, на менее отвесные участки обрыва нанесло снега. Опасные места, даже если на восходящих воздушных потоках над ними не кружат хищники.
Джонон остановил людей, в трубу изучил утесы и поманил к себе Гвенну с Килем.
Солдаты с молчаливым презрением провожали взглядами поднимающуюся в голову колонны Гвенну. Та смотрела в землю, но уголком глаза видела, как сверкает глазами тащившаяся за ней на цепи Крыса.
«Только не наделай глупостей!» – упрашивала про себя Гвенна.
Как будто вправе была судить, что глупость, что не глупость.
– То самое место, – обратился к ним Джонон.
Он указывал на карту: на выведенные чернилами по пергаменту пики и на выросшие с севера горы.
Киль только кивнул. Когда стало ясно, что кивком он и ограничится, Джонон взглянул жестче.
– Не вижу птиц.
– Это хорошо, – вмешалась Гвенна.
Джонон обратил взгляд зеленых глаз на нее.
– Если здесь нет птиц, для экспедиции это поражение, стоившее немало времени и казенных средств, и если вы привыкли к поражениям, то я, заверяю вас, нет.
– Думаю, командир крыла Шарп хочет сказать… – заговорил Киль.
– Она не командир, – оборвал его Джонон.
Историк согласно склонил голову.
Джонон сверлил Гвенну глазами, словно вызывая ее на спор. Она возражать не стала, и тогда он кивнул:
– Жду объяснений, почему мне следует радоваться отсутствию птиц.
– У них острое зрение. Птица, которую увидим мы, видит нас. Ниже нас укрывали деревья. А здесь, наверху… – Гвенна указала на голые склоны, на крутой, неровный, каменистый подъем к истоку долины и покачала головой. – Здесь укрытия нет.
– Желай я безопасности, не отправился бы на другой край света.
– Мертвецы, – тихо заметил Киль, – вряд ли сумеют доставить яйца.
Джонон, не слушая его, передал трубу Гвенне.
– Гнезда видите?
Она, помедлив, приставила трубу к глазу. Скалы приблизились так отчетливо, – казалось, можно провести пальцем по щербинкам в камне. Она медленно повела трубой. У основания обрыва – пещеры, от крошечных, в какие и Крыса с трудом бы протиснулась, до больших, позволяющих укрыть всю их колонну. На Островах птицы не гнездились в пещерах, но как знать. Может, на другой стороне земного шара кеттралы ведут себя иначе? Пока не заглянешь внутрь, наверняка не скажешь.
Она перевела трубу на низкий уступ, от него на несколько шагов вверх, и…
Вот.
Кто не видел кеттральего гнезда, ни за что бы не угадал его в этом нагромождении сучьев шагах в сорока-пятидесяти от основания утеса. Аккуратное нагромождение. На горе выше обрыва деревья не росли. Там только камень, снег и лед. Лес закончился тысячами футов ниже. Сучья сами собой не влезли бы на уступ. Их кто-то принес. Кто-то немаленький.
– Здесь они, – пробормотала Гвенна.
– Кеттралы? – резко отозвался Джонон.
– Кеттралы, – кивнула она.
Правда оставила на языке вкус обмана – как лживое обещание. Стоя под секущим спину ледяным ветром, Гвенна поняла, что никогда не надеялась на успех экспедиции. Просто император приказала, а ей больше некуда было податься. Она кивала на разговоры Киля о картах и на стратегические соображения Джонона, потому что этого от нее хотели: кивай и молчи. И ей легко молчалось, потому что вся затея с экспедицией выглядела бесполезной, бессмысленной, безнадежной. Трактату кшештрим сколько там – десять тысяч лет? Менкидок – глушь неведомая. Один внезапно налетевший шторм мог разбить или потопить корабль, и вот уже последняя надежда вернуть кеттралов развеивается, как вчерашний ветер.
Только вот карты Киля оказались верны – хоть на них и недоставало крупного города. «Зарю» не разбило бурей. Джонон сумел обойти зараженные области Менкидока. Вопреки всякой вероятности, они добрались до вершин и здесь, на известняковых уступах, нашли гнезда созданий, ради которых преодолели тысячи миль.
Стоило разглядеть одно, остальные нашлись сами собой – два, четыре, двенадцать – целая колония на обрыве. Их вид должен был разжечь в ней вихрь чувств: облегчение, предвкушение, волнение, торжество…
А она ощущала лишь необъяснимое тупое отчаяние.
Весь долгий путь на юг Гвенна уверяла себя: то, что она сдалась, ничего не значит. Если в конце пути не будет птиц, в ее присутствии на корабле нет ни цели, ни смысла. Для бесполезного орудия карцер – место не хуже других, и она позволила себе заржаветь. Она день за днем, неделю за неделей сидела, привалившись к переборке. Или лежала навзничь, уставившись в темноту, и пряталась от осаждавшей ее паники, от горя, от всего на свете. И вот ее вытащили на свет, показали, что кеттралы живы – живы, вопреки всему, и гнездятся именно там, где предсказал Киль, на высотах южного Менкидока. Понять, что она все же нужна, и притом больше ни на что не годна…
Джонон отобрал у нее трубу, сам посмотрел некоторое время и кивнул.
– Вижу гнезда. А где птицы?
– Наверное, охотятся, – покачала головой Гвенна. – Или просто летают.
Адмирал обвел глазами небо:
– Если летают, я их не вижу.
– Они могли скрыться за той седловиной на севере, – указал Киль. – В соседней долине.
– Или улететь на пять дневных переходов, – подтвердила Гвенна. – У них огромные охотничьи угодья.
– Когда же они вернутся?
– К сумеркам, – покачала головой Гвенна. – Или позже. Ночью они охотятся немногим хуже, чем днем.
Она смотрела на север, на снежные перевалы между вершинами. Небо было пустым до боли.
– Когда бы ни вернулись, нельзя, чтобы они застали нас здесь, на открытом месте.
Джонон быстро разделил свои силы. Длиннолицый щербатый Леммер – он встал во главе отряда после гибели Арона Тесто – получил приказ отвести большую часть людей под прикрытие леса, разбить там лагерь и ждать.
– Наблюдайте за нами в трубу, – сказал Джонон. – В случае атаки помощь не оказывать. Учитесь на наших ошибках. В случае нашей гибели примете задание на себя – соберете яйца и вернетесь на «Зарю».
Леммер, кивнув, протянул руку.
– Удачи, адмирал.
– Удачи? – Джонон невесело покачал головой. – Нет, солдат, не удача, а наши достоинства и слабости решат – успех или смерть.
– Как скажете, адмирал, – склонил голову солдат.
Джонон уже отвернулся от него.
– Вессик, Лури, Чент, Паттик, Чо Лу, Рабан, со мной. – Он обернулся к ним с Килем, и до Гвенны долетел запашок отвращения. – И вы двое.
– А Крыса? – спросила Гвенна.
– Я дал вам одно поручение. Вам даже с ним не справиться?
– Ее незачем брать с собой. Она нам ничем не поможет.
– Разумеется, не поможет. Но она, как и вы, обременение, а я предпочитаю держать все обременения в одном месте, у себя на глазах.
Не дав Гвенне ответить, он отвернулся и стал подниматься по крутому склону к далекому обрыву.
– Быстро! – гаркнул он, не дав себе труда оглянуться. – Те пещеры – единственное укрытие. Я хочу добраться к ним до полудня.

* * *

Куда там – до полудня! Когда солнце встало прямо над головами, они покрыли чуть больше половины расстояния. Сказывался разреженный воздух высокогорья, все пыхтели и задыхались, но главное препятствие представляла сама земля под ногами, от которой никто не ждал такого коварства. Между отвесными стенами утесов, сверху и снизу от них лежали узкие полоски сыпучих откосов. Сверху падали камни, разбивались о крупные валуны, спускали небольшие лавины, сползавшие на пару шагов, прежде чем зависнуть в неверном равновесии над самой пропастью. Местами стоило неудачно поставить ногу, чтобы часть склона поехала вниз, и Гвенне, хотя до края обрыва оставалась добрая сотня шагов, всякий раз чудилось, будто оползает весь склон горы, унося их с собой за край. Связавшая их с Крысой цепь, как ни старалась Гвенна ее придерживать, цеплялась за валуны, подворачивалась под ноги то ей, то девочке, то обеим сразу, и кольца кандалов врезались в лодыжки, так что Крыса скоро захромала, а у Гвенны кровь пропитала голенища сапог. Один раз, споткнувшись о цепь, Гвенна упала и рассадила об острый камень колено. Рассадила так глубоко, что между краями раны под выступившей кровью белела коленная чашечка.
После многих недель валяния в карцере кости стали словно свинцовыми, а мышцы превратились в сало. Набранный вес тянул ее вниз, но это были пустяки в сравнении со страхом; ей все мерещилось, как вернувшиеся птицы пролетают седловину, до которой оставалось все меньше и меньше. Ей чудилось, что камни уходят из-под ног, соскальзывают с обрыва и она цепляется за них, срывая ногти. И хуже всего, она представляла, как сломается, не выдержав напряжения, сама без чувств покатится вниз по склону, увлечет за собой Крысу, и камни изорвут, изрежут тело девочки, переломают тонкие косточки рук и ног, расколют череп. На картину солнечного дня перед глазами накладывалась другая: все так же прикованная к ней девочка, но обмякшая, в крови, с пустыми глазами.
– Подождите! – сказала Гвенна.
Дыхание хрипело в горле. Она и в холодный день взмокла от пота.
Паттик – он перелезал валун в двух шагах перед ней – обернулся, недоуменно наморщил лоб.
– Вы в порядке?
– Адмирал, – громче позвала Гвенна. – Адмирал!
Джонон обернулся.
– По вашей собственной оценке, любое промедление представляет опасность.
– Цепь… – У нее не хватило дыхания закончить.
Адмирал смотрел так, будто ожидал какого-то фокуса. Так и сверлил ее взглядом.
– Куда нам бежать? – устало выдохнула Гвенна.
Он обвел окрестности взглядом и, кивнув, дал знак солдату:
– Лури, снимите цепь. Если кто из них попробует бежать, стреляйте.
– Слушаюсь, адмирал, – отозвался легионер. – С удовольствием, адмирал!
По-видимому, замечание относилось не к кандалам, а к возможности пострелять.
Крыса, избавившись от всего этого железа, стала двигаться легче, да и Гвенна чувствовала, что ускоряет шаг. Меньше тяжести, да, но не только в тяжести дело. Легче стало от сознания, что она больше не привязана к девочке, что, если сорвется, не потянет за собой в пропасть ребенка. Девчонка была проворной, сообразительной, ловкой и даже в разреженном воздухе сверхъестественно сильной. Без медлительной старой дуры ей будет лучше.
Пока что Гвенне удавалось сдержать подступающую панику, притушить теснившиеся на краю сознания страшные картины и сосредоточиться на одном: на движении вверх. Она вдыхала на каждом шаге правой, выдыхала на шаге левой ноги, не смотрела ни вверх, ни вниз, ни вдаль, уперев взгляд в камни прямо перед собой, и думала только о дыхании.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Далеко ушли те дни, когда на учениях она носилась по Ромсдалю, перепрыгивала с валуна на валун, стремглав пролетая по острым как нож гребням, и поддразнивала на ходу Валина, Гента – всех, до кого могла докричаться, и улюлюкала, когда ветер трепал ее за волосы. Оглядываясь на девочку, какой была тогда, Гвенна ее почти не узнавала. После Пурпурных бань она носила на себе свинцовый груз вины за то, что живет, когда погибли Джак и Талал, а сейчас, на крутом склоне, ей пришло в голову, что, может, и сама она не выжила.
Правда, женщина по имени Гвенна Шарп волокла ноющее тело вверх, тянула в себя режущий легкие воздух, пробиралась, словно против ветра, навстречу своему страху вместе с другими солдатами, но эта Гвенна Шарп… что общего у нее с бойцом, шедшим наперекор приказу, чтобы спасти аннурского императора? Что общего с женщиной, державшей оборону Андт-Кила против всех ургульских племен? Что общего, если на то пошло, с той Гвенной Шарп, что сиживала с друзьями за кувшином эля и не видела, вглядываясь в мир, отражения своих сомнений, страхов и позора?
Лучше бы она умерла в Банях. Лучше огонь или копье, чем этот тошнотворный, медленный и неуклонный распад.
Отважная женщина, пожалуй, кинулась бы вниз с обрыва, но она, видно, забыла, что такое отвага, и потому сжимала кулаки, чтобы пальцы не дрожали, упиралась глазами в землю и шла дальше.

* * *

Они почти успели.
До замыкавшей долину подковы, до скал с пещерами оставалось две сотни шагов, когда Крыса запнулась.
– Осторожно! – крикнула Гвенна.
Девочка оглянулась на нее.
– Осторожно?
Гвенна задумалась, как объяснить, и покачала головой. Пожалуй, можно судить, какой она опекун, по тому, что Крыса понимала слова «убей» и «коли», а слова «осторожно» не знала.
– Ладно, двигайся, – сказала Гвенна, вяло махнув на пещеры. – Мы почти…
Слова застряли в глотке.
Наверху, над самой седловиной резала небо темная, бесшумная, стремительная тень.
Подробностей Гвенна не различала, да они ей были и ни к чему. Она и так представляла поджатые когти, крюк клюва, озирающие землю глаза, в которых не было ничего человеческого.
– Адмирал, остановите колонну. Сейчас же.
Словно не она это сказала. Или, скорее, она могла так приказывать – год назад, в другой жизни. Что-то в ней дивилось, откуда взялась эта властная нота. Удивляться выпало очень малой части. Остальное ее существо устремилось к одной простой цели – спастись. Гвенна усилием воли запретила себе бежать. Пещеры были так близко – камнем можно добросить.
Недостаточно близко.
– Что? – обернулся Джонон, шедший в голове колонны.
Она не успела ответить – тень прошла над ними, словно бы клок ночи затмил солнце.
– Кеттрал… – с тихим трепетом проговорил адмирал.
В его голосе не было страха. И не выглядел он испуганным, и не пахнул страхом. Он, в отличие от Гвенны, к этому себя и готовил. И, в отличие от Гвенны, ни разу не видел, как такая птица рвет на куски могучего быка, словно крошки со стола подъедает.
– Пещеры… – заикнулся он.
– Не доберемся, – мотнула головой Гвенна.
По колонне пробежала тревожная рябь. Кое-кто вытащил меч, наложил стрелу на тетиву. Большинство впервые видели птицу. Может, один или двое были в Аннуре, когда ургулы штурмовали столицу. Те могли мельком увидеть в небе Короля Рассвета, но и они не сражались с ним.
– До пещер стрелой можно достать, – заметил Джонон.
– Не доберемся, – повторила Гвенна.
Адмирал выпрямился. При всей ненависти к ней, у него хватило ума не спорить.
– Тогда встанем здесь и дадим отпор.
– Не встанем. – Гвенна медленно подогнула колени, уткнулась лицом в холодный шершавый камень. – Опускайтесь. Медленно.
Она и не глядя чуяла презрение Джонона.
– Вы предлагаете моим людям унизиться? Отдаться на милость птицы?
– Эти птицы, – ответила она, – обычно охотятся на движущуюся цель. Хотите жить – станьте маленьким и неподвижным. Замрите как камень. Превратитесь в ничто.
Несколько ударов сердца Джонон молчал. Теперь от его людей несло страхом – страхом, смешанным с растерянностью. В обычных делах, готовясь к обороне корабельной надстройки или к абордажу, они бы с маху отмели ее совет. Но дело было не обычное. В горах Менкидока никто из них не бывал. Никто не стоял на голом склоне, когда над головами проносится хищник, словно прилетевший из самой страшной сказки.
– Выполнять, – кивнул наконец Джонон.
Приказ был исполнен почти без заминки – заскрипела кожа, глухо лязгнули о камень доспехи. Гвенна слышала ропот солдат: многие бранились, кое-кто молился.
– Неправильно это, – пробормотал Паттик.
– Да, – глухо ответил ему Чо Лу, – неправильно.
Гвенна с ними не согласилась. Стоять на коленях было именно что правильно. Правильно было вручить свою судьбу птице. Правильно было прижаться лбом к холодному камню, закрыть глаза и ждать. Неудивительно, что люди так часто отказываются от боя. Это легко, как дышать. Всего-то и надо – ничего не делать.

32

Ночь выдалась прохладной, но пропеченные дневной жарой черепицы грели Акйилу босые ступни. Кругом из кривоватых кирпичных и глиняных труб поднимался дым, наполнял небо, замазывал звезды, оставляя лишь самые яркие. С улиц внизу пахло грязью, дерьмом, тухлыми объедками, мочой и горячим липучим духом нищенской похлебки из лошадиных копыт и рачьих лапок, ракушек, потрохов и прочих отбросов, варившихся в тысяче горшков. Через улицу от него визжала женщина, в голосе поровну смешались страх и ярость. Когда крик оборвался, заплакал младенец, за ним другой. К плачу добавился собачий лай, псина не унималась, пока кто-то не дал ей пинка, превратив лай в тонкий ошарашенный визг. На удар сердца установилась почти полная тишина. Потом опять захныкал ребенок.
Сюда Акйил не собирался. Несколько часов назад, выбираясь с гостиничного чердака с тяжелым кошельком на поясе, он думал быстренько смыться из города, залечь на несколько недель где-нибудь в предместьях, а потом вернуться за Йеррином и с ним двинуть к югу, в Креш или в Арагат. С его цветом кожи и волос он был бы там как свой. И на рынке болтали, что там в глуши полно деревенек, земледельческих и рыбацких, а если со временем он соскучится, ну и хрен с ним, всегда можно рвануть в любой из тамошних городов – в Олон, Сиа, Чуболо, Сарай-Пол… Право, перед ним были тысячи дорог, кроме той, что вела в Ароматный квартал Аннура.
Однако занесло его сюда.
Скрючившись на карнизе, Акйил заглянул в переулок.
Детский плач за спиной перешел в тонкий отчаянный вопль. Мужской голос – тяжелый пьяный бас – взревел, требуя тишины. Всхлипнула женщина. У Акйила сжалось в груди, ладони вдруг стали липкими. Память тела на миг взяла верх, он стал пяти-шести лет, голодным, злым, запуганным.
«Только ты теперь не такой», – беззвучно напомнил он себе.
Акйил поджал ноги, уселся на карнизе, закрыл глаза, обратил внимание внутрь себя и принялся распутывать узлы мыслей и чувств. Плачут дети – дети всегда плачут. Пьяницы орут. Дерьмо воняет. Все это – не из-за него. Он здесь ни при чем. Робкий мальчонка-сирота, выживавший в этих переулках, ушел, улетел с прошлогодним ветром. Он сделал вдох, еще один и еще, выровнял пульс и течение мыслей. И когда снова открыл глаза, переулок был как переулок, город – как все города на свете.
На той стороне распахнулась дверь, в ночь вывалились двое мужчин. За ними выплеснулся свет, голоса забулдыг, но дверь тут же захлопнулась, снова отбросив переулок в темноту.
– Провались этот Капитан, – зарычал один, – и его драные карты! Я вот щас вернусь и…
Капитан…
Так. Мерзавец жив и все еще царствует в провонявших мочой и нищетой углах. Вот и в этом углу, как видно. Акйил до слов мужчины не очень понимал, в каком месте квартала очутился, но, присмотревшись к дому напротив, узнал. Хотя теперь дом казался меньше, чем виделся его детским глазам. И грязнее, если такое возможно. Странное дело, куда его ноги принесли. И еще удивительнее, что́ заставило его задержаться, прислушиваясь к разговору внизу.
Пьяница из таверны наполовину развернулся – он двигался медленно, как под водой, – когда приятель ухватил его за локоть и оттащил от двери.
– А вот и вернусь, – упорствовал первый. – За своими деньгами, хрен ему в глотку!
– Забудь ты о деньгах, Андраз, – втолковывал второй. – Вернешься, там и останешься.
– Да пошел он… Пошел он! За мной двадцать лет в легионах, скажешь, нет? А этот «капитан»… чего он капитан? Просто мелкий гаденыш с дубинкой и сворой псов. Я вот вернусь и в лицо ему скажу…
Второй вцепился в приятеля.
– Ничего ты ему не скажешь, Раз. Знаешь почему? Потому что он тебя прикончит на хрен.
Андраз пошатнулся.
– Идем-идем, – уговаривал его приятель. – Завтра отыграешься.
Лучше бы он этого не говорил.
– Ни хрена не завтра! – рявкнул Андраз и, вырвав руку, повернулся к дверям. – Ни хрена!
Акйил свалился с крыши в нескольких шагах перед ними. Оба пьянчуги вылупили глаза, но тут же, отшатнувшись друг от друга, потянулись за ножами.
– Вот этого не надо, – отмахнулся Акйил, заодно показав им пустые руки. – Я вас грабить не собирался. Тем более слышал, вы уже продули последние монеты.
Андраз неуклюже потянул из ножен на спине длинный уродливый кинжал и выставил его перед собой. Клинок раскачивался из стороны в сторону, целясь более или менее в грудь Акйилу.
– Ты что за хрен? – возмутился пьяный. – И что это за хрень на тебе болтается?
– Ряса, – кротко ответил Акйил, не забывая держать руки на виду.
– Сраная ряса!
– Сраная ряса, – согласился Акйил.
Андраз хмыкнул и оставил его балахон в покое.
– Ты из людей Капитана? – вмешался его друг, стреляя глазами в тени за спиной Акйила.
На миг Акйилу послышались в общем смятении ночи вопли Жепастика. Заеденный свиньями мальчишка умирает не сразу.
– Это вряд ли.
– А что ты делал на крыше?
Акйил улыбнулся:
– Там спокойнее. И чище. В дерьмо не вляпаешься. – Он кивнул на колеблющийся клинок. – И никто тебя не прирежет…
– Чего тебе надо? – рыкнул Андраз.
– Чего надо? – задумчиво повторил Акйил.
Он мог уже быть на южной окраине, на воле, далеко и от громил Адер, и от квартала. А потащился сюда, как глупая шавка возвращается к избившему ее хозяину.
– Я хотел спросить, – кривя губы в улыбке, ответил он наконец, – не сыграть ли нам на пару, господа?

* * *

«Дохлая лошадь» пахла примерно под стать названию. Тяжелый дух разгоряченных потных тел остановил Акйила в дверях, заставив глотать подступившую к горлу рвоту. По обе стороны зала тянулись длинные столы на козлах, но за ними никто не сидел. Зато на крышке ближайшего к Акйилу стола отплясывала троица ганнан-легионеров – те низко приседали, подпрыгивали, ухали на каждом коленце, вбивая подошвы сапог в занозистые доски. На столе брякали кружки и деревянные миски, а от особенно могучего притопа одна посудина съехала за край, расплескав по полу бурый соус с ошметками варева.
К стене позади плясунов кто-то прижал женщину, задрал ей юбки и нажаривал, нажаривал без остановки. Женщина вдруг скривилась и залепила мужчине оплеуху.
– Не умеешь толком, так я других найду на это дело.
Кучка зрителей разразилась одобрительными криками. Акйил не расслышал, что ответил мужчина, но задергался тот еще усерднее. Силы у него хватало, только, по всему видно, женщине от нее было мало удовольствия.
Акйил попал в Ашк-лан девственником и девственником его покинул. После первого удачного дельца в Изгибе он потратил горсть медяков на портовую шлюху. Та усердно взвизгивала, выгибалась и царапала ему грудь, только все это было представление. Пока оно продолжалось, им двигал какой-то животный пыл, но, когда все кончилось, когда она забрала деньги, потрепала его по голове и шмыгнула в темноту, он проникся смутным отвращением к самому себе. Что было удивительно, ведь кража этих самых монет его ничуть не смущала. Уставившись в потолок гостиничной комнатушки, Акйил винил во всем хин. Годы неподвижного сидения, постов, отказа своему телу в самых простых нуждах что-то в нем поломали.
На следующую ночь он сделал еще одну попытку, на сей раз с двумя шлюхами. И на сей раз, вместо того чтобы прямо приступить к делу, не стал снимать балахона. Шлюхи не растерялись. Как видно, им немало попадалось мужчин, которых само дело не интересовало или было не по силам, зато они платили хорошие деньги за погляд. Он чуть не целую ночь сидел, скрестив ноги, у кровати и запечатлевал в памяти происходящее. Поначалу и это выглядело представлением – с наигранными содроганиями и стонами, – но, когда догорела свечка и опустела бутылка рома, наигрыш пропал.
Они и раньше работали вдвоем, это сразу было заметно, но то были деловые отношения. Шлюхи изучили друг друга, знали, где тронуть, как тронуть и когда отнять руку, когда заговорить, когда промолчать. Он нанимал их в расчете усвоить, в чем хитрость, выучить уловки, которые преобразят его из монаха-девственника в героя-любовника. Он был готов учиться новым приемам, а оказалось, нечего тут запоминать. Сложные движения рук, губ, пальцев, языков – все это имело значение, но только потому, что было что-то еще, что-то более глубокое и невидимое даже для его заостренного монашеством взгляда. Когда женщины уснули, не расцепляя переплетенных рук, он оставил на полочке над очагом монеты и тихо ушел, не став их будить. И за прошедшие с тех пор годы больше шлюх не нанимал.
– Мы сюда долбиться пришли или в карты играть? – напомнил о себе Андраз.
Акйил оторвал глаза от покряхтывающей пары, повернулся лицом к пьяному спутнику. Его друг после долгих и тщетных усилий отступился и канул в темноту – слишком умный или слишком трезвый, чтобы участвовать в попытке облапошить Капитана. На Андраза и незнакомца в рясе он смотрел уже как на покойников. Акйил оглянулся. Приоткрытая дверь в двух шагах, еще можно уйти. Можно сказать этому Андразу, что его приятель прав, что мошенничать против Капитана – самоубийство, что они найдут другую таверну. Он бы поставил этому парню выпивку, а потом они бы расстались, унося с собой такую бесценную роскошь, как целые кости и неперерезанное горло.
– Что делать, помнишь? – спросил вместо того Акйил.
Андраз вперил в него стеклянный взгляд.
– Я должен знать, что ты помнишь, – сказал Акйил, взяв его за плечо.
– Ты моргаешь – я ставлю.
Пьяный сбросил его руку и стал проталкиваться в глубину зала.
Очевидно, не лучший сообщник, но ведь в том-то и хитрость. Андраз – явный болван и откровенно пьяный. За карточным столом никто в том не усомнится: он же четверть часа как вышел из таверны, а значит, никто его в обмане не заподозрит. А вот Акйила заподозрят, но Акйил-то сам выигрывать не собирался. Затем ему и понадобился пьяный болван.
Из глубины зала к нависшему над суматохой помосту поднималась узкая винтовая лестница. У перил стояли два охранника с арбалетами, угрюмо разглядывали сверху толпу. Ни карточного стола, ни игроков Акйил под таким углом не видел, да оно и понятно. Капитан не выжил бы двадцать лет в квартале, подставляй он врагам спину под выстрел. Всякому, кто решил бы на него напасть, пришлось бы пробиться мимо двух часовых у подножия лестницы – лысых, исполосованных шрамами мускулистых близнецов – и взбежать по крутым изгибам прямо под арбалетные болты.
Хорошо, что Акйил нападать не собирался.
Когда к лестнице приблизился Андраз, один из братьев-охранников хмуро покачал головой и толкнул его ладонью в грудь.
– Хватит с тебя, Раз.
– Уверен, Фори? – Андраз наклеил на лицо улыбочку. – Капитану больше не нужна моя монета?
– Твоя монета уже у Капитана.
Андраз выудил из-за пазухи пополненный Акйилом кошелек.
– А вот эта – нет.
Фори насупился, взял и опростал себе на ладонь кожаный мешочек – с десяток серебряков и медь. Для игры в квартале – не мелочь, даже для Капитана.
Охранник, крякнув, поднял рассеченную шрамом бровь:
– Кого зарезал?
– Нашелся тут один, – неопределенно объяснил Андраз. – Должен мне был.
Фори присмотрелся к пьяному; морща лоб, пошарил взглядом у того за спиной, будто думал увидеть поперек стола мертвое тело, потом передернул плечами, высыпал монеты обратно в кошелек и вернул хозяину.
Андраз хотел пройти мимо, но рослый страж уперся ему в грудь мясистой ладонью.
– Если думаешь нашуметь там, наверху, не забывай: Капитан сегодня свиней еще не кормил.
– Нехорошо угрожать клиентам, Фори.
– Я не угрожаю. Умей проигрывать как мужчина, так мужчиной отсюда и уйдешь.
– Не собираюсь я проигрывать, – подмигнул ему Андраз.
Акйил стер с лица всякий намек на улыбку. Вот эта тупая самоуверенность ему для дела и требовалась.
Фори фыркнул носом, хрустнул пальцами, будто готовился вскоре задать работу кулакам, потом заметил Акйила и сощурил глаза.
– Чего-то хочешь?
– В карты хочу сыграть, – кивнул Акйил.
Он противоречил своим словам всей повадкой, всем видом. Фори должен был увидеть в нем человека, который никак не хочет играть в карты, которого против воли пригнала сюда нужда. Акйил обеими руками стискивал кошелек – как бы не сорвали с пояса – и съежился, когда охранник протянул к нему руку.
– Не обижу я тебя, – покачал головой Фори. – Пока не обижу.
– Да, – не поднимая глаз, отозвался Акйил. – Да, я знаю.
Фори взял его за грудки, пальцами, как купец на рынке, помял грубую ткань.
– Это еще что? Ряса?
– Ряса, – кивнул Акйил.
– Чего ради ты ее напялил?
– Ношу, что есть.
– Кто же носит рясу?
– Монахи. Я монах.
– Тут, в общем-то, не место для монахов, – нахмурился Фори.
Кивнув, Акйил собрал все тепло своего тела и выплеснул себе в лицо, так что над бровями проступил пот.
– Это я понимаю, но говорят, тут играют…
– Не слыхал, чтобы монахи играли в карты.
– Да нет же, – промямлил Акйил. – Уже нет.
– Уже не играешь?
– Уже не монах. Меня… изгнали.
– Изгнали! – Брови у Фори поползли на лоб. – Что натворил монах, чтобы его вышибли из монастыря?
Акйил, продолжая потеть, судорожно вздохнул:
– Блудодеяние.
– Блудодеяние! – громко, чтобы слышал брат, повторил Фори.
Второй близнец, до того занятый толпой внизу, повернулся и расплылся в желтозубой ухмылке:
– Это значит, кого-то поимел.
– Знаю, что это значит, – огрызнулся первый и обратился к Акйилу: – Это с кем же ты блудил?
– Что? Ни с кем!
– Ни с кем? – покачал головой Фори. – Как же это тебя выгнали за блудодеяние, когда ты не блудил?
– Нет. То есть… я – да. Просто она… я только с ней.
Страж прищурился на его потный лоб:
– Ты больной?
– Нет. Нет, не больной.
– А потеешь, как лихорадочный.
– Это он с перепугу, Фори, – покачал головой второй близнец. – Трусит за свою драную монашью шкуру.
Фори понимающе кивнул.
– Поискал бы лучше другую игру. Мне монаха отделывать еще не случалось. Должно быть, это не к добру.
Акйил подстегнул свое сердце, пустил его чаще. Эти тупые лбы вряд ли заметят, но нельзя давать себе спуску.
– И не… – Он запнулся, помотал головой. – И не надо меня… отделывать.
– Да уж. В том-то и штука. Все так говорят. А потом проиграются вдрызг. Задолжают Капитану. И тогда нам с Фари… – он указал на брата, – приходится их искать. Ломать. Скармливать свиньям.
– Не придется вам меня свиньям скармливать, – выговорил Акйил. – Мне очень надо. Нужны деньги. Пожалуйста…
– Да хрен с ним, – явно заскучав, бросил Фари. – Пусть проходит.
Фори насупился.
– Если придется ломать, сам будешь. Дурная примета – отделать монаха.
– Буду ломать, – согласился Фари. – Пропусти его.
Громила наконец пожал плечами, неспешно охлопал Акйила, не забыв ни одной складки балахона, и отступил в сторону.
Акйил подобрался крепче прежнего, до боли в костяшках стиснул свой кошелек и стал подниматься по винтовой лестнице.
Большую часть места наверху занимал стол – длинный, широкий, хоть зарезанную свинью раскладывай. Андраз нашел себе место и высыпал содержимое кошелька перед собой, не потрудившись пересчитать или разложить монеты столбиками. Сидевшая по правую руку коротко стриженная женщина – остроглазая, горбоносая, лет сорока – поджала губы и шевельнула бровями. Толстяк рядом с ней, проигрывавший последнюю горстку серебряков, оскалил зубы. За этими двумя сидел Капитан.
Акйил позволил себе, не скрываясь, пялить глаза. В детстве он к этому человеку близко не подходил – камнем не добросишь. И камня ни разу не кинул.
Капитан по рождению был не аннурец. Он родился на юге, чуть не младенцем его продали в рабство и воспитали – если это слово тут годилось – для работы на одного ганнанского конезаводчика. Лет двенадцати или тринадцати – во всяком случае, многие в это верили – его сбросила необъезженная лошадь, которую мальчик приучал к седлу. Со сломанной ногой он сумел все же дотянуться до уздечки и ударил лошадь в горло поясным ножом – бил и бил, пока животное не рухнуло. Разумеется, старший объездчик накинулся на него – ганнанская кобыла стоила много дороже мальчишки-раба – и хлестал кнутом, пока мальчишка-раб, стащив мужчину с седла, не зарезал и его. На уцелевшем коне он удрал в холмы, каким-то образом ушел от погони и, несмотря на сломанную ногу, доскакал до самого Аннура, где продал коня и открыл на вырученные деньги свою первую таверну.
Он не походил на человека, способного зарезать лошадь. Глядя, как Андраз сгребает в кучку свои монеты, Капитан сдержанно улыбнулся и перевел взгляд на Акйила. Один из его псов – здоровенная зверюга с клыками-кинжалами – тихо зарычал, но Капитан любовно почесал его за ухом, и животное успокоилось.
– Новый игрок, – шире прежнего улыбнулся Капитан. – Добро пожаловать.
Он указал на свободное место.
Акйил помедлил, переводя взгляд с лица этого человека на дубинку, подвешенную к спинке стула на кожаном ремешке, – прямо у него за плечом. Дубинка, казалось, была вырезана из какого-то светлого дерева, но Акйил-то знал. В квартале все знали. Дубинка представляла собой довольно важную часть тела Злобного Рика – точнее сказать, его бедренную кость. Согласно легенде, Рик отказался платить дань, и тогда Капитан, переодевшись шлюхой и подкупив охрану, пробрался в его любимый бордель. Оставшись наедине со строптивцем и опоив его до беспамятства, он отрезал мужчине ногу и ободрал мясо с кости. Рассказывали, что Рик еще скулил, когда капитан забивал его насмерть его собственной костью.
– По-моему… – Акйил покачал головой, – я не туда попал.
Он повернулся к спуску.
– Не дури.
Сказано было негромко, но Акйил застыл как вкопанный. И, еще подстегнув сердце и добавив жара в лицо, повернулся обратно.
– Ты ведь в карты сыграть пришел? – спросил Капитан, улыбаясь.
Акйил неловко кивнул.
– Фори с Фари проверили: монета у тебя есть, не то бы не впустили.
Опять кивнул.
– Тогда садись. Играй. Ты какой-то жрец?
– Монах, – ответил Акйил, опускаясь на стул рядом со стриженой женщиной.
Та не носила украшений, зато пахла неожиданно дорогими духами.
– Монах!
– Бывший. Я не… – Он сбился, покачал головой.
– И откуда же у монаха кошель с серебром и золотом?
Акйил, как маску, натянул на лицо смущение.
Капитан рассмеялся.
– Вороватый монах. – Он погрозил пальцем, в перстне блеснул рубин. – Придется мне за тобой приглядывать!
– Нет, – промямлил Акйил. – То есть я бы никогда…
– Конечно никогда, – непринужденно перебил его Капитан. – Конечно-конечно. А имя у тебя есть, монашек?
– Чам, – ответил Акйил.
– Ну, Чам… – произнес Капитан, поблескивая глазами, словно оценил понятную обоим шутку, – познакомься: Вева, Харбон и Андраз.
Акйил, не встречаясь ни с кем глазами, кивнул всему столу.
– Мы теперь только сдатчика ждем, – пояснил Капитан. – В картах она мастер, а вот пузырь как у мышки. Две чашки чая и… а, вот и она!
Сзади открылась выходящая на помост дверь.
В нее шагнула молодая женщина.
Акйил едва не свалился со стула.
Девчонкой Краля пролезала туда, куда Акйилу и не снилось, – в водостоки, бочонки, в отверстия каменных сидений отхожих мест. Однажды – им тогда было лет шесть-семь – спустилась по дымоходу. Акйил туда только голову протиснул, Хоран и того не сумел, а Краля твердила, что пролезет.
– Отвернитесь, – велела она.
– Было бы на что смотреть, – осклабился Хоран. – У тебя еще титьки не выросли.
– Не отвернешься, – ответила она своим твердым, словно отчеканенным голосом, – сшибу тебя с крыши.
Она могла. Коротышку как-то сбросила с Весеннего моста, а тот всего-то сказал, что от нее плохо пахнет.
Хоран отвернулся. И Акйил тоже.
Она мигом сбросила свои лохмотья и намазалась нарочно для того украденным свиным салом, а потом ее голос раздался уже из трубы.
– Порядок, – шепнула она. – Спускаюсь. Встречайте меня у черного хода.
Акйил рискнул заглянуть в темноту. Он только и разглядел что перемазанное сажей, сведенное усилием лицо – она с трудом протискивала себя вниз. Руки подняла над головой, хотя ухватиться было не за что, ее удерживали только стиснувшие бока шершавые стены. У него от одного ее вида в груди заныло.
– Ты точно в порядке?
– Лучше не бывает, – ответила она. – Видал?
Она съехала ниже, так что он больше не видел ее лица. И тут же тихо вскрикнула:
– Дерьмо!
Плохо дело! Краля никогда не бранилась. «Рождение в сточной канаве, – повторяла она, – не извиняет дурных манер».
– Почему дерьмо? – прошипел он, чувствуя, как колотится в ребра сердце.
– Я… – Она как будто подавилась воздухом и снова выругалась. – Я застряла, Акйил.
Ему бы никогда не сказать этого так твердо, тихо и спокойно, но Акйил давно ее знал и расслышал за всем этим страх.
– Ничего, у меня тут веревка. – Он стал возиться с мотком, благодаря всех богов подряд, что не забыл прихватить. – Я тебя вытащу, Тощая. Мы с Хораном.
Только они не справились.
Акйилу и взрослому там пришлось бы туго. Как ни тоща была Краля, а весила как два мешка зерна и застряла прочно, заклинилась в кирпичной кладке. Они бились полночи, спускали веревку с петлей и, свесившись через край трубы, тянули, тянули, пока веревка не выскальзывала из ее скользких от сала ладоней, и все начиналось заново. Акйил не позволял себе задуматься, что будет, если их здесь застанут или, хуже того, если внизу разведут огонь. Он вообще не позволял себе думать ни о чем, кроме веревки: снова размотать, снова спустить, снова шептать пустые обещания, хотя сердце так и сжималось в груди. В конце концов их остановила сама Краля.
– Так не выйдет, – пропыхтела она.
Ее голос ослабел, будто кирпичные стены выдавили из легких весь воздух.
– Попробуем еще, – уперся Акйил.
– Пустое дело. Спускайтесь по задней стене. Мы там видели грабли. Втащите наверх.
– Грабли-то зачем? – вылупил глаза Хоран.
– Принеси, и все тут.
Оказалось, затем, чтобы пропихнуть ее еще глубже в трубу.
– Ты с ума сошла, Краля, – заспорил Акйил.
– Вот и нет, – уверенно возразила она. – Здесь просто узкое место. Ниже шире становится, я чувствую. Если вы меня подтолкнете, я пролезу.
– Или еще сильней застрянешь, – заметил Хоран.
Она подняла на него светящиеся на черном лице глаза и прошептала:
– Надо попробовать. Иначе никак.
Им казалось, они ее убивают. Акйил с Хораном налегали на широкий конец граблей, вгоняя рукоять ей в плечо. Краля пыталась держаться руками, но под таким углом было не ухватиться, так что им только и оставалось вгонять палку в костлявый сустав корчащейся от боли и кусающей губы девчонки.
– Никак, – сказал Акйил, тяжело дыша, и откинулся назад.
– Надо, – мрачно проговорила она, – значит сделаете. Жми сильней.
– Тебе же больно! – взорвался Хоран.
– Плевать. Дави сильней!
Горячие слезы обжигали ему глаза. Акйил ухватил грабли двумя руками, выровнял как мог и, набрав воздуха в грудь, прыгнул на зубья, всем весом толкнув вниз.
Из трубы вырвался сдавленный крик, но Кралю, как сломавшуюся пробку в горлышко, протолкнуло через узкое место. Грабли прошли немного и застряли, упершись зубьями. Акйил повалился сверху, у него в груди не осталось воздуха.
Под собой он слышал тихие рыдания Крали.
– Ох, дерьмо, – бормотал он, вытаскивая грабли. – Ох, дерьмо, дерьмо, дерьмо… Краля. Краля!
Тихие всхлипы не умолкали, и он наконец понял, что она не рыдает, а смеется. После всего, чуть не загнувшись в трубе, она еще смеялась!
– Я в порядке, – наконец зашептала Краля. – Исцарапалась вся, а так в порядке. Я же вам говорила, что пролезу.
Акйил до сих пор, столько долгих лет спустя, помнил девчоночий смех, в котором облегчение смешалось с торжеством победы.
Тощая Краля – а в дверь сейчас вошла она, и никто иной, – была уже не девчонкой и больше не смеялась. Встретив ее взгляд, он едва мог поверить, что она когда-то смеялась. Та отчаянная, решительная девчонка, которая придумывала самые хитроумные проделки, добивалась, чтобы Коротышка получал честную долю добычи, сохранила их шайку вместе даже после клеймения, – она ушла. Ее сменила стройная женщина со шрамом на щеке и мертвыми глазами.
Акйил никогда не сомневался, что она умерла. После того как ее сграбастал Капитан – ее и Жепастика, – он несколько раз видел Кралю то на одном, то на другом углу, всегда под присмотром вооруженного головореза, всегда в драном платье на тощей фигурке. Однажды он попытался привлечь ее внимание, но она посмотрела на него, как на пустое место, и едва-едва мотнула головой, а потом отвернулась. Когда она перестала появляться на перекрестках, он предположил худшее. В квартале то и дело умирали, а особенно шлюхи, особенно малолетние. Он пережил свое горе в одиночку, на долгом пути в Ашк-лан, и если так и не избавился от ненависти к себе, то хотя бы сумел загнать эту ненависть поглубже, чтобы не лезла на глаза каждый божий день.
А она не умерла.
И даже выглядела здоровой. Уж точно сытее, чем была в детстве. И темные курчавые волосы, туго стянутые на затылке, отмыты до блеска. На ней были штаны – целые, без заплат, и безрукавка, отстиранная, пожалуй, не далее как этим утром. Маленькую Тощую Кралю сплошь покрывали синяки, ссадины, полузажившие порезы. Темная кожа женщины была гладкой. Хоть ваяй с нее аллегорию здоровья и процветания, если бы только не глаза.
В то мгновение, когда они скользнули по его лицу, в них что-то мелькнуло. Удивление? Гнев? Растерянность? Что бы ни было, оно почти сразу пропало, сменившись неподвижным взглядом женского портрета. Акйилу до боли хотелось вернуть это что-то, удержать сама-ан исчезнувшего чувства и нырнуть в глубину, но ему не дали времени. Она уже заняла свое место перед карточной колодой.
– Краля сдает, – объявил Капитан. – Пальцы у нее куда ловчее моих.
Она не ответила, не подняла глаз. Карты полились у нее из ладони в ладонь, как вода, с неуловимой для взгляда Акйила быстротой стасовались и перелились обратно.
– Ты никак робеешь? – Капитан присматривался к Акйилу, и в уголках губ у него играла улыбочка. – Ты не робей. Выпить хочешь?
Не лучшая мысль – накидаться при попытке ограбить самого опасного обитателя квартала. Акйил не собирался здесь пить, да ведь он и вовсе сюда не собирался и уж тем более не рассчитывал увидеть живой, тасующей карты для Капитана Кралю.
– Черного рома, – ответил он. – У вас черный ром есть?
Капитан поднял руку, и из теней в глубине вылетел парнишка с бутылкой и глиняной чашей.
– И я тоже не прочь, – объявил Андраз, махнув слуге, который налил и ему.
Стриженая – Вева – подняла брови, но промолчала. Харбон только фыркнул.
– И ты, Андраз, – заговорил Капитан, поворачивая в пальцах кубок из дутого стекла, но не поднося его к губам. – Признаться, не ждал твоего возвращения так скоро, да еще с чудом потолстевшим кошельком. Ты кого-то убил за эти деньги?
– Если и так, тебе не все равно? – расхохотался Андраз.
– Ну… – Капитан оттопырил губу. – Пожалуй, что все равно. Если только он не из моих друзей.
– У тебя есть друзья? – удивилась Вева.
– Верно подмечено. – Капитан отсалютовал ей кубком.
– Будем играть или разговоры разговаривать? – возмутился Харбон.
– Ты как раз проигрывал, – заметила Вева. – Радовался бы случаю переменить удачу.
Мужчина насупился, однако тон шутки намекал, что им не впервой сходиться за карточным столом. Акйил сделал глоток, другой, почувствовал, как ром обжигает язык, а там и горло. Заглянул в чашу – осталась половина – и разом осушил до дна. В груди разгорелось тепло. Тело грозило расслабиться. Подняв глаза, он встретил внимательный взгляд Капитана. Тот тонко улыбнулся.
– Кажется, тебе по вкусу мое угощение.
– Да, – ответил Акйил, – благодарю.
Капитан, кивнув, махнул слуге в углу. Тот снова налил и поставил бутыль рядом с чашей Акйила.
Тот посмотрел на нее и перевел глаза на Капитана.
– Сколько…
– Считай, в благодарность, что оживил игру, – отмахнулся хозяин. – Помнится, я еще никогда не играл с монахами.
– Если так и будем болтать, – вклинился Харбон, – и сегодня не сыграешь.
Вева засмеялась:
– Мне нравится этот мальчишка. Является к нам в рясе, бесит Харбона, хлещет ром, как матрос… – Она обхватила Акйила за плечи и тут же отпрянула, брезгливо наморщив нос. – Только вот потный, как свинья.
– Просто волнуюсь, – пробормотал Акйил.
– Ты раньше играл?
– Я видел, как играют, – ответил он. – У одного из наших братьев была колода. Играли обычно на сухие бобы.
– Ни хрена себе, на бобы! – изумился Харбон.
– А расклады знаешь? – спросила женщина.
Акйил кивнул:
– Пара. Две пары… – Он подумал, не стоит ли перепутать, вспомнил, что Капитан за ним наблюдает, и решил, что это выйдет немножко в перебор. – Тройка. Меч Интарры. Корона Интарры…
– У нас говорят попроще: хрен и персик.
– Хрен… – нерешительно повторил Акйил.
– Такой, как у тебя под рясой. Или у тебя нет?
– Шаэль на палочке, – пробурчал Харбон. – Мы, Кент вас целуй, играть будем?
Капитан поднял палец, и Тощая Краля широким веером разбросала карты по столу, таким же изящным движением собрала, дала Харбону снять и забрала обратно.
– Делайте ваши ставки, – негромко сказала она.
Голос был прежний, и тот же чеканный выговор, только все углы как наждаком стесало.
Акйил пошарил в кошельке, выложил на доски стола медяк.
– Серебро, – без выражения заметила Краля. – По серебряку за игру.
– Серебро… – заикнулся Акйил.
– А ты думал, мы тут на бобы играем? – возмутился Харбон.
– Смелей, – все так же всматриваясь в лицо Акйила, сказал Капитан. – Не поставишь, не выиграешь.
Акйил наполнил чашу ромом, закинул в себя большой глоток и сгреб со стола медяк, заменив его серебряной монетой.
Вева уже поставила, одновременно с Харбоном и Капитаном. Андраз нарочито долго копался в своей кучке, прежде чем выдвинуть из нее монету.
Акйил следил, как Краля разбрасывает карты – по три рубашками вверх на каждого игрока, а за ними по две открытых.
Колода была в хорошем состоянии, но в хорошем не значит в безупречном. Карты стоили дорого – и бумага, и печать, – а потому ими пользовались, пока совсем не затреплются. Умелый игрок мог приметить там потертый уголок, здесь винное пятнышко. Запомнить хоть несколько карт очень даже стоило того.
Акйил не собирался запоминать несколько.
Он собирался запомнить все.
Усилием воли он отстранил все вопросы о Крале, отошел от недоумений и чувства вины, сосредоточившись на сама-ан. Каждую вышедшую карту он запоминал в мельчайших подробностях: тут щербинка, тут пятно, тут неровное плетение волокон, тут краска легла чуть гуще… Взяв свои карты, он осмотрел и рубашки. Восьмерка пламени с пятном в углу, у двойки лун крошечная вмятинка на обороте…
– Ну, – несмело улыбнулся Андраз, – чую, мне повезет.
Он выдвинул на стол несколько монет – не считая.
Акйил не стал закатывать глаза, а вместо того хлебнул еще рома. У этого человека совсем нет мозгов. Даже безупречная память не позволяла узнать расклад до розыгрыша. Конечно, Андразу неплохо бы для вида проиграть одну-две партии. Все, понятное дело, того и ждут.
Акйил сложил карты и отбросил на середину стола, будто они обожгли пальцы. Капитан внимательно взглянул на Андраза и тоже спасовал. Харбон буркнул, что дураками свиней кормят, выложил на середину стола свои карты, махнул слуге, требуя вина. Поддержала только Вева.
Краля смахнула сброшенные карты, сдала две Андразу, одну Веве – пальцы ее порхали, как крылышки птицы-пчелы.
Вева смотрела на Андраза. Андраз уставил пьяный взгляд через стол, на Акйила. Акйил не моргал. Андраз перевел взгляд на свои карты, словно только теперь их увидел, и отшвырнул.
– Имел я такие карты, – сплюнул он.
Вева сгребла со стола монеты.
– Зачем же карты? Могу предложить кое-что пособлазнительней. – Она кивнула на оставшиеся у него монеты. – За эту кучку можешь купить очень приятную ночь.
– За эту, – объявил Андраз, – я мог бы купить всех твоих шлюх.
– Действительно, – улыбнулась Вева. – Действительно, мог бы.
Вояка пьяно ощерился, точно обдумывая предложение, и Акйил решил было, что он согласится. В чем беда с бесшабашными, пьяными и тупыми сообщниками – так это в том, что они бесшабашны, пьяны и тупы. Акйил сделал длинный глоток, дал рому впитаться и снова наполнил чашу. Андраз заметил его движение, поднял взгляд и покачал головой.
– Может, попозже. – Он подмигнул Веве. – Чую, мне сегодня будет удача. А то так повезет, что вместо твоих шлюх тебя куплю.
Вева, если и оскорбилась, не выдала обиды. Она только рассмеялась, потрепала его по плечу и сделала следующую ставку.
Акйил опять бросил карты. В этот раз выиграл Капитан. Акйил тем временем запомнил двадцать карт.
К концу следующего круга он узнавал тридцать две.
Он чувствовал себя основательно пьяным и не считал это бедой. Толковый игрок, задумав обобрать такого человека, как Капитан, не позволил бы себе выхлестать целую бутылку рома, поэтому Акйил продолжал пить и проигрывать под пристальным взглядом Капитана.
«Так-так, – думал он. – Давай смотри хорошенько, сукин ты сын. Для начала я заберу твои деньги, а там и придумаю, как вызволить Кралю».
Между тем Краля его вовсе не замечала. Сдавала словно древесным пням, а не игрокам.
Акйил сковал в себе нетерпение и сосредоточился на идущих по кругу картах, мысленно переворачивая их, сопоставляя щербинки, винные пятна, потертости и огрехи печати с мастью и достоинством. Андразу выпала пара восьмерок. Вева держала ворона – сильный расклад, если бы не глаз, который его отменял. У Харбона ничего, и у Акйила немногим лучше. Он разложил карты по порядку. И поднял глаза на Капитана.
Тот улыбался. На его перстнях играл свет. Он сидел на разбитом троне – не лучший расклад в этой игре, но много сильней Андразовых восьмерок. С другой стороны, следующая на сдачу тоже восьмерка…
– Делайте ваши ставки, – пробормотала Краля.
Вева бросила карты.
Акйил моргнул два раза.
Андраз тупо ухмыльнулся и удвоил.
– Большими деньгами рискуешь, – поджал губы Капитан, оценив блистающую казну.
– Если я не поставлю, ты не выиграешь, – объявил Андраз.
Акйил допил последние капли из своей чаши. Вева наблюдала за ним с застывшей, ничего не выражающей улыбкой. Он взвесил бутылку на руке – примерно полвина осталась – и налил себе еще.
– Ладно, – решился наконец Капитан, ровным столбиком выкладывая на середину серебряные монеты. – Ты распалил мое любопытство.
И точным жестом открыл свои карты – разбитый трон.
Акйил сделал круглые глаза.
Андраз только расхохотался.
– Дерьмо удача! – Он по одной открыл свои восьмерки и сгреб выигрыш. – Дерьмо удача.
Капитан ничем не выказал досады. Чистосердечно улыбнувшись, подвинул на стол новую ставку.
– В картах как в жизни: бывает, все правильно сделаешь, а все же проиграешь.
Ближайшие несколько часов наглядно доказали истинность этого утверждения. Для начала Андраз обчистил Харбона. Еще десяток кругов, и от стола, сославшись на утомление, отодвинулась Вева – она сохранила меньше половины своих денег. И тогда остались Акйил, Андраз и Капитан. Акйил играл скромно, помногу не ставил, по маленькой проигрывал, по маленькой выигрывал, всегда приберегая себе столько, чтобы не выйти из игры. И позаботился, чтобы Андраз тоже не выигрывал слишком часто или слишком заметно, хотя тот, спасовав с выигрышным раскладом, бесился так явно, что это угрожало сорвать все дело.
«Пора выходить из игры, – подумал Акйил, услышав полуночные гонги. – Пора забирать денежки и сваливать».
С другой стороны, они выигрывали. Ром горячил ему кровь. Он почти прикончил бутылку, но на пару чашек еще осталось. От лишнего десятка кругов беды не будет. Это же тот мерзавец, он выставил на панель Кралю и Коротышку, он скормил Жепастика гребаным свиньям. Кроме азарта игры – следить за картами, управлять Андразом, решать, когда ему держаться, когда уступить и самому играть роль, – его горячила и другая, дикая радость. Ему представлялось, как следит за ним из-за своей непроницаемой маски Тощая Краля, как безмолвно его подбадривает. Столько лет прошло, и вот он вернулся – призрак мести в монашеской рясе, пьяное воплощение справедливости или того, что сходит за справедливость в игорных притонах Ароматного квартала.
Эта мысль держала его за столом. Держала слишком долго.
Андраз только подвинул на середину стола очередную горсть монет, когда Капитан, нахмурившись, поднял палец – словно ему пришла в голову новая мысль.
– Сдается мне, – задумчиво протянул он, – что ты жулишь.
У Акйила поджался живот. Все, что вложили в него хин, ушло на исполнение роли: недоуменно заморгать, пьяно забегать глазами от Капитана к Андразу и обратно, приоткрыть рот, выбить на лоб еще пота. Капитан не его обвинил в нечестной игре – пока не его, но это не причина оставаться спокойным. Всем известно, что бывает с людьми, попытавшимися вести нечистую игру за этим столом.
Тем не менее Андраз, на деле доказывая власть крепких напитков, небрежно отмахнулся от обвинения. Точь-в-точь как отмахиваются от надоедливой мухи.
– Мне везет, только и всего. Удача и благосклонность богов.
Капитан кивнул, как бы обдумывая его довод. Лицо его осталось спокойным. Он не кликнул охранников и не потянулся за бедренной костью Злобного Рика. Вместо этого он указал на блестящее под светильником серебро.
– Тут немало монет.
– Кто не ставит, тот не выигрывает, – отозвался Андраз (на этот раз голос прозвучал не столь уверенно).
– А все-таки, чтобы столько поставить, надо иметь очень сильные карты. – Помолчав, он требовательно протянул руку. – Покажи.
Андраз, помрачнев, отодвинулся от стола.
– Посреди круга?
Акйил заметил за его плечом внушительную фигуру Фори. То ли Капитан его вызвал, то ли тот просто услышал, как повысил голос Андраз. Так или иначе, охранник опустил пьянице на плечо тяжелую ладонь. Опустил медленно, едва ли не ласково, но в движении явно сквозила угроза.
– Покажи, – повторил Капитан.
Андраз неохотно выложил карты на стол. Саранча. Потоп. Чума. Кровавый клинок. Это не выигрышный расклад. Это вообще ничто. Пока.
– На твоем месте я бы спасовал. Ведь если только следующей придет не… – Капитан легонько постукал пальцем по колоде, – не комета, удачным этот расклад не назовешь.
«Я монах, – напомнил себе Акйил. – Непутевый перепуганный зритель».
Он, точно капюшон, натянул на лицо подходящую личину.
Капитан повернулся к Тощей Крале:
– Какая карта следующая?
Она не подняла глаз. И, не открывая карты, почти неслышным в гомоне таверны голосом ответила:
– Комета.
Акйил проглотил удивление. Такое не назовешь совершенно невозможным. Краля всегда была охрененно умна, много умнее его. И память у нее была потрясная. Она могла за это время выучить карты точно так же, как сделал Акйил. Это не было невозможно, а все же Акйил ни разу не встречал человека, запомнившего бы целую колоду. Он уставился ей в лицо – даже у пьяного, ошарашенного, испуганного монаха были причины таращить глаза, – но она не пожелала ответить на его взгляд и вообще не двигалась, изучая пустое место на столе перед собой.
А вот Андраз уже наливался багрянцем.
– Это ты меня обвиняешь в мошенничестве? Когда эта потаскуха… подсказывает тебе карты!
– За потаскуху ты извинишься перед Кралей, – сказал Капитан. – Уже несколько лет, как я перевел ее из шлюх в раздатчицы.
Андраз открыл рот, чтобы заспорить, и перекосился, потому что Фори стиснул ему плечо.
– Ты извинишься, – повторил Капитан.
Пьяный игрок хватал воздух ртом, как выброшенная из воды рыба. Фори свободной рукой врезал ему по затылку, так что тот чуть зубы на стол не выплюнул.
– Ты извинишься перед Кралей, – в третий раз повторил Капитан и поощрительно кивнул.
Пьяный туман в глазах у Андраза разошелся. Похоже, он начал понимать, что ему грозит. Уставив на женщину взгляд, в котором горела чистая, испепеляющая злоба, он промямлил нечто, что могло сойти за извинения.
Краля не кивнула ему. И глазом не моргнула. Акйил попытался прочесть, что выражает ее лицо, но читать было нечего. С тем же успехом он мог бы читать мысли шкафа.
«Опасного, очень опасного шкафа», – подумалось ему.
– А теперь я скажу, что, хотя понимаю твои подозрения, я в карты никогда не мошенничаю. – Капитан развел руками. – Иначе игра теряет смысл.
– Но ведь… – Андраз ткнул пальцем в Кралю, покосился на Фори у себя за плечом и умолк, не решившись на новый упрек.
Капитан покивал.
– Краля не только искусная раздатчица, но и… – он поджал губы, как бы подбирая слово, – умелая наблюдательница. Она следит, все ли игроки за этим столом разделяют мою приверженность чистоте игры.
Он оглядел женщину.
– Что ты скажешь о наших пьяных друзьях, Краля? Везунчики они? Или лжецы? Мне приятно видеть, как игрок попадает в счастливую струю, а вот лжецов я не терплю. – Он покачал головой, изображая огорчение от самой мысли. – К счастью, мои свиньи всегда голодны.
Услышав о свиньях, Андраз сломался, как сухой сучок. Он выбросил руку вперед, ткнул пальцем в Акйила:
– Это он! Я за него ставлю. Он меня… подговорил. Это он придумал. Он, хрен ему в глотку! Я хотел домой…
Капитан приложил палец к губам, и Фори двумя руками взял Андраза за глотку. Тот выкатил глаза и испуганно замолчал, забегал глазами от Капитана к Акйилу.
– Я говорил не с тобой, – заметил Капитан и повернулся к женщине. – Краля?
– Они работали вдвоем, – тихо и раздельно выговорила она.
Почему-то звуки ее голоса напомнили Акйилу крупинки соли. Говоря, она смотрела прямо на него. Нет, понял Акйил, не на него, а сквозь. Как будто его здесь не было. Как будто его никогда и не бывало.
– Монах пьян, но не так, как прикидывается. Он моргает, когда второму надо делать ставку.
Капитан, отвернувшись от Андраза к Акйилу, одобрительно кивнул.
– А он откуда знает, когда ставить?
– Запомнил карты.
Акйил подался к ней:
– Честное слово, ничего я не запоминал! Не понимаю, в чем вы меня обвиняете. Я его впервые вижу!
– За годы жизни я научился в числе прочего не доверять людям, начинающим фразу с «честное слово». – Капитан покачал головой. – Жаль. Такая голова могла бы мне пригодиться. Впрочем… – Он пожал плечами. – У меня уже есть Краля.
Капитан глянул на Фори, повел рукой, словно соринку со стола стряхивал, и не успело сердце ударить второй раз, как на голову Акйилу опустился рогожный мешок.

33

– Нужны копья с зазубринами, – сказала Гвенна. – С большими зазубринами, как у гарпунов.
– А на корабле, где имелась кузница, вы об этом сказать не могли? – обрушился на нее Джонон.
– Я была в карцере, – ответила она, отводя взгляд.
Это была правда, но не вся. Она действительно большую часть пути на юг провела в карцере, но после того, как корабль бросил якорь и ее выпустили, вполне хватило бы времени объяснить, какие орудия могут понадобиться при встрече с птицами. Он бы встретил совет в штыки, возможно, и слушать бы не стал, но это не отменяло того факта, что она и не пыталась.
– С этим я управлюсь, господин адмирал, – вмешался Лури.
Он смотрел на Гвенну мертвыми глазами, с неподвижным лицом. Этот человек не нападал на нее, как Чент или Вессик, от него не веяло смесью насилия и похоти, но пугал он ее больше тех двоих. Он улыбнулся ей – без всякого чувства – и снова повернулся к адмиралу.
– У меня в мешке есть связка напильников.
– Зачем зазубрины? – спросил Джонон, изучая ее при колеблющемся свете факелов.
– Кеттрала не свалишь стрелами и копьями. Они просто слишком велики.
Анник в Пурпурных банях справилась, но Анник была за полсвета отсюда.
– Мы и не пытаемся свалить кеттрала, – напомнил адмирал. – Нам нужны яйца.
– И если повезет, – кивнула Гвенна, – вы успеете взобраться на утес, выкрасть яйца и скрыться до возвращения птиц с охоты.
– А копья…
– На случай, если не повезет.
– А может, лучше преклонить колени? – съязвил Джонон. – Припасть к земле и молиться?
При этих словах Гвенна снова ощутила скользящую по ней тень птицы, острые камни под коленями, холод мелкой осыпи подо лбом; ее опять накрыла паника беззащитного, лишенного укрытия зверька, ожидающего смерти.
Конечно, она осталась жива. Все остались живы. Может, птица их не заметила. Может, просто была не голодна. Так или иначе, она пронеслась над ними так низко, что ветер растрепал ей волосы, и ушла вниз, в долину, чем дала маленькому отряду время, спотыкаясь на крутизне, добежать до промерзшей пещеры у основания утеса. В укрытии им ничего не грозило, но, само собой, прячась, яиц не добудешь.
– Если птица вернется, когда ваши люди полезут по скале, – сказала Гвенна, – вам придется ее отвлекать, пока те не спустятся.
Она не повышала голоса, но пещера была мала. Солдаты ее прекрасно слышали. Еще вчера они готовы были встать против кеттралов с одними луками и копьями. Теперь, повидав одного, оценив размер и скорость, попахивали опасением.
А адмирал – только решимостью. Он медленно кивнул.
– Превратить копья в гарпуны. Они задержат хищника.
– Особенно, – добавила Гвенна, – если привязать гарпуны к валунам.
– Он не сможет высвободиться?
– Сможет. Одно или два копья птица, вероятно, сумеет вырвать. Но если в тело вопьется десяток… – Она пожала плечами.
Джонон прищурился:
– Этот способ испытывали?
– Нет, – покачала головой Гвенна. – На Островах эта идея… рассматривалась лишь умозрительно.
И то с натяжкой. Они с другими кадетами охотно обсуждали этот вопрос в таверне, особенно перебрав рома. Гвенна вполне допускала, что ее замысел пойдет насмарку, что зазубрины, как сказал Джонон, не удержатся в теле, и разъяренная птица порвет напавших на нее людей когтями и клювом. Это было не просто возможно – охренеть как вероятно. А с другой стороны, гарпунили же китобои китов, а киты не меньше кеттралов. И выбирать было особо не из чего. К тому же, как верно заметил Джонон, их цель – не сражаться с птицами. Им надо взобраться по обрыву, пока птицы на охоте. Забраться в гнездо, вытащить яйца – если там окажутся яйца, – и наутек, пока те не вернулись. Если все пройдет по плану, гарпуны не понадобятся.
Гвенна пыталась припомнить, когда и что в последний раз шло по плану.

* * *

Назавтра погода, словно кивнув ее дурным предчувствиям, совсем испортилась.
Сразу после восхода через вершины на севере потекли облака, которые задушили солнечный свет и затопили долину, затянув все дальше десятка шагов от пещеры. Потом пошел дождь – жирные ледяные капли на грани замерзания, поначалу редкие, они расплескивались по обломкам камней, а потом хлынули ливмя, так что за шумом дождя приходилось почти кричать, чтобы расслышать друг друга. Дождь шел все утро и не переставал еще три дня, загнав всех дрожать в темную пещеру. Дров для костра не было, а значит – ни разогнать темноту, ни обогреться, ни поесть ничего, кроме холодной соленой трески и галет, запивая холодной дождевой водой.
При всем при том Гвенна была рада отсрочке. Им с Крысой эти дни дали передохнуть и оправиться после изнурительного перехода. Гвенна, конечно, пришла в себя скорее. Уже к вечеру первого дня синяки на ногах – от цепи и от падений – поблекли, а к утру второго прошла острая боль. Из солдат этого, кажется, никто не заметил, а вот Крыса на второе утро оглядела свои побитые колени, потом колени Гвенны, пощупала пальцем свои воспаленные ссадины и закатала черную штанину на ноге взрослой, чтобы посмотреть, что под ней творится. Нахмурилась и подняла на нее вопросительный взгляд.
– Рашкта-бхура? – спросила она, не дождавшись объяснений.
– Не понимаю, – покачала головой Гвенна.
Крыса, продолжая разглядывать Гвенну, тронула пальцем большую ссадину у нее на колене, а потом ловким движением сорвала струп ногтем. Гвенна отбросила ее руку, хотя девочка, в сущности, не сделала ей больно. Наросшая под струпом кожа была еще гладкой и розовой, чувствительнее старой, но рана закрылась. За годы после Халовой пробы Гвенна так привыкла к быстрому заживлению своих ран, что почти не вспоминала об этом. Но вот Крыса прищурилась, сковырнула засохшую сукровицу у себя на ноге – и в ранке проступила кровь. Меньше, чем ожидала увидеть Гвенна, но все-таки кровь.
Девочка обвиняющим жестом направила палец на ее колено, а потом в лицо:
– Рашкта-бхура.
Это уже был не вопрос.
– Что бы это значило? – устало покачала головой Гвенна.
– Может, кровь? – подсказал Паттик.
Оказалось, легионер наблюдал за ними со своего поста у выхода.
– Или рана? Струп? – предлагал он.
– Хрен знает.
– Но какие-то наши слова она же выучила, – нахмурился легионер.
– В основном нехорошие.
– Гвенна Шарп тело… – заговорила Крыса, старательно насупившись. – Гвенна Шарп тело на хрен сдавайся.
– Мое тело не сдается? – вскинула брови Гвенна.
Девочка кивнула.
Гвенна откинулась затылком на стену, прикрыла глаза.
– Гвенна Шарп еще до встречи с тобой сдалась, детка.
Вместо Крысы ей ответил Паттик.
– Тогда, в сражении… против манджари… – Он понизил голос, чтобы не услышали другие. – Непохоже было, чтобы вы сдались.
– Ты в деревне бывал, Паттик? – не потрудившись открыть глаза, спросила Гвенна.
– Я в деревне и вырос.
– Значит, резал кур. Видел, как они бегают по двору с отрубленной головой.
Паттик шевельнулся. И пахнуло от него, к ее удивлению, гневом. Она открыла глаза навстречу его сердитому взгляду.
– Ваша голова пока на месте.
– Убить можно разными способами, Паттик. Не обязательно отрубать голову.
– Вы пока что не покойница!
Она взглянула ему в глаза:
– Тебе какое дело?
– Есть дело, потому что… – Он запнулся и захлопнул рот. – Вас не касается.
– Ты сам начал разговор.
– Ну и забудьте.
– Как я забуду, если ты тут на меня таращишься?
Своим гневом он как будто запалил в ней встречный огонь. А может, не гневом, а скрытым под ним разочарованием.
– Как мне забыть, когда ты и Чо Лу, прах вас побери, и Киль, и эта несчастная сучка, – Гвенна ткнула пальцем в Крысу, – так смотрите, словно ждете, что я отращу крылья и на себе вас отсюда вынесу? – Она повернулась к нему спиной, задрала рубашку. – Где ты видишь крылья? Шрамов полно, гребаных крыльев ни хрена!
К ней, расслышав крик за стуком дождя, стали оборачиваться другие. В нос горячей спицей вонзился жадный запах Чента и скользкий голодный запашок Вессика.
– Опустите рубашку, – тихо сказал Паттик.
– А зачем? Чтобы ты на мою грудь не засматривался? – Она покачала головой. – Может, ты оттого так и разочарован? Попробуй-ка отодрать женщину, которая то сидит под замком, то прикована к этой бродяжке. Хотя знавала я солдат, которым такие мелочи бы не помешали. Не в том ли дело, Паттик?
Его светлое лицо полыхнуло огнем. Она обошлась с ним несправедливо – а что в мире справедливо? Разве справедливо, что она жива, когда погибла половина ее крыла? Разве справедливо, что родители Крысы погибли, или бросили ее, или что там с ними случилось? Разве справедливо, что целая империя, миллионы людей, сами того не зная, зависят от нее – отсева, разжалованной кеттрал, потерявшей людей и в хлам распустившей свое тело? Все несправедливо, добро пожаловать в гребаный мир.
Легионер посмотрел на нее, покачал головой, встал с каменного пола и вышел под дождевые струи, чтоб занести внутрь наполнившиеся водой жестянки.
Гвенна отвернулась и обнаружила, что Вессик, Лури и Чент разглядывают ее темными поблескивающими глазами.
Чент причмокнул языком, сплюнул на пол и одарил ее бурозубой ухмылкой.
– Что тебе этот сопляк? В пещере полно мужчин, которым эта цепочка не помешает немножко тебя полюбить.
Вессик охотно захихикал. Лури молча, не мигая разглядывал ее, пока Гвенна не отвела глаза.
Сколько бы ни щерились, здесь, в пещере, они ее не зажмут, тем более Джонон вот-вот вернется из разведки, а Паттик с Чо Лу сейчас войдут обратно с горшками и сковородками в руках. Эти трое – падальщики: если и набросятся, так выберут время, когда они с Крысой останутся одни, а поскольку в экспедиции Джонона никто один не остается, ей полагалось бы чувствовать себя в безопасности.
Гвенна попробовала припомнить, как оно бывает – в безопасности. Закрыв глаза, она могла выхватить в памяти минуты на Островах – когда растянешься на теплом прибрежном песке после долгого дня тренировок, греешь измученные мышцы и слушаешь плеск волн; когда трудишься при свете фонаря над снаряжением крыла: точишь клинки, зашиваешь порванные ремни, смазываешь луки; и даже в полете, когда висишь на сбруе под огромной птицей, купаясь в прохладной воздушной струе. Она помнила все – звуки, запахи, людей и места, – а вот то, что чувствовала… мир и покой, уверенность. Это ушло. Слова остались, но лишились смысла. Она попробовала представить, что когда-нибудь снова почувствует себя в безопасности. Все равно что воображать, как дышишь водой или спишь на облаках. Для чего бы она ни была создана, только не для этого.

* * *

Через три дня дождь перестал.
Гвенна, которую озноб разбудил до рассвета, села, подтянула колени к груди, выглянула наружу и увидела, как свирепый ветер разносит в клочья остатки туч, соскребая серость с бездонного черного неба.
– Луна, – сказала Крыса.
Закутанная в одеяло, она казалась маленькой – еще меньше, чем на самом деле. И дрожала под шерстяным полотнищем.
– Иди сюда. – Гвенна раскрыла свое одеяло, протянула руки.
Крыса взглянула на нее – и придвинулась, привалилась под бок своим легким весом.
– Луна, – повторила она, глядя в ночь.
Гвенна покивала. Над долиной висел бледный серпик месяца.
«Не полагайтесь на луну, – первым делом предупредила Давин Шалиль, когда начала учить кадетов ориентироваться по небесным светилам. – Движение луны непостоянно. Поэтому мы будем изучать звезды».
Однако с продвижением «Зари» на юг звезды тоже менялись, старые привычные созвездия уходили за северный горизонт, а из моря вставали новые сверкающие фигуры. Здесь, далеко на юге, не было знакомых примет, будто кто-то разбил ночное небо и сложил заново – не так, как было. Осталась только луна. Ненадежная, по словам Шалиль, пути по ней не проложишь, но хоть что-то, когда изменилось все прочее.
Гвенна почувствовала, как заерзала под одеялом Крыса. Она думала, девочка спит, но, когда склонилась к ней, та большими глазами взглянула Гвенне в лицо.
– Что крыса? – тихо спросила она.
– Ты, – ответила Гвенна. – Ты Крыса.
Крыса мотнула головой.
– Нет. – Она задумалась, морща лоб. – Не девочка крыса. Другой крыса.
– О… – У Гвенны сжалось в груди. – Почему я тебя так назвала? Что такое крыса?
Крыса кивнула.
– Она хорошая. Яркая. Как луна. – Гвенна указала на небо и, помолчав, добавила: – Как тебя зовут по-настоящему? Как звали родители?
Крыса, не сводя с нее глаз, коснулась своей груди тонким пальчиком, словно нащупывала себя в темноте, и покачала головой:
– Крыса как луна?
– Да. – Ложь горечью облепила ей язык. – Как луна.
Девочка улыбнулась и пристроила голову ей под мышку. Когда Гвенна снова взглянула на нее, девочка спала, а в уголке ее губ задержалась тень улыбки. Тень – но улыбки.

* * *

– На скалу поднимутся Рабан и Чо Лу, – говорил Джонон, указывая на трещину в известняке; он повернулся к солдатам, Гвенну он не удостоил взгляда. – Если найдете яйца, спустите их в этих «колыбелях». Если верить нашей отставной кеттрал, яйца большие, каждое с человеческую голову, но по два или по три уместятся. Не стану напоминать, что каждое яйцо дороже и вашей, и моей жизни. Никакая осторожность в обращении не может считаться излишней.
– Осторожность… – повторил Чо Лу, не сводя глаз с обрыва. – Конечно.
В другом месте и в другое время Гвенна бы рассмеялась. Дождь перестал, но с уступов еще текло, по расщелинам грохотали водопады, их брызги кое-где скрывали туманом скалу. Солдатам предстоял жуткий подъем: в мокрети, холоде, с риском сорваться – даже если бы не угроза возвращения кеттралов. Призывать их к осторожности было все равно что советовать аккуратнее втыкать нож себе в глаз.
Впрочем, ни Чо Лу, ни Рабан не возразили адмиралу. Они не хуже других знали: в команде не найти скалолазов лучше, и заранее ожидали, что, если до того дойдет, Джонон выберет их. Солдат есть солдат. Исполняешь приказы, как бы опасны они ни были. Иногда остаешься жив. Иногда нет.
Чо Лу храбрился, хотя Гвенна видела, как дорого дались ему ухмылка и шутка:
– Захватим еще парочку к завтраку, из такого яйца болтушка выйдет на всех.
Джонон не улыбнулся.
– От этих яиц, возможно, зависит существование Аннура.
– Да, адмирал, – мгновенно посерьезнев, отозвался легионер. – Конечно. Мы с Рабаном… будет исполнено, адмирал.
Он сжал зубы, отдал честь, и двое мужчин повернулись к обрыву, начали подъем.
Крыса смотрела на солдат, пробиравшихся по забитой обломками трещине.
– Чо Лу? – спросила она, помолчав, и круглыми глазами обвела обрыв.
– Поднимается наверх, – кивнула Гвенна.
– Зачем?
Гвенна сверху заглянула ей в лицо.
– Думала, ты не знаешь этого слова.
– Зачем? – повторила Крыса, не сводя глаз с солдат.
– Нам кое-что нужно там, наверху.
– Нужно?..
– Да, – ответила Гвенна. – Нам нужно…
Она задумалась, как объяснить.
– Дышать – нужно.
Гвенна изобразила трудный вдох и снова выдохнула. Выудив из кошеля на поясе последнюю галету, протянула ее Крысе.
– Тебе нужно есть. Тебе нужно спать. Тебе нужно… – Она замолчала, растеряв вдруг слова.
– Нужно вода, – сказала Крыса, указывая на ее фляжку.
– Да, нужна вода.
– Нужна нож, – предложила девочка, подумав.
– Нож полезен, нож может пригодиться, но он не нужен, – покачала головой Гвенна. – Человек может жить и без ножа.
Крыса медленно, неумело, как молитву какую-нибудь, повторила:
– Человек… может жить… без ножа.
Гвенне не в первый раз подумалось, что хуже нее наставника на свете не найти. В былые времена, на Островах, обучение языкам начиналось с коротких фраз, с двух-трех глаголов, с усвоения важных понятий. Чтобы сдать антерский или манджарский, не требовалось вникать в сложные различия между нуждой и желанием. Однако у Крысы, похоже, был дар складывать в голове подхваченные в походе наименования и выражения. Уж всяко девчонка была умнее Гвенны – в этом сомневаться не приходилось.
– Нужно рукопашная, – продолжала девочка, встав в одну из выученных от Гвенны защитных стоек.
– Драться никому не нужно, – покачала головой Гвенна.
Крыса прищурилась на нее, сжала челюсти.
– Драться нужно, – сказала она; не спросила – сказала.
– Наверное, – устало выдохнула Гвенна. – Иногда. Если тебе не оставляют выбора.
Как-никак она потому и пошла в кеттрал. Бывает, ничего другого не остается, как драться, или сражаться, или воевать. Через помутневшее стекло прожитой жизни она вглядывалась в сознание впервые сделавшей этот выбор девочки.
«Ты можешь остаться», – сказал ей отец.
Сколько ей тогда было? Семь лет? Восемь. Примерно ровесница Крысе.
«Если тебя выбрали, – говорил он, – это еще не значит, что ты должна согласиться».
Странные слова для него – солдата и отца солдат. Когда дошел слух, что в соседнем городке кеттрал будут испытывать детей, Гвенна отправилась со старшими братьями, потому что… ну ей просто не пришло в голову остаться. Она не ждала, что выберут ее. Она была младше и слабее остальных, всю свою короткую жизнь проигрывала в беге, в борьбе, в драке на палках, в лазании по деревьям, да, почитай, во всем, – и тем не менее братья лезли в фургон, а ей совершенно не улыбалось три дня сидеть одной дома, поэтому она отправилась с ними.
Когда наставники сказали, что она прошла испытание, Гвенна не поверила. В эти дни она большей частью получала пинки и удары, была вся в крови и синяках – то есть ребята старше, выше и сильнее попросту накормили ее собственным дерьмом. Ей удалось вывернуть палец одному мальчишке, так что он заорал; основательно укусить за ухо другого, и на том, в общем, все. Едва ли годный материал для изготовления легендарных воителей. И все же, когда стали называть имена, прозвучало всего одно: Гвенна Шарп.
– Я скоро выхожу из легиона, – сказал ей в тот вечер отец. – Еще два года, и вернусь домой, на хозяйство. Мне предлагали новый чин, но я соглашаться не собираюсь.
– Почему? – выпучила она глаза.
Сколько Гвенна себя помнила, отца не бывало рядом – то по полгода, то по году. Старшие ее братья тоже служили в легионах, но те сумели так подогнать отпуска, что кто-то один обычно оставался дома приглядывать за хозяйством и младшими. Обычно. Этого хватало, чтобы дом не сгорел и в отсутствие взрослых. Гвенне не приходило в голову, что когда-нибудь будет иначе.
– Ты хочешь уйти из легиона? – с недоумением повторила она.
Отец взглянул на нее, а потом стал смотреть мимо, на переливающиеся огоньками угли.
– В конце концов устаешь, – сказал он. – Устаешь воевать на чужих войнах.
Она бы в жизни не додумалась назвать отца «усталым».
– Но ведь кто-то должен? – спросила она.
Так он сам говорил ей вечерами перед уходом: «Империя сама себя не отстоит. Кто-то должен».
Сейчас на его лице, освещенном перебегающим пламенем, не было убежденности.
– Наверное.
Гвенна еще долго смотрела на него, прежде чем сказать:
– Тогда это буду я.
– Гвен…
Она покачала головой, точно зная, как должна поступить.
– Империя, она как наше хозяйство. Каждый должен приложить руку. Ты всю жизнь сражаешься. И Алекс. И Валлум. И Пирс осенью уходит. Пора и мне взяться.
– Но все-таки кеттрал… Острова.
– Кроме них, девочку никуда не возьмут!
Отец опустил ей на плечо тяжелую, покрытую шрамами ладонь.
– Ты не обязана, Гвен.
– Обязана, пап. Да, обязана.
Скатившиеся по скале камушки вернули Гвенну к настоящему. Задрав голову, она увидела далеко наверху глядящего на нее Рабана.
– Извини, – виновато помахал он ей.
Ветер сорвал слово с его губ.
Несмотря на все трудности, лезли они быстро. С места под самым отвесом трудно было оценить расстояние, но, похоже, они уже подбирались к первой широкой полке.
Джонон смотрел на них с неподвижным лицом. Он не раз изводил Гвенну расспросами. Яйца – какой они величины? Сколько их в гнезде? Хрупкие? Чувствительны к перепадам температуры и влажности? Она отвечала как могла, припоминая полузабытые уроки десятилетней давности. Тогда, на Островах, птицами занимались пилоты: и выкармливали, и приручали. Гвенна же большей частью училась взрывать и разносить вдребезги.
Там, в вышине, Чо Лу подтянулся на уступ и скрылся из вида. Чуть позже за ним последовал Рабан.
От оставшихся внизу тянуло предвкушением, да и нетерпением тоже, но к запаху примешивалось что-то еще – тоньше и острее.
Гвенна нашла глазами Паттика – тот постарался встать подальше от нее, насколько можно было, не оторвавшись от остальных. После разговора у входа в пещеру они не обменялись ни словом. Утром Гвенна его обидела. Она и тогда не смогла бы сказать зачем и потому не знала, как извиниться. Извиняться она никогда толком не умела, а пожалуй, и к лучшему, чтобы Паттик с Чо Лу держались от нее подальше. Джонон ее не выносил и явно намеревался по возвращении на «Зарю» загнать снова в карцер. Чент, Вессик и Лури только и ждали случая ее изнасиловать. Не стоит втягивать во все это двух хороших парней. Паттику безопасней ее ненавидеть.
Сверху долетел крик.
Гвенна нашла глазами свесившегося через край уступа Чо Лу. Тот улыбался до ушей.
– Что он сказал? – проворчал Джонон.
– Говорит, нашли, – перевела Гвенна. – Нашли яйца.
Легионер на обрыве показывал на пальцах.
– Семь гнезд, – бормотал адмирал. – Пятнадцать яиц.
– Поздравляю, первый адмирал, – отсалютовал Чент. – Необыкновенный успех!
– Это еще не успех, – покачал головой Джонон. – Этим солдатам далеко до нас, нам далеко до «Зари», а «Заре» далеко до Аннура.
Все так, однако Гвенна не могла оторвать взгляда от первой спущенной со скалы «колыбели», от первого яйца в руках Джонона. Не считая величины, ничего особенного: серое яйцо в белую и коричневую крапинку. Если не приглядываться, можно принять за обкатанный горным потоком булыжник. Только это был не камень. Это было оружие.
Гвенна задумалась, сколько смертей свернулось под этой гладкой скорлупой, ожидая прихода в мир. Сколько живущих на дальней стороне земного шара людей будут однажды разорваны еще не пробившимся клювом, невидимыми еще когтями. Сколько наступающих цепей будет разорвано, королей побеждено, какой новый порядок навяжут проигравшим? В голове мелькнула безумная мысль уничтожить яйцо – выхватить у Джонона и разбить об острые камни. Если бы Король Рассвета не вылупился из яйца, не нашлось бы птицы, чтобы унести Талала и Джака к Пурпурным баням. Если бы кшештрим вовсе не завезли к ним этих птиц, не существовало бы и самих кеттрал. Наставники не явились бы в городишко у подножия Ромсдальских гор в поисках новобранцев, и упрямая девчонка с огненными волосами нашла бы в жизни другую дорогу, не убивая и не ведя людей на смерть.
Яйцо в руках Джонона казалось слишком мало для такого огромного груза, но ведь так всегда бывает. Это яйцо она может уничтожить, но будущее все равно настанет – какое-нибудь будущее. Где-то в рябиновых ветвях затаилась стрела, которая однажды осиротит семью. Поломанный плужный лемех, тихо ржавеющий в каком-то катальском сарае, однажды вытащат наружу, перекуют, отполируют, заострят и вонзят в человеческое сердце. Будущий месяц, будущий год, будущий век – они уже созданы, все они. Гибель империй уже вшита в некие темные, тихие, неприметные части света.
– Это последние! – крикнул Чо Лу.
У ног Джонона, бережно сложенные в углублении камня, лежали четырнадцать яиц. Пятнадцатое он держал в руках и разглядывал так пристально, что не услышал голоса сверху.
– Нам спускаться, адмирал? – позвал Чо Лу.
Чент с Вессиком переглянулись.
– Господин адмирал, – не сразу решился Чент, – им спускаться?
Джонон наконец поднял глаза, заметил обращенные к нему взгляды, посмотрел на скалу и кивнул.
– Остальным, – приказал он, – отнести яйца в пещеру.
Гвенна повернулась, чтобы помочь, но адмирал неодобрительно покачал головой:
– Вас не касается.
Она хотела возразить, но только передернула плечами: пусть другие потаскают тяжести, а она от нечего делать полюбуется упругой синевой неба.
Гвенна первая и заметила показавшегося над вершиной утеса кеттрала, бросившего на землю черное пятно тени.
Почти вместе с ней кеттрала увидела Крыса.
– Птица, – сказала она, тыча пальцем в небо. – Птица. Птица! На хрен птица!
Джонон тоже увидел, и его лицо застыло.
– Всем в пещеру!
Лури с Вессиком уже были там. Чент, покрывший половину открытого пространства, глянул вверх и бросился бежать. А вот Паттик прирос к месту.
– Там же они, – сказал он, кивнув на скалу.
За уступом Гвенна не видела ни Чо Лу, ни Рабана. Они то ли обирали последнее гнездо, то ли крепили веревку для спуска. И она не могла знать, заметили ли солдаты кеттрала.
– Они еще там, – повторил Паттик.
– Их не спасти, – кивнул Джонон и взял его за плечо. – Сожалею, мы ничем им не поможем.
Молодой легионер шарил глазами по трещинам на обрыве.
– Должен быть… если бы мы… – Его взгляд упал на Гвенну, и в глазах загорелась отчаянная надежда. – А те копья? Вы же говорили…
Гвенна покачала головой. Она помнила, что говорила, и не хотела снова этого слышать.
Чтобы сразиться с птицей, надо было добежать до пещеры, взять самодельные гарпуны и вернуться. Самое малое – две сотни ударов сердца, а страх все туже сжимал кольцами грудь, темнело в глазах, и ноги слабели. Той Гвенны Шарп, что ночь напролет спорила в таверне на Крючке, как лучше снять кеттрала, больше не существовало. Ее тело выкрала другая женщина, и она закричала на Паттика, заорала на него:
– Тебе с ним не справиться!
– А гарпуны?.. – опешил он.
– Разве что ухватишься за них перед смертью! – рявкнула Гвенна на ходу (она уже неслась, спотыкаясь, к пещере и тянула за собой Крысу). – Джонон прав. В укрытие, сейчас же!
Над головой прокричала птица.
Гвенна рискнула поднять глаза. Кеттрал пронесся вниз по долине, развернулся и полетел назад, к ним. В голове у Гвенны скулила побитая собака.
– Пора. – Джонон выпустил плечо Паттика и взял его за локоть.
– Нет. – От парня несло ужасом, но голос не срывался. – Я могу его отвлечь.
Паттик поднял копье – отважный, грустный, бесполезный жест.
– Я их не брошу.
Лицо адмирала застыло.
– Пусть будет так.
Не дав солдату времени ответить, Джонон развернулся на пятках и быстро зашагал к пещере.
Молодой легионер обернулся к Гвенне, его неприглядное лицо сводило болью, глаза умоляли. Она покачала головой, ухватила Крысу поперек туловища, вскинула на плечо и побежала.
Паттик не потерял головы и сделал все, что было в его силах.
Дрожавшая в устье пещеры Гвенна смотрела, как он взбирается на валун высотой себе по грудь, раскидывает руки и грозит небу копьем.
– Я здесь! – ревел он. – Я здесь, стервятник драный. Смотри, я здесь!
Птица отозвалась. Гвенна не могла судить, видела ли она людей на обрыве, но на крик Паттика повернула голову, изменила направление и пошла к земле.
– Прощай, Паттик! – издевательски отсалютовал Чент.
Обломанные ноготки Крысы впились Гвенне в плечо.
Птица крикнула. Паттик в ответ заорал, нацелил жалкое копьецо и в последний миг сделал шаг назад, спрыгнув за валун. Когти кеттрала проскребли по камню. Птица зависла, бешено колотя крыльями воздух, снова крикнула и взмыла в синеву.
– Проворный малый, – отметил Лури.
– Тупой малый, – возразил Чент.
Гвенна неотрывно глядела, как Паттик поднимается из-за камня и снова взбирается наверх. Он не следил за птицей, которая закладывала петлю над восточными склонами, а всматривался в обрыв, кричал, яростно махал руками.
– Спускайтесь. Я его отвлеку, вы только спускайтесь!
Ветер порвал в клочья ответ Чо Лу, не донес до пещеры, но Паттик кивнул, нашел глазами птицу и снова замаячил копьем.
– Давай! Вот он я!
– Птица убить Паттик, – тихо проговорила Крыса.
Гвенна обернулась: девочка смотрела из пещеры неправдоподобно большими глазами.
– Да, – ответила Гвенна. – Птица убьет Паттика.
Крыса взглянула на нее:
– Гвенна убить птица.
– Нет, Крыса. Не могу я ее убить.
– Гвенна рашкта-бхура, – не унималась девочка. – Или шава-бхура. Гвенна убить птица.
– Никакая я не… как ты там сказала.
Кеттрал закладывал круг, изучая легионера черным нелюдским глазом. Кеттралы были умны, умнее малых пернатых сородичей. Он уже понял, что валун укрывает Паттика, и теперь отыскивал способ до него добраться. Легионер поворачивался вслед за его полетом, а кеттрал медленно сужал круги.
– Почему? – спросила Крыса. – Почему Гвенна Шарп не дерись?
– Потому что Гвенна Шарп трус.
Вся ее слабая, трепещущая плоть подтверждала эти слова.
– Трус? – переспросила Крыса.
Кеттрал без крика перевернулся, вздернул хвост и упал вниз. То ли второй удар был быстрее, то ли расстояние меньше, то ли Паттик промедлил. Так или иначе, когда он опрокидывался за валун, кончик когтя царапнул его по спине, порвал рубаху и кожу под ней. Гвенна уловила запах крови.
– Не сочтите за дерзость, господин адмирал, – подал голос Чент, – но я от души надеюсь, что вы не прикажете нам тащить труп до корабля.
Джонон, заложив руки за спину, смотрел из тени на свет.
– Птица охотится. Она не оставит трупа.
– Трус? – все не унималась Крыса, упрямо глядя Гвенне в глаза.
Та подняла руку. Рука дрожала.
– Трус, – пояснила она.
Крыса посмотрела на трясущиеся пальцы и, снова уставившись Гвенне в лицо, серьезно покачала головой.
– Не трус.
– Трус, Крыса, – повторила Гвенна. – Я трушу.
– Почему?
– В каком смысле: почему? – опешила Гвенна.
За все дни после катастрофы в Пурпурных банях она ни разу не задала себе этого вопроса. Как это вышло, конечно, обдумывала: невесть сколько часов повторяла путь, который привел ее от командования последним в мире крылом кеттрал к жалкому прозябанию в темном карцере, и пришла к заключению, что никакой это был не путь. Путь разворачивается перед тобой шаг за шагом. Если зайдешь слишком далеко, если он ведет не в ту сторону, надо просто повернуть назад или в другую сторону. А то, что случилось с ней, приводило на ум разлом. Приложи нужную силу в нужном месте, и что-то лопнет, разобьется так, что уже не сложить как было.
Впрочем, это все о прошлом. Крыса же спрашивала о другом.
– Почему? – упорно твердила девочка, глядя из-под копны волос огромными блестящими глазами.
Гвенна посмотрела в эти глаза.
Почему она сломалась? На этот вопрос нет ответа. Все равно что спросить, почему вода мокрая или почему от боли больно.
– Нипочему, – устало ответила она. – Ты ребенок. Джонон мерзавец. Гвенна Шарп…
Она покачала головой.
Паттик медленно подтягивался на валун. Двигался он теперь не так уверенно, и лицо стало пепельным.
Гвенна закрыла глаза. Пусть умирает, если охота. Она на это смотреть не обязана.
– Гвенна Шарп рашкта-бхура.
– Ни хрена я не это самое.
– Да, – настаивала девочка. – Хрена. Не трус. Рашкта-бхура. Аксочлин.
– Возможно, так называются их воины, – заметил голос (Гвенна обернулась к оказавшемуся у нее за спиной историку). – Наподобие кеттрал.
– Ни хрена я, драть меня, не кеттрал!
Это вырвалось из нее полувоплем-полувизгом. Джонон и прочие обернулись, но на этих ей было плевать. Эти-то хоть понимали все как есть: что, чем бы она ни была раньше, теперь она не то. А вот Киль, и гребаный Паттик, и Крыса не хотели видеть; они, сколько бы раз она ни обосралась, будут смотреть на нее как на спасительницу какую и верить, что она только ждет, когда станет совсем плохо, и тогда-то выступит вперед и небрежно, легко и твердо возьмет все в свои руки. Презрение Джонона она могла пережить. И мерзкие взгляды Чента с Лури и Вессиком. А вот эта упрямая, тупая, безмозглая надежда в глазах Крысы и Чо Лу – вот это было невыносимо.
– Ну что мне сделать, чтобы вы поняли? – выдавила она, разводя руками.
Крыса кивнула так, как если бы с самого начала того и ждала, на то и надеялась. Киль поджал губы и промолчал.
– Хотите видеть, что я такое?
Она ухватила прислоненный к стене гарпун. Рабан просверлил на конце рукояти дыру, продел в нее длинную веревку и закрепил. Всё, конечно, согласно ее указаниям, на основании какого-то дерьмового плана, выдуманного с пьяных глаз много лет назад в таверне. Даже Джонон, при всем своем презрении, в этом ей поверил – хотя бы настолько, чтобы приказать заготовить эти шутки.
– Хотите правду? – Она подняла копье. – Вот это – ерунда! Никто никогда не сбивал птицу гарпуном. А вы, придурки, поверили оттого, что я когда-то была кеттрал. Ну а я не кеттрал. И не твоя раша-баша. Я ничто, засранцы безмозглые! Чего вам еще надо, чтобы поверить? Я – ничто!
Но она, конечно, знала, чего им надо.
Тогда, на Островах, наставники повторяли: «Смерть – последний урок».
С гарпуном в руке, с мотком веревки в другой, сгорая от ярости, стыда и отчаяния, она шагнула из темноты пещеры на солнце.
Паттик обернулся и увидел. В его глазах расцвела надежда.
– Нет, – рычала она. – Нет. Нет. Нет!
– Командир… – кивнул он.
И теперь, после всего, она была для него командиром.
– Прыгай, на хрен, с камня! – рявкнула она.
Он замешкался.
– Вниз! Исполнять!
Каждое слово приказа словно толкало его в грудь, отбрасывало на полшага назад, пока он, кое-как отдав честь, не свалился в тень валуна.
Гвенна не помнила, как покрыла разделявшее их расстояние.
Свинцовая тяжесть ушла из ног. Пропали боль и страх, выбитые потребностью – палящей, как лава, нуждой – доказать им наконец.
Она повернулась лицом к птице: кеттрал всего шагах в двадцати над головой замыкал узкий круг, вглядываясь в нее черным немигающим глазом.
– Давай, – шепнула Гвенна, отвела копье, перехватила бухту веревки так, чтобы не мешать разматываться. – Я готова.
Была у кадетов на Островах такая страшненькая игра «Как ты умрешь?». В анналах кеттрал хранилось множество историй последнего боя. Синеволосая Су в Последней Сосне, отбиваясь кухонным горшком и мясным ножом, держит дверь башни против целого гарнизона, пока отступает ее крыло. Джорг Мясник рубит врагов на уходящем под воду горящем корабле. Честный Рик обороняет вход в ущелье у Разлома. Командир крыла Селин, насквозь пробитая стрелами, не сдается, закрывая собой мост и давая последним аннурским поселенцам время отойти на запад. Менялись имена, вооружение, обстановка, но одно оставалось неизменным: благородство жертвы. Герои и героини этих историй шли на смерть с гордостью, ради цели, значившей больше жизни. Гвенна всегда думала, что и она так умрет: спасая кого-то, что-то защищая, отдавая жизнь за товарищей по крылу, за Аннур, за добро, справедливость и истину.
Оказалось, напрасно так думала.
Она не для того покинула безопасную пещеру, чтобы спасти Паттика. Кеттралы за один присест съедали взрослую корову: покончив с ней, птица займется легионером, потом теми двумя на скале, и поминай как звали.
В конечном счете она вышла из пещеры потому, что устала. Устала от полных надежды взглядов Паттика; устала от нарастающего доверия Крысы; устала от непостижимой игры, которую вел Киль; устала просыпаться в страхе, в страхе одолевать день и засыпать в страхе перед кошмарами, в которых она по собственной дури терпела поражение и вела на погибель своих людей; устала искать, в какой именно точке свернула не туда; устала гадать, что можно было сделать иначе; устала от ноющих костей и ноющего мозга, устала от поселившейся во всех членах слабости; а больше всего устала от воспоминаний о другой Гвенне Шарп – той, что умела без дрожи смотреть в лицо опасности, между двумя ударами сердца принимать решение, спасать тех, кого надо спасти, и убивать тех, кого надо убить; устала всем своим существом чувствовать, что такой, как раньше, ей уже не бывать, не бывать собой; устала знать, что, кем бы она ни стала, всегда будет лишь тенью прежней – шепотом, жалким бессильным скулежом.
Она вышла из гребаной пещеры, потому что пришло наконец время с этим покончить, пришло время умирать.
После долгих месяцев, когда она горбатилась под собственной тяжестью, ей вдруг стало легко, ушла боль, и предстоящее небытие виделось верным выбором.
Ледяной ветер хлестнул ее волосами по лицу.
– Давай! – заорала она, распахивая объятия кеттралу. – Сюда!
И птица послушалась.
Растопырив когти, отвечая криком на крик, птица упала на нее.
Да!
Гвенна метнула копье.
Да!
Моток у нее на руке стал раскручиваться, когда зазубренное острие глубоко вошло в грудь под крылом.
Да, да, да! Она накрутила свободный конец на предплечье, обернула раз, второй, третий, и – да! – птица, вспугнутая внезапной болью, отвернула, сорвав ее с валуна и унося в бесконечную пустоту неба.
Она долго кружилась, бешено вращалась: ледяные пики, яркое солнце, зубчатый скальный хребет мелькали перед глазами. Гвенна ждала, что копье выскочит, веревка обвиснет, сердце потеряет вес и она рухнет навстречу смерти. Но копье держалось, и веревка держалась, и вращение мало-помалу замедлялось. Вернулась боль, жестокая боль в едва не выскакивавшем из сустава плече, но это была честная, чистая боль. Не то что мутная хвороба последних месяцев – эта имела причину, с ней можно было бороться. Гвенна напрягла плечевую мышцу, облегчая нагрузку на сустав, схватилась за веревку другой рукой, подтянулась и, не особо задумываясь, что делает, полезла вверх.
Птица пошла вверх.
Каждый взмах крыльев уносил ее выше в поисках избавления от занозы в груди. Гарпун наверняка причинял боль – к тому же на нем всей тяжестью повисла Гвенна, – но боль не ранила кеттрала, уж точно не настолько тяжело ранила, чтобы остановить его полет, и, глядя вниз, Гвенна видела, как все дальше и дальше проваливается земля. У подножия утеса двигались цветные пятнышки: вероятно, Паттик, а может быть, и Джонон с остальными вышли из пещеры посмотреть на ее смерть.
– Хорошо же! – прорычала Гвенна, перехватывая веревку еще выше.
Чем ближе она подбиралась к птице, тем трудней становилось. Удары крыла грозили сорвать ее с подвеса, веревка при каждом движении дергалась и закручивалась. Дважды она чуть не выпустила из рук плетеные пряди, скользя навстречу небытию. В Гнезде птиц обучали иначе, а дикий кеттрал на лету поджимал лапы, так что не за что было уцепиться, нечем сдержать бешеные качели, пока она не добралась до ушедшего в птичью грудь копья.
Она покалечила ладони. От крови древко стало скользким. Боль дергала предплечья. И со спиной было что-то не так: то ли порвала мышцы, то ли их свело судорогой, только чудилось – в спину раз за разом втыкают нож.
– А ты как думала, сука тупая? – прикрикнула она на себя. – Взялась умирать, так терпи!
Она уже ощущала тепло разгоряченной птицы, яростно бившей крыльями в надежде избавиться от боли, от чужой тяжести.
– Зря мы с тобой это затеяли, – сказала ей Гвенна. – Оставила бы в покое тех ребят, а я не вылезла бы из драной пещеры.
Хотя сейчас, повиснув лицом в птичьи перья на готовых отказать руках, она понимала, что остаться было нельзя. Да, в холодной каменной норе можно отсиживаться до бесконечности, но другой пещеры, бездонной дыры, в брюхе которой она блуждала с той ночи в Пурпурных банях, – вот той она бы ни дня больше не выдержала. Если единственный выход из нее – в смерть, то и ладно. Не просто ладно – хорошо. Хорошо снова лететь, хорошо чего-то добиваться, хорошо быть живой, хоть несколько последних мгновений.
Может, Крыса все-таки была права.
Нужно драться.
Понятное дело, не с птицей. Кеттрал – просто большое дикое животное, следующее своей природе. Гвенна не питала к нему ненависти, как не питала ненависти к камням, о которые ей предстояло разбиться. Она вела бой против женщины, которая столько дней пролежала пластом в карцере, которая готова была из укрытия смотреть, как кеттрал рвет надвое Паттика; против женщины, завладевшей ее лицом, телом, именем, не первый месяц ходившей по миру под личиной Гвенны Шарп.
Что бы ни случилось, сука должна сдохнуть.
Одной рукой держась за копейное древко, Гвенна навернула веревку на бедро выше колена – в один, два, пять оборотов, – заправила конец под последний виток и перенесла тяжесть тела на самодельное седло. Ветер прижимал ее к птичьей груди, вбивал в оперение и снова пытался сорвать, пока ей не удалось ухватиться за стержень пера. Стрежень этот был толщиной с молодую ветку, и, подтягиваясь на нем, она плотно прижалась к напряженным мышцам. А потом вытянула из ножен поясной нож и угрюмо взялась за работу.
Она не обманывала Джонона, говоря, что кеттрала не убить мечом, а тем более ножом, поцелуй его Кент. С другой стороны, она подразумевала птицу, действующую клювом и когтями, которая налетала, отворачивала, заходила на новый круг. За всю историю Гнезда – за всю историю Кентом драного мира – не нашлось безумца, подвесившего бы себя птице на грудь.
Клинок был длиной не больше ее ладони – не достал бы до жизненно важных органов, но ей этого и не требовалось. Первый надрез рассек кожу, от второго разошелся толстый слой желтоватого жира. Третий добрался до мышцы. Она длинными ударами полосовала напряженные волокна, углубляя и углубляя рану, пока, вся залитая кровью, не ушла по локоть в грудь птицы.
Кеттрал вскрикивал при каждом ударе, пытался дотянуться клювом. Он почти доставал – так близко, что справа от себя она видела изгиб теребившего перья клюва и огромный, полный ярости черный глаз, – но Гвенна висела чуть выше, чуть ближе к боку, там, куда птице было не дотянуться. И вот кеттрал понемногу, поначалу совсем неприметно, стал слабеть. Что ни говори, мышцы – просто веревки, свитые из мяса. Подрежь их – они ослабнут. Продолжай резать – они лопнут. А когда лопнут, Гвенна упадет – вдвоем с птицей рухнет на горный склон.
Кеттрал этого не сознавал, но древнее чувство, свойственное всем живым созданиям, подсказывало ему, что он ранен. Он понимал, что жалкое бесперое существо, прилепившееся к его груди, чем-то опасно и даже смертельно опасно; что ради самой жизни его надо стряхнуть, и вот он перестал набирать высоту, оставил попытки сбить ее клювом и круто пошел вниз.
Мир перевернулся. Гвенну отбросило назад, окровавленные перья выскользнули из рук, она сорвалась в пустоту, перевернулась, повисла на полузатянутой вокруг бедра петле. Желудок подкатил к горлу. Встречный ветер забил дыхание в глотку. В бедре что-то вывернулось или сломалось. Земля неслась на нее – скалы, лед, обломки валунов. В бешеном вращении взгляд чудом выхватил солдат: Чо Лу и Рабан спустились с обрыва и стояли у самой пещеры, разинув рты.
Потом ветер подхватил ее и развернул в другую сторону.
В нескольких шагах над землей птица широко раскинула крылья в попытке прервать падение, как делала, схватив горного барана или козерога. Петля туго стянулась на бедре, и еще, еще туже, потому что птица рвалась в небо, и Гвенна чувствовала, что нога отрывается от тела. А потом с треском, с каким отламывается в зимний мороз сосновая ветвь, крыло вывернулось за спину под неестественным, болезненным углом. Из разреза на груди птицы хлестнула кровь, и вот они, по-прежнему связанные веревкой, провалились на последние три шага до камня.
Гвенна успела прикрыть голову руками, и все равно падение ее оглушило. Сердце ударило полдесятка раз, прежде чем удалось сделать вдох. Перед глазами вращался узкий тоннель, накатывало беспамятство. Птица забилась, дернула петлю, и боль привела ее в чувство. Отчаянно, вслепую – как она умудрилась удержать нож? – Гвенна рубила веревку клинком, пока не лопнули пряди и бедро не выскользнуло из жуткой удавки.
Она усилием воли поднялась на колени.
В двух шагах от нее пытался встать кеттрал. Бессильно хлопало сломанное, с порванными мышцами, крыло. Птица взглянула на шевелящуюся женщину одним глазом, ударила клювом, не удержала равновесия и далеко промахнулась. Гвенна сделала неверный шаг, оскользнулась в крови, разбила колено, перекатилась на бок, едва не подвернулась под новый удар и оказалась против пропитавшихся кровью грудных перьев. Отыскав рану, она снова взялась за дело: рубила, колола, била клинком, врезаясь все глубже в тело вопящего и дергающегося существа, погружала руку едва ли не по плечо…
Ей не меньше всякой другой женщины двадцати четырех лет от роду доводилось убивать – домашнюю скотину, потом людей… много людей: ургулов, аннурцев, манджари, домбангцев. Одни того заслуживали, другие, пожалуй, нет. Убивать приходится, чтобы выполнить задание, и она научилась убивать. Но вот это – это было не задание. Никогда в жизни она не набрасывалась ни на кого в таком слепом бешенстве. Не думая и не рассуждая, до боли желая одного: чтобы это кончилось, она рубила, рубила, рубила; жир и клочья кожи летели в лицо, при каждом диком ударе плечо и грудь копьем пронзала боль, и она уже не знала, рвется крик из птичьего клюва или из ее горла, и когда кончик ножа нащупал наконец бьющееся ядро и все стало горячим и темным, она не знала, птичье сердце разорвалось под ножом или ее собственное.

34

В детстве Акйилу доводилось слушать вербовщиков, набиравших в квартале новобранцев для легионов. Все они сулили одно и то же: еду и одежду, несколько монет в месяц и шанс выбраться из провонявших дерьмом переулков между каналами. Само по себе предложение звучало заманчиво, но в толпе всегда находился кто-то, чтобы напомнить: платить за красивый мундир и блестящий щит часто приходится кровавой и жестокой смертью. На это возражение у вербовщиков был готов ответ: «Все смертны. И смерть бывает жалкой, а часто и мучительной. А вот легионеры умирают славной смертью, гордой смертью, защищая свою землю и семью. Такая смерть почетна».
Акйил всегда считал это чушью. Правда, он и на сотню миль не подходил к полям сражений, зато насмотрелся, что может натворить ржавый нож у человека в животе, и уж никак не верил, что в нарядном мундире легче умирать. Нет, мысль о хорошей смерти казалась ему гнилой в корне. С другой стороны, он всей душой верил, что плохие смерти бывают очень разной степени – от огорчительных до совершенно мерзких.
И хуже нет, если тебя заедят насмерть десяток пятисотфунтовых боровов-мясоедов.
– Андраза первым, – сказал Капитан, добродушно улыбнувшись пьянчуге.
Андраз подавился хмельным ужасом. Он уже обмочился – по штанам спереди растекалось темное пятно. Может, и обосрался уже, но за вонью свинарника – навоз, грязь, гнилые помои – было не разобрать. Над смрадными лужами жужжали зеленые мухи. Яичная скорлупа и очистки бастионами громоздились вдоль дощатых стен. Из бурой массы торчало что-то светло-серое – обломок палки или кости.
– Почему меня? – выдавил наконец Андраз, тыча пальцем в Акйила. – Он же все придумал. Он этого хотел. Он… он меня заставил жулить.
В песнях и рассказах люди от большой опасности трезвеют. Акйил не раз бывал пьян и успел понять, что это вранье. Приближающийся обход стражи может притупить действие двух-трех глотков, прояснить помутившееся зрение, но кто нырнул на дно бутылки, того уже не вытянут обратно ни стража, ни клыки голодных свиней. Акйил за время игры залил в себя достаточно рому, чтобы чуточку отупеть и малость поплыть, но до Андраза ему было далеко. Тот заблудился в пьяном тумане, запутался, точно муха в паутине.
Может, так оно милосерднее. Он был в откровенном ужасе, но ясно увидеть облик предстоящей смерти было бы еще хуже.
Капитан опустил руку на плечо пьяницы:
– Я так и понял, что это не ты додумался. У тебя бы на такое ума не хватило.
– Не я, – горячо закивал Андраз. – Не я!
– Потому ты и пойдешь первым. Это тебе подарок. Любезность.
Пьяный, лишившись дара речи, только разинул рот.
– Зрелище не из приятных, – как бы извиняясь, пояснил Капитан. – Смотреть, как свиньи жрут человека… Если ты думаешь, что можешь это представить, уверяю, при самом живом воображении видеть воочию хуже. Бросая тебя первым в загон, я избавляю тебя от этого зрелища. И в то же время… – Он обратил улыбку к Акйилу. – Даю твоему другу возможность вполне прочувствовать последствия своих действий.
Акйил сделал глубокий вдох. Даже пьяный, даже глядя на свиней, которые в предвкушении уже кидались на загородку загона, он не утратил давних монастырских привычек. Сердце начинает частить – тело принимается замедлять сердцебиение.
«Выход есть, – думал он. – Выход есть всегда».
Он хотел было обернуться, глянуть через плечо, но остановил себя. Пока игра не началась, не тереби карты. Закрыв глаза, он вызвал сама-ан Капитанова поместья. Свинарник занимал половину двора, замкнутого со всех сторон стенами деревянных построек. Дверь, через которую они вошли, единственная – тяжелая, на тройных петлях, настоящее чудовище, крепости впору. Ее стерегут двое: один с арбалетом, другой с копьем. Их глаза и сейчас сверлили Акйилу спину сквозь балахон. Пройти мимо них почти невозможно, а они – не единственная преграда.
Прямо у него за спиной стоял Фари, придавив плечо тяжелой, как наковальня, ладонью. Он, как и уверял брата, видно, не питал предрассудков насчет скармливания монахов свиньям. Фори держал за плечо Андраза, а острием ножа покалывал ему спину в районе печени. Сам Капитан небрежно поигрывал дубинкой, в которую превратилось бедро Злобного Рика. Крали Акйил не видел.
Он поймал себя на том, что радуется ее отсутствию. Она выдала его без колебаний – может быть, потому, что он первым ей изменил; потому, что предавал ее каждый день с тех пор, как она попала в руки Капитана. Ему хотелось бы спросить, все ли у нее хорошо, но это был бы глупый, себялюбивый вопрос. Ни чистая одежда, ни свежие волосы не скрывали, что ей нехорошо. Подробностей случившегося Акйил не знал, но в общих чертах представлял. Гнусности, которые проделывали с ней и при ней. Хорошо хоть его смерть к ним не добавится.
– Я нынче в добром духе, – вещал Капитан, вновь обращаясь к Андразу, – и потому окажу тебе еще одну милость.
Он развернулся с изяществом танцора, широко размахнулся и дубинкой ударил Андраза по колену. Хрустнуло, словно сломалась под снегом толстая ветка, и нога подломилась. Андраз завопил. Фори подхватил его под мышки, поднял и взвалил на деревянную загородку.
– Сильный человек попытается отбиваться. Больной Пит, к примеру, прожил чуть не целое утро. Оторвал доску и защищался ею, пока Бесс не исхитрилась вскрыть ему клыком кишки. – Капитан пожал плечами. – Исход всегда один, а я не хочу затягивать твоих мучений. Со сломанной ногой быстрее выйдет.
Андраз подавился рвотой, свесился со стены, выкашлял жалкий стон или всхлип, забыв в ужасе и те немногие слова, которые знал. Смерть иногда проделывает такое с людьми, превращает их в нечто, чем они не бывали, срывает остатки достоинства. На краткий миг Акйила накрыло воспоминание бойни в Ашк-лане. Он тогда презирал монахов, которые сидели, скрестив ноги, на скальном уступе и подставляли тела копьям. А сейчас, глядя на обмочившегося, обгадившегося, пускающего слюни Андраза, он понял, что восхищается хин. Те не сопротивлялись, но и не потеряли себя.
Андраз отбивался, но Фори был больше его вдвое и держал мужчину легко, как ребенка.
– Тебе захочется посмотреть, – обратился к Акйилу Капитан.
Он, конечно, подразумевал «не захочется».
Акйил ощутил, как уходит глубже в себя – туда, где залегало подобие покоя. Поначалу он принял его за опьянение, но нет, оно лежало глубже и было холоднее. Впервые в жизни он не удрал. Он – как все они, как Тощая Краля, и Хоран, и Жепастик, и Коротышка, и Шьял Нин – попался.
– Ты уже убил так одного из моих друзей, – сказал он, взглянув Капитану в глаза.
Собственный голос звучал для него словно издалека.
– Вполне возможно, – поднял бровь Капитан. – Свиньи всегда голодны.
– Он был совсем ребенок. Мы прозвали его Жепастиком.
– Жопастикам я обычно нахожу другое применение. Мальчишка без явных пороков вроде хромоты или гнилых зубов приносит с улицы хорошую монету.
– Мы его прозвали Жепастиком, потому что он вечно твердил: «Как же? Мы же…» Не хотел принимать жизнь, как она есть. Ему говоришь: «Сдохнем мы с голоду», а он тебе: «Как же, как же!» – и придумывает, где бы стянуть немного еды.
– Способный, – поджал губы Капитан.
– Когда ты выставил на перекрестки остальных моих друзей, я их списал со счетов. А Жепастик возьми и скажи: «Мы же их спасем. Вытащим же».
– А… способный, но неблагоразумный.
– Твои люди его поймали и избили. Я видел, как его затащили в эту дверь. Я прятался рядом, за бочкой, но не попытался его выручить. Что было дальше, я только слышал.
– И потому, – похлопал его по плечу Капитан, – остался жив.
– Это я умею, – сказал Акйил. – Живым оставаться.
Акйил услышал свой смех.
Он не для того вернулся в квартал, чтобы умереть, и уж точно не собирался попадаться, но теперь, в руках Капитана, видя свой конец – видя по-настоящему: не сбежишь, не отболтаешься, – ощутил поразительную легкость, правильность, по которой, оказывается, тосковал всю жизнь.
– Напрасно ты вернулся, – сказал Капитан.
– На самом деле я напрасно ушел, – ответил Акйил.
Капитан некоторое время разглядывал его, наморщив лоб, а потом передернул плечами и повернулся к Фори.
– Закидывай.
Андраз соломенным чучелом свалился с загородки, ударился головой и плечом, повалился на бок, и свиньи сомкнулись над ним.
Фари сильней сжал Акйилу плечо – ожидал попытки к бегству. Но Акйил шагнул вперед, к самой загородке. Монахи Костистых гор столько холодных лет учили его смотреть, наблюдать, видеть, и, когда полудикие свиньи принялись разделывать человека, он смотрел.
Они не вцеплялись в горло, как сделали бы настоящие хищники. Их целью – в той мере, в какой у животного может быть цель, – было не убить быстро и чисто, а полакомиться. И потому, когда Андраз, перекатившись на бок, попытался поджать колени к груди, они нацелились ему на живот. Клыки у свиней не такие уж острые, но за ними большой вес, и под таким напором зубы входили в кожу, как раскаленное железо – в лед. Андраз застонал, сжался в комок, зачем-то обхватил руками ближайшую свинью. Он будто пытался удержать что-то, не отпустить от себя, но ослабевшие пальцы не желали сгибаться. Другая свинья, коротко дернув головой, вскрыла ему живот. В грязь вывалились гладкие блестящие кишки. Две другие довольно хрюкнули и принялись рвать их зубами и заправлять в рот шершавыми розовыми языками, а первая продолжала терзать человека, раз за разом погружая рыло в рваную рану. Андраз дернулся, его скрутило, вырвало кровью. Непонятно было, движется он сам по себе или его треплют свиньи, человек он еще или кукла, которой забавляется скотина.
К нему протолкалась четвертая свинья, зарылась мордой в распоротую грудь и, захватив что-то похожее на печень, с хрустом вырвала. Андраз раскрыл рот, но не издал ни звука. Еще одна свинья – меньше остальных и потому искавшая мяса понежнее – принялась за лицо, отодрала щеку, оставив клочья мяса. Еще одна, по-собачьи трепавшая ляжку, отхватила кусок мякоти и тут же бросилась за следующим.
Акйил все смотрел.
«Так умер Жепастик».
В этом была правда, но не вся правда.
Он смотрел, смотрел, как свиньи срывают кожу, подкожный жир, мышцы, пока не заблестели в свете факелов окровавленные кости.
«Так умирают все».
Вот это было вернее. Не все – в пасти плотоядных свиней, но какая, в сущности, разница. В бою или в постели, от болезни или под водой – конец один. В итоге каждый: каждый вор, каждый монах, каждый император, каждый игрок, каждый младенец, едва сделавший первый вздох, – умирает так. То, что было человеком, распадается. Пожирают плоть свиньи, или вороны, или черви, или она просто гниет под жарким солнцем. Все жившие в теле мысли исчезнут, все страхи, вся ярость, все мечты исчезнут, и в конце останутся лишь кровь, мясо, кости, а потом, через годы, века или тысячелетия, и того не остается. Только прах. Ничто.
Ничто.
Слово сомкнулось над ним, как целый пустой океан.
Он плавал в нем, пока пировали свиньи, он поднимался к поверхности и качался в его водах без якоря и опоры. Он сознавал, смутно сознавал существование ярости, и ужаса, и человека, который был сиротой, потом вором, потом монахом; которому принадлежали эти чувства, но тот человек был ему чужим. Все равно что призраком.
– Ты готов?
Он не сразу отыскал источник слов – настороженно наблюдавшего за ним Капитана.
Неужели так заметно, что его здесь нет? Что он на свободе?
– Да, – сказал Акйил, отворачиваясь от Капитана к свиньям, к этим великим исполнителям развоплощения. – Я готов.
Изданный Фари невнятный звук застал Акйила врасплох.
А потом тяжелая ладонь соскользнула с его плеча. Могучий охранник завалился вперед, на дощатую перегородку.
Капитан рывком повернул голову, нашел глазами кого-то у Акйила за спиной. Он приподнял дубинку, помедлил и опустил.
«Что-то происходит», – подумал Акйил.
Он пытался вспомнить, почему это должно быть важно.
– Давно, – заговорил Капитан, – никто не решался напасть на моих людей в моем доме.
– Ты нам не нужен, – ответил ему голос, знакомый голос. – Нам нужен монах.
«Хугель, – смутно припомнил Акйил. – Эдолиец».
Капитан еще помедлил и развел руками.
– Так забирайте. Но передайте от меня тем, кто вас послал, вот что: кто бы они ни были, я ожидаю увидеть их гостями здесь, в этом самом дворе и в самом скором времени.
Акйил обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хугель качает головой. Вместо эдолийского доспеха на нем была грязная накидка на кольчугу и поверх нее плащ – не худший маскарад для того, кто хочет остаться незамеченным в квартале. Зато блестящая сталь в его руке бросалась в глаза.
– Я не служу на посылках у всякой сволочи, – ответил гвардеец. – А послала меня Адер уй-Малкениан, пророчица Интарры и император Аннура, да воссияют дни ее жизни. Посмей еще раз угрожать ей, и я на этом самом месте перережу тебе горло.
– Зачем императору понадобился вороватый монах? – нахмурился Капитан.
Вопрос прозвучал загадкой, ответ на которую Акйил давным-давно забыл.

35

Боль.
Солнце расцветило боль блестками.
Она не знала, где она, и сделала немало вздохов, прежде чем вспомнила, кто она.
Солнце нависало головкой бронзового молота. На краю зрения торчал острый пик.
В бездонной синеве призрачно белел месяц.
А ее тяжелым плащом окутала – боль.
Она хотела заговорить, но не было рта. На миг ее охватила паника. Потом губы разлепились, она услышала, как ветер выпил ее стон.
Кровь.
Она подавилась вкусом крови.
Это кровь коркой сковала ей рот, кровь залила один глаз, кровь прилепила одежду к телу.
Она подняла себя на колени. Боль грозила снова свернуть сознание, снова отбросить ее в темноту, но она закрыла глаза и держалась. Когда боль потускнела до тихого вопля, она открыла глаза и увидела птицу, кеттрала, мертвого – не просто мертвого, зарезанного – огромную тушу, распростертую на обломке валуна. Она долго смотрела на него, немо, тупо, потерянно.
Невозможно.
Эта мысль всплыла сверкающим пузырьком из мутной воды.
Невозможно убить кеттрала.
Разве что…
Она посмотрела на свои руки. Одна еще сжимала окровавленный нож.
О, Хал…
Воспоминание накатило волной.
Святой Хал!
Бог тьмы не ответил ей. Никто не ответил. Повернув голову, осмотревшись, она увидела пустынные горы. Только мертвый кеттрал и сгорбившаяся над ним полумертвая женщина.
Она наконец вспомнила имя. Имя и прилагавшуюся к нему жизнь.
Гвенна Шарп.

* * *

Засветло она сумела дотащиться вниз по сыпучему склону до опушки леса.
«На худой конец, – говорила она себе, – здесь будет теплей умирать».
Впрочем, она уже понимала, что не умрет. Все тело дергало болью, но она чувствовала, что это боль закрывающихся ран, что кровоподтеки в мозгу рассасываются и в избитое тело по капле возвращаются силы. Почему-то это казалось ей нечестным. Покидая пещеру, выходя против птицы, она не думала выжить, справиться, удержаться, однако же вот, лежит, свернувшись под нависшими ветвями, и все еще дышит. Хуже того, похоже, прогорел дотла огонь, сжигавший ее на высотах. На месте той ярости и ненависти она находила в себе лишь большой провал и не знала, чем его заполнить.
– Для начала едой, дурища, – пробормотала она.
Гвенна неплохо видела при сочившемся сквозь кроны звездном свете и слышала шуршание зверьков в подлеске, но не было сил охотиться и даже поставить силки, поэтому она привалилась к шершавому стволу, подтянула ноги, нагребла вокруг себя бурой хвои и, обняв колени руками, спрятала лицо в теплой норке. Паршивое убежище, считай, никакое, но и того хватит.
С рассветом она, онемевшая от ран и ночного холода, заставила себя встать и взобралась обратно на гору к туше убитой птицы. И угрюмо взялась за работу. Без подстегивавших ее гнева и стыда труд затянулся на целую вечность, но в конце концов она добралась до печени, нарезала десяток длинных полос, разложила на камне сохнуть, а одну тут же съела, присев рядом. От горечи сырого мяса подступала рвота, но она заставила себя есть. Еда позволит выжить, хотя она не слишком понимала зачем.
С валуна, на котором сидела, в десятке миль позади она видела пики с гнездовьем кеттралов и долину внизу. За устьем ее, невидимые для Гвенны, лежали холмы, равнина и, наконец, тот чужой покинутый город со ступенчатой пирамидой, с пустыми домами и рынками, с выбитыми в камне тюрьмами и гаванью, где ждала на якоре «Заря».
Гвенна задумалась мельком, ищут ли ее люди Джонона, и тут же отбросила эту мысль. Теперь, когда адмирал заполучил вожделенные яйца, Гвенна экспедиции не нужна. А каждый, видевший ее борьбу с кеттралом, видевший, как они вдвоем валились с небес, должен был счесть ее покойницей. Капитан, наделенный более тонкими чувствами, приказал бы, возможно, отыскать тело, но Джонон не стал бы тратить дни, прорубаясь сквозь первобытные дебри южного Менкидока, даже ради человека, к которому не питает ненависти.
Она со странным облегчением осознала, что осталась одна и оставлена одна. Со своего валуна она озирала всю долину. Какими бы ужасами ни пугал Киль, здесь, в южной части материка, страна выглядела здоровой, хоть и незнакомой. При ней остались поясной нож и огниво, не говоря уж о целой туше кеттрала с костями, из которых выйдут и копья, и луки. Лес под ней был полон жизни. С учений по выживанию в дикой местности прошли годы, но она еще не все забыла. За месяц можно выстроить уютную избушку. Она присмотрелась к очертаниям долины – вон там, где уклон выполаживается, и река, замедляя течение, собирается озерцами.
При виде этого необитаемого мира в ней расцветало будущее. Что там выживание в глуши – она взялась бы не просто выжить. Она покинула сельский дом ребенком, но еще не забыла, как поднимать целину, как разводить скотину. Жители деревень на равнине наверняка оставили после себя семена и зерно, подходящие для здешних мест. За неделю или две она сходит туда, обшарит дома и вернется. Можно бы, конечно, просто занять один из тех домиков, но нет. Она росла в долине у подножия гор, и возвращение в такие места виделось ей… правильным. Расчистка поля, конечно, сучья работенка, надо будет подобрать или выковать приличный топор, но она поймала себя на том, что улыбается мыслям о работе.
Некого убивать. Лучше того, некого спасать. Никто, кроме нее, от нее не зависит. Опасно, ясное дело. В сельской местности хватает способов погибнуть, тем более когда поднимаешь хозяйство в одиночку в самой жопе мира, ну и что? Умрет так умрет. Жизнь или смерть одинокой огородницы не решает судьбы империй.
– Вперед не забегай, дура, – упрекнула она себя.
Первым делом – прежде чем распахивать поле, обзаводиться скотиной и строить хижину – надо было собрать все, что осталось от кеттрала.
Когти длиннее ее руки и тверже стали, легкие кости крыла (лучший в мире материал для лука), пух на десяток перин. Но прежде чем взяться за дело, она подошла к голове птицы, положила руку на клюв, заглянула в незрячий глаз.
– Прости, – тихо сказала она. – Спасибо тебе.

* * *

К ночи она собрала все, что могла унести: две охапки костей, два когтя, десяток кусков длинных, похожих на веревки сухожилий и остатки печени. По меньшей мере хватит, чтобы выбраться из предгорий. Кое-как начать новую жизнь.
Она связала все вместе, взвалила на плечо и, убедившись, что снесет, опустила и прислонила к валуну. В холодном ночном воздухе поднимался пар от дыхания. Тело болело в тысяче мест. Кеттрал не приучали к такой работе: то и дело нагибаться, опускаться на колени, резать и пилить. Крестьянская работа, труд сельского жителя. Гвенну он радовал.
В животе заурчало, и она взяла полоску печени. Хорошо бы, вернувшись в лес, развести костерок, поджарить мясо, поцелуй его Кент, прежде чем совать в рот, но и сырая печень, несмотря на железистую горечь, придавала сил.
Она жевала и изучала звездное небо. К нему предстоит привыкать. Впрочем, она уже начала выделять рисунок звезд. Вот эти вроде бы складываются в плуг. А там наверху серп – звезда на кончике ехидно подмигивает. А если еще запрокинуть голову, видны скрещенные мечи, крепостная башня, военный корабль…
Взгляд задержался на мерцании в конце долины. Слабый огонек в полутора десятках миль вздрагивал, вспыхивал и замирал на ветру, которого не чувствовала Гвенна.
Наверняка Джонон, возвращается на корабль. Неплохо продвинулся, надо сказать, учитывая, что им приходится нести яйца, да еще с Крысой. Мысль о девочке неприятно стронула что-то внутри. Кому ее поручат на обратном пути? Хорошо бы Чо Лу или Паттику, им Гвенна доверяла, насколько вообще могла кому-то доверять. Может, Крыса выучит новые аннурские слова, привяжется к парням. А вот если Джонон отдал ее Вессику, Ченту или Лури…
Гвенна отложила еду. Печень стала вдруг невыносимо горькой.
«Не мне решать», – напомнила она себе.
Через неделю или около того они будут на корабле – Джонон, Паттик, Чент, Крыса, все. Поднимут якорь, поставят паруса и скроются за горизонтом. Печально все обернулось для девочки: потеряла родителей, попала в плен, но в мире все время происходит что-то печальное. Пока Гвенна здесь сидела, где-то кто-то умер, может, тысячи «кого-то». Пока ее желудок переваривает печенку, в Аннуре голодают сироты, девочки и мальчики не старше Крысы продают себя матросам за пару стертых медяков, кого-то убивают, кого-то насилуют. В эту самую минуту где-то в мире какой-то сукин сын избивает жену и подумывает добраться до сына. Пока над головой вращаются эти незнакомые звезды, больные желтой оспой захлебываются мокротой, солдаты жгут какую-нибудь жалкую деревушку, люди вопят, рыдают, умоляют, умирают.
Невозможно думать о страданиях всего мира – задохнешься. Стоит представить все эти несчастья, и больше шагу не сделаешь.
«Я в этом не участвую, – напомнила себе Гвенна. – Я здесь ни при чем. Теперь ни при чем».
Она заставила себя поднести мясо ко рту, оторвать кусок, прожевать и проглотить. Чтобы спустить с гор груз, не говоря уж о строительстве хижины, понадобятся силы.
Гвенна откусила еще кусок.
Пытаться прекратить все эти страдания – все равно что встать посреди реки в надежде перекрыть течение. Такие попытки впору глупцу, безумцу или гордецу, забывшему, как он мал ростом. А Гвенну прошедшие годы если чему и научили, так это помнить о своем ничтожестве. Пошла бы она за Крысой, что с того? Девочку она не спасет. Джонон попросту швырнет в карцер обеих. А вдруг от ее возращения Крысе только хуже придется? Разве не этому научили ее Пурпурные бани? И морское сражение с манджари? Разве не этот урок мир всякий Кентов день преподает каждому, кому хватает ума услышать?
– Ничего ты не исправишь, сучка, – вслух сказала Гвенна.
Костер на выходе из долины погас.
– Тебе все равно их не догнать. Они на пятнадцать миль впереди. Тебе столько не пройти, тем более не пробежать. Пришлось бы идти ночью, как бы не всю ночь, а то и несколько ночей кряду, а чего ради? Злобная малявка тебе даже не нравится, а если бы и нравилась, это ничего не меняет.
Но пока она себя уговаривала, больные ноги сами собой разгибались, разминали колени, испытывали связки, а глаза при свете звезд мерили долину. В жизни ей приходилось пробегать и больше. Намного больше. Не то чтобы от этого делалось легче.
– На хрен, – бормотала она, делая первый мучительный шаг. – На хрен.
Еще один. На хрен, на хрен, на хрен, на хрен… Она шла по круче к лесу, к долине, к Джонону и Крысе, к «Заре» и Аннуру, возвращалась – невесть на кой хрен возвращалась к дерьмовому, жалкому, неисправимому миру.

36

– Не справляюсь я.
Слова могли относиться к чему угодно: к бегу по трибунам Арены, к придуманным Коземордом новым упражнениям с копьем, к застиланию постели по утрам – но смесь ужаса и презрения к себе в голосе Бьен сказала Руку все: она имела в виду свою силу. А вернее, ее отсутствие.
– Я все делаю, как говорит Талал, но просто не могу…
Она качала головой, от тела исходил жар бессильной досады.
Эти двое бились каждую ночь не первую неделю. Дожидались, пока все не уснут, и часами, склонившись над столом, искали колодец Бьен. Рук обычно отходил к окну сторожить. С виду – следил, чтобы никто не подсмотрел и не подслушал. На деле – давал им побольше свободы. И себе. Странно было видеть, что Бьен так полно доверяется почти незнакомому человеку, открывая ему секреты, которые всю жизнь таила от Рука. От этого было больно, словно внутри что-то порвалось и медленно сочилось кровью. Боль он, конечно, перетерпел бы, если бы это помогло ей научиться чему-то для своего спасания.
Но, как видно, не вышло.
– Здесь не место об этом говорить, – тихо предостерег он.
Воспользовавшись полуденным перерывом, она поманила его за собой со двора в их укромный уголок между столовой и сараем. Глубокая тень создавала видимость уединения, но Рук слышал смех и брань Достойных в нескольких десятках шагов за стенами.
– Понимаю.
– Если Талал ничего не придумает… – Рук покачал головой. – Не знаю, Бьен. Я в этих делах не разбираюсь.
В ее взгляде неожиданно вспыхнула горькая обида.
– Я и не прошу тебя разбираться. Просто хотела с тобой поговорить. Я…
Он остановил ее движением руки.
За толщей складской стены проступили два красных силуэта. Расплывчатые, но явственно человеческие; они, двигаясь ленивой побежкой, приближались.
– Что?.. – вскинулась Бьен.
– Лучше, пожалуй, спросить кто, – отозвался, выходя из-за угла, Кочет. – Привет, голубки.
Руку он подмигнул, а Бьен кивнул.
– Это не здесь мы весной кого-то поимели? – рассмеялась Змеиная Кость, подойдя следом и оглядев тенистый уголок.
Кочет задумчиво потеребил нижнюю губу и кивнул:
– Помнится, того тощенького красавчика. Лома Нао?
– Лом! – ахнула женщина. – Да. Как он потел!
– Вечер выдался теплый.
– Где теперь этот Лом? – спросила, покачав головой, женщина.
– Недавно я пробил ему голову, – пожал плечами Кочет.
– Зачем ты? Потные мальчики мне нравятся.
– Другого найдешь, таких еще много. – Кочет весело кивнул на Рука с Бьен.
Рук смотрел мимо них. Похоже, они пришли одни, оставив во дворе привычную свиту громил и подпевал. Это могло бы выровнять чаши весов, только вот Бьен, сколько ни гонял ее Коземорд, не стала бойцом. Хуже того, эти двое были вооружены: на поясе Кочета висел бронзовый нож, а Змеиная Кость опиралась на длинную рыбацкую острогу. По правилам до святых дней оружие полагалось держать под замком, но правила действуют, только пока их подкрепляет стража, а стражников нигде не было видно.
– Повернись-ка, любовничек. – Кочет, глядя на Рука, медленно покрутил пальцем. – Поглядим, что мы тут имеем.
Змеиная Кость ждала, склонив голову к плечу.
Рук не шевельнулся.
– Мы вам ничего плохого не сделали, – глухо, но твердо проговорила Бьен.
– Вы – нам не сделали? – с усмешкой передразнил ее Кочет. – Вы нам ничего плохого не сделали! Сладкая моя волоокая милашка, как мало ты от себя требуешь. Я ожидаю от вас обоих куда больше простого бездействия.
– Сладкая… – Глаза Змеиной Кости стали как щелки. – Хочу слизать твой пот.
– У нас с тобой вкусы не сходятся, Кость, – скривился Кочет. – Я, ты же знаешь, предпочитаю чистеньких любовников.
– Мы тебе не любовники, – сказала Бьен.
– Конечно, пока что нет, – дружески кивнул ей мужчина. – Но это мы исправим.
– Никогда, – прорычала она.
Змеиная Кость захихикала.
– А меня уверяли, что любовь жрецов Эйры доступна всем, – нахмурил брови Кочет.
– Сердечная любовь, – мрачно ответила Бьен, – а не телесная.
– Ах!
Кочет, как радующийся подарку ребенок, захлопал в ладоши, а потом забросил руку на плечи стоявшей рядом Кости. Та была выше на голову, но Кочета разница в росте, похоже, не смущала.
– Видишь? Для начала уже кое-что. Пусть с телами пока незадача, зато мы пользуемся их… – Он склонил голову к плечу. – Как там она сказала? Сердечной любовью.
– Мне не сердца нужны, – ощерилась Змеиная Кость.
– Ну, сердце – оно в теле, – пожал плечами Кочет. – Ручаюсь, если тело вскрыть и хорошенько пошарить, любовь так и хлынет наружу.
– О-о, – промурлыкала Кость. – Тогда давай пошарим.
Она томно протянула последнее слово, после чего прихватила мужчину за ухо и медленно лизнула его гладко выбритую щеку.
– Я сейчас закричу, – деловито предупредила Бьен.
– А ведь мы еще не начинали, – с издевкой обеспокоилась Змеиная Кость.
Кочет кивнул в сторону двора.
– Вы, может, не замечали, но там вечно шумят – кряхтят, визжат, ругаются и, да, неприлично часто орут. Вряд ли кто заметит, а так, воля ваша, присоединяйтесь к хору!
– Вы бы поискали добычу попроще, – тихо посоветовал Рук.
– Попроще? – хмыкнул Кочет. – Кто сказал, что мы ищем простых путей?
– Нас двоих разом вам ни за что не удержать.
– Если тебя убить, – заметила Змеиная Кость, – то и держать не придется.
Рук изучал ее лицо. Нетерпение и похоть спеклись в исчерна-красную дымку. Ради этого она и пробивалась в ряды Достойных – не ради встречи с Тремя; во всяком случае, не в первую очередь, а ради наслаждения подчинять других своей воле. Он уже много раз видел, как Кость это проделывает: нависнет над сидящим за ужином, рявкнет и сгребает все, что рука захватит. Он видел, как так же играют коты с мышами и мелкими крысами: гоняют, подкидывают в воздух, покусывают хвосты оцепеневших от ужаса или пытающихся сбежать зверьков.
– Мы вам мертвыми не нужны, – сказал он.
Змеиная Кость выпучила глаза, будто не верила своим ушам, после чего повернулась к Кочету, предлагая ему разделить с ней веселье.
– Мертвые не потеют, – пояснил Рук. – Не корчатся. Не кричат. А вам ведь этого надо? Не тела для совокупления. Женщине из числа Достойных не пришлось бы долго искать мужчину. Но тебе нужно, чтоб он корчился и вопил.
Змеиная Кость засмеялась, но в ее веселье прорезалась злость.
– Не стану отрицать, я и этого не прочь.
– Ну этого ты от нас не дождешься. Наша смерть вам не нужна – по крайней мере, сейчас, а удержать нас вам не по силам.
Кочет огладил волосяной гребень на голове и погрозил Руку пальцем.
– Думаешь, ты больно умный?!
– Думаю, что умею считать. Вас двое и нас двое. Либо вы нас убьете, либо мы уйдем. Нетронутыми.
– Он, похоже, дело говорит, Кость, – вздохнул малорослый боец. – Не знаю, сумею ли удержать обоих, пока ты… чем ты там собиралась заняться. Пожалуй, неплохо бы добавить к нашей любовной четверке пятого.
Рук украдкой покосился на склад: никто не вышел из-за угла, пустые угрозы.
– Может, в другой раз, – сказал он, шагнув вперед.
Змеиная Кость с неожиданным проворством развернулась на одной ноге и, как дубиной, ударила копьем. Тело Рука опередило разум: он еще не осмыслил происходящего, а рука уже метнулась навстречу древку, отбила и вернулась, прикрыв грудь.
Кочет поднял бровь. Впервые за время их знакомства он выглядел удивленным.
– Недурно, любовничек, недурно. Где такому выучился?
Рук не стал отвечать. Очевидно, он ошибался: Змеиная Кость действительно готова их убить. По крайней мере, убить его. Не радует, но понятно. Посмотреть, как корчится он, ей не доведется, зато они с Кочетом без помехи займутся Бьен. Эта мысль должна была его ужаснуть, но боги дельты научили приемыша справляться с ужасом.
Он не забыл еще, как Ханг Лок оставил его посреди кишащей квирнами реки. Рук знал, что рыбу могут привлечь либо движение, либо кровь. Кровь у него не шла, а значит, стоя по шею в воде без малейшего движения, он мог уцелеть. Они оставили его на целый день, смотрели с берега: Кем Анх своими золотыми глазами, Ханг Лок – темными. Спустилась ночь. Рук чувствовал, как рыбы трутся о его грудь, икры, иные покусывали омертвевшую кожу на пятках. На прибрежном песке шумно совокуплялись Ханг Лок и Кем Анх. Он ждал всю ночь – рассчитывал каждый вдох, чтобы грудь не вздымалась слишком часто. Когда настало утро, он опустил глаза и увидел, что рыбы ушли – вместе со страхом.
То же спокойствие владело им сейчас. Ошибка погубит и его, и Бьен. Кочет не доставал ножа. Он с веселым любопытством наблюдал за происходящим. А вот Змеиная Кость была смертельно серьезна. И быстра в движениях – быстрее всех Достойных, за исключением, может быть, Кочета. И копье позволяло ей бить издалека.
Она сделала обманный выпад сверху, снизу.
Рук выбросил из головы все, что тщился вбить в нее Коземорд, предоставил телу самому защищаться. Он отразил один, второй, третий удар. Женщина наступала и целила по рукам и ногам, избегая попадать в грудь, живот и голову. Как видно, хотела все же взять живым, только искалеченным. Это ограничивало ее возможности.
На следующем ударе он перехватил древко сразу за бронзовым наконечником. Оба застыли, сражаясь за оружие, острие которого поблескивало на расстоянии ладони от плеча Рука. Она, хрипло выдыхая сквозь зубы, налегала на древко. Кость была сильна – Рук не ожидал в ней такой силы – и действовала двумя руками. Рук не должен был справиться с ее напором, да и не ожидал от себя такого. Его напряженные мышцы дрожали, но держались. Женщина взглянула ему в глаза, ухмылкой согнала с лица натужную гримасу и внезапно дернула копье на себя. Он почти успел отпустить, и все же зазубрина наконечника неглубоко вспорола ладонь.
Змеиная Кость ухмыльнулась шире прежнего.
– Вот и пятый на подходе, – бросила она Кочету, все еще глядя Руку в глаза.
И тогда он понял.
Порезанная ладонь горела, как обожженная клеймом. Боль недолго задержалась в ране, прокрадываясь от нее в жилы, мучительно расползаясь вверх по руке. Он узнал эту боль, хотя в безъязыкой жизни в дельте не давал имени маленькой оранжевой змейке и ее яду. Он знал, что ее укус обездвижит и речную крысу, и ягуара, но лишь позднее, у вуо-тонов, понял, что то же самое яд проделывает с людьми. По крайней мере, с теми, кого не вскормила грудью Кем Анх.
Змеиная Кость отступила на шаг. Она тяжело дышала, но в глазах стояло жадное предвкушение.
– Что тут скажешь? – насмешливо развел руками Кочет. – Мошенница!
– Что ты с ним сделала? – Бьен кинулась к женщине, в гневе забыв свой страх перед вооруженными воинами.
Рук хотел было ее удержать, но спохватился и уронил руку.
Змеиная Кость улыбалась до ушей.
– Просто он малость окоченел, милая, – пояснила она, шагнув к Бьен и потянувшись к ней. – Боюсь, окоченел не самым волнующим образом, но мы с Кочетом готовы выступить заменой.
Бьен изумила Рука, выбросив кулак ей прямо в лицо.
Женщина перехватила ее запястье, развернула, как в танце, и привлекла Бьен к себе – прижала всем телом, ткнулась лицом ей в загривок. Та отбивалась, но женщина держала крепко.
– Для начала, – шепнула она на ухо Бьен, – мы только посмотрим.
Сердце бушевало у Рука в груди. Мучительно хотелось кинуться на Змеиную Кость, разбить ей лицо, вырвать из ее лап Бьен и рвать дальше. Он подавил порыв. Хищник знает, когда замереть, а когда прыгнуть.
Боль в руке ослабела, неведомая защита в крови выгоняла яд, напоминавший о себе теперь только неприятным подергиванием. Он не дал воли вернувшейся силе, а вместо того напрягся всем телом и упал в мягкую грязь. Кочет прищурился на него, будто что-то заподозрив.
Змеиную Кость никакие опасения не тревожили.
– Поглядим, какой из твоего мужчины любовничек, – сказала она, заставляя пленницу нагнуться к самому лицу Рука.
От глаз Бьен било ужасом.
– Прости, – сказала она. – Рук, прости.
Он встретил ее взгляд, но не ответил. Яд оранжевой змейки сводил челюсти, как и все остальное.
Над собой, позади, он услышал подошедшего наконец Кочета.
– Что мне по душе в Домбанге, – сказал тот, наклоняясь и задирая Руку нок до самого пояса, – это что здесь так и не прижился обычай носить штаны.
Он запустил руку между ляжек упавшего.
Ярость и неверие исказили лицо Бьен. Руку приходилось видеть ее испуганной, приходилось видеть разъяренной, но такой – никогда.
Он закрыл глаза, представил замершего в высокой траве ягуара, почувствовал, как противник опускается над ним на колени. Ягуар – самый терпеливый из хищников дельты. Он не делает лишних движений. Он никогда не спешит. Ягуар ждет, ждет, ждет, если надо, ждет полдня. Он терпелив, словно солнце; терпелив, словно небо; он смотрит, как добыча подходит все ближе и ближе, он не столько видит, сколько чует и слышит, ощущает ее шаги по земле. И только когда жертва так близка, что для нее нет спасения, только когда судьба уже зажала ее в своем кулаке, он наносит удар.
Локоть ударил Кочета в челюсть – у того запрокинулась голова.
Рук перевернулся, свалил с себя тяжелое тело и кулаком нанес беспощадный удар в висок Змеиной Кости.
Она взвыла – от боли и ярости, отшатнулась, попыталась удержать Бьен, но Бьен уже выворачивалась из ее хватки. Драться она, может, и не умела, зато всю жизнь спасалась от жадных рук, а Змеиная Кость была оглушена, так что Бьен высвободилась в считаные мгновения.
Пока Рук вставал на колени, Кочет успел подняться – хоть и сутулился, хоть кровь и проступила между зубами – и уже тянул из-за пояса нож. Рук взметнулся, обхватил его поперек туловища, свалил в грязь, вогнал плечо в живот врага, выбив из того дух.
– Идем! – кричала Бьен. – Уходим, Рук!
Он не хотел уходить. Он хотел добить лежащего под ним мужчину. И мог добить. Он чувствовал, как разворачивается в нем умение убивать, но Бьен кричала:
– Рук! Копье! У нее копье!
Он выпустил Кочета, перекатился на бок, краем глаза увидел движение и покатился дальше. Острие копья прочертило борозду в мягкой грязи, Змеиная Кость шаталась и плевалась кровью не хуже своего дружка. Отдергивая оружие, она не удержала равновесия, отлетела к стене.
Рука тянули за плечо – тянула Бьен. Прочь, прочь от схватки, прочь от силы и ярости внутри, обратно к свету, к жизни, к безопасности – в мир, в котором еще теплилась любовь.
На одно застывшее мгновение он ее возненавидел.

37

Адмирала и его отряд Гвенна нагнала перед самым рассветом в нескольких милях от побережья.
К счастью, колонну замыкали не кто иной, как Чо Лу с Паттиком. Чо Лу, Паттик и между ними на коротком поводке – Крыса.
«Стало быть, – думала Гвенна, разглядывая тощую спину, рваные штаны, воронье гнездо на голове девчонки, – все же не отдал ее адмирал Ченту и Вессику».
Она чуть не захлебнулась смехом. Могла бы избавить себя от долгого перехода. Лучше бы осталась одна в горах, выстроила хижину…
Пока она разглядывала Крысу, та напряглась, понюхала воздух и обернулась.
– Идем, – почти ласково поторопил ее Паттик и не дернул поводок, а взял девочку за плечо.
Но Крыса, глянув круглыми глазами, вдруг вырвала поводок из его руки.
– Эй!.. – вскрикнул Паттик.
Он потянулся за ней, но девчонка была много проворней. Она метнулась обратно по каменистой тропе, чуть не сбив с ног, бросилась на Гвенну, зарылась лицом в провонявшую черную ткань и все бормотала что-то, бормотала или рычала.
Только оторвав ее от себя, Гвенна сумела разобрать слова.
– Нужно Гвенна Шарп. – В глазах девочки блестели слезы, но в голосе звучала ярость. – Нужно! Гвенна Шарп!
Та обхватила тонкие девчоночьи плечи. Такие сильные. Такие хрупкие.
– Вот же я.
Теперь, подняв глаза, она встретила ошеломленные взгляды легионеров, окаменевших, словно при виде одного из жутких менкидокских габбья.
– Свет доброй Интарры… – выдохнул наконец Паттик.
Честно говоря, Гвенна казалась себе полной противоположностью богине света. На выходе из долины она влезла в реку, попробовала отскрести с себя кровь кеттрала, но без особого успеха. Кровь слепила ей волосы, впиталась в форму, чернела под ногтями. И за дни и мили от реки досюда лучше не стало. Корка грязи покрывала лицо, плечи, уши, ладони. Казалось бы, пот должен был ее смыть – она столько дней плелась, выбиваясь из сил, – но он только скрепил грязь соленым раствором. Искать еду и охотиться было некогда, поэтому первые дни она питалась полосками птичьей печени, пока однажды утром не увидела кишащих на мясе личинок. После этого жила на воде из ручьев и жидком вкусе собственного изнеможения.
Между прочим, остановиться оказалось не так-то просто. Утратив несущий ее вперед разгон, она едва удержалась на ногах.
Паттик, не успев вытащить меча из ножен, вбросил его обратно, рванулся к ней, поддержал под локоть.
– Я тебе что, бабка твоя, поцелуй ее Кент? – буркнула Гвенна.
– Выжила?! – светился Чо Лу.
– Как видишь, – кивнула она.
Впрочем, со следующим вздохом легионеры протрезвели. И обменялись многозначительными взглядами.
– Живая, а мы вас бросили, – помолчав, сказал Чо Лу; от него пахнуло стыдом. – Мы хотели… Джонон приказал собираться и выходить, мол, искать нет времени.
– А должны были искать, – тихо добавил Паттик.
– Не дурите, – ответила Гвенна, не зная, что ей делать с таким неожиданным проявлением чувств. – Женщина грохнулась с неба в связке с кеттралом? Простительно счесть ее покойницей.
– Не будь это вы, – настаивал Чо Лу.
– Особенно я.
– Мы должны были проверить, – покачал головой Пат-тик.
– Сладчайший Шаэль, ребята! Вы же солдаты. Делаете, что приказано.
– Бывают вещи важнее приказов, – мрачно отозвался Чо Лу.
– Для солдат – не бывает, – отрезала она, повысив голос, и перевела взгляд им за спины. – Не так ли, адмирал?
Неизвестно почему, Джонон держался в арьергарде колонны. Достаточно далеко от них, так что Гвенна могла надеяться, что он там и останется, однако при первом восторженном возгласе Чо Лу адмирал остановился и взялся за рукоять кортика. Подойдя, он взглянул на нее по-прежнему – раздраженно и презрительно, но впервые, сколько Гвенна его знала, от него слегка попахивало опаской. Не тем опасением, с которым солдат смотрит на солдата, – это вполне достойное чувство. А здесь была скорее опаска деревенского жителя, обходящего стороной чужую собаку: вдруг бешеная?
– Какая густая ирония, – отозвался он, – в том, что вы, именно вы заговорили об исполнении приказов.
В другой жизни Гвенна бы, пожалуй, заспорила, но та Гвенна умерла.
– Иногда сказать легче, чем сделать, – ответила она.
– Она убила кеттрала, – вмешался Чо Лу.
Адмирал покачал головой:
– Военное дело стоит не на прихотях отдельных солдат, не говоря уж о мании самоубийства женщины, лишенной всех чинов.
– Она мне жизнь спасла, – тихо проговорил Паттик, не решившись взглянуть Джонону в глаза.
– Вашу жизнь? – Тот сурово взглянул на солдата.
– Да, адмирал.
– А ради чего была назначена эта экспедиция? – резко спросил адмирал. – Ради вашей жизни?
– Нет, адмирал, и все же… – Паттик запнулся.
– Если бы я заботился о сохранности жизни, вашей или других, я бы до сих пор стоял на якоре в порту Пират. Принимая поручение императора, я сознавал, что погибнут люди, достойные люди. – Он покачал головой. – Мы, солдат, служим делу, которое больше нас, и ради служения этому делу должны забыть о своей жизни и жизни друзей, а помнить о главном. Мое дело – проследить, чтобы мы никогда не упускали из виду этого главного дела, а ослушавшись меня, хотя бы и с самыми благородными, бескорыстными целями, любой из вас подвергает опасности выполнение задания. Не дайте себя соблазнить байками о безумных подвигах одиночек. Поверьте, они ведут лишь к хаосу, гибели, поражению. Кеттрал были сокровищем аннурской армии, блестящими тактиками, не знающими себе равных бойцами, и что же? Они сами себя уничтожили.
Начинал он, глядя на Паттика и Чо Лу, но в какой-то момент его речь обратилась к Гвенне.
– Я не позволю вам – вашим расхлябанности или безрассудству – и впредь подвергать опасности экспедицию. По возвращении в Аннур вы предстанете перед судом. До тех пор, весь путь до возвращения «Зари» в порт, вы, как положено после позорной отставки, просидите в карцере.
Что бы ни думала об адмирале Гвенна, слово он держал.
Едва они ступили на палубу корабля, их с Крысой провели вниз и швырнули в темноту.
Когда дверь захлопнулась, Крыса, успев при свете разглядеть сидящего у дальней переборки человека, вскинула руки в оборонительной стойке – готовилась к бою, как учила ее Гвенна. Та тронула девочку за плечо:
– Все в порядке. Капитан Дхар – друг.
– Друг? – настороженно повторила Крыса.
– Ну он всего раз пытался меня убить, – уточнила Гвенна, – чего о тебе не скажешь.
Послышался сухой, заржавевший смешок капитана.
– С возвращением, командир Шарп. – И голос прозвучал так, словно им не пользовались много лет. – Кого вы привели с собой?
– Это… – Гвенна запнулась: ей было стыдно за навязанную девочке кличку. – Крыса, как твое настоящее имя? Как тебя назвали родители?
В глазах девочки сверкнула ярость. Она оскалила зубы и отвернулась.
– Я зову ее Крысой, – промямлила Гвенна. – Мы нашли ее на берегу. Там стоит город. Мы нашли…
Она покачала головой, опустилась на палубу, привалилась спиной к переборке. Пусть и в плену, а приятно дать отдых ногам.
– Мы много чего нашли неожиданного, – заключила она, помедлив. – Я расскажу, только посплю сначала.

* * *

Разбудила ее мягкая качка идущего корабля. Крыса похрапывала, вцепившись в нее мосластыми ручонками. Гвенна медленно, осторожно выпуталась из ее объятий. Дхар у дальней стены не спал – она слышала по дыханию, – но сидел, склонив голову и закрыв глаза. Может, молился или просто ждал.
– Давно вы здесь в одиночестве, – помолчав, заговорила она. – Рада видеть, что не свихнулись.
Он долго вглядывался в темноту, прежде чем ответить:
– Одиночество играет шутки с умом, но мой дави еще не исполнен.
– Ваш долг?
Дхар кивнул.
– Что там еще исполнять? Корабль ваш на дне вместе с командой. Какой долг у командира, у которого ничего не осталось и командовать некем?
– Вы мне задаете этот вопрос? – ответил Дхар. – Или себе?
– А есть разница?
– Естественно. Ваш дави иной, чем у меня.
– Ваш дави сидеть в вонючем карцере и гадать, убьет вас Джонон или не станет?
– Сейчас мой дави – выдержать.
– Зачем? – покачала она головой.
– Затем, что я еще не сделал дело.
– Какое дело?
– Когда придет время, оно откроется.
– Откроется… – Гвенна откинулась затылком на стену. – Какая-то мистическая чушь.
Дхар всмотрелся в темноту между ними.
– Вы вернулись иной.
– Так ведь бывает, – устало отозвалась она. – Люди меняются.
– Скажите, командир Шарп, во что вы верите?
– Нет.
Она закрыла глаза. Ей и раньше попадались религиозные фанатики – их и на Островах было немало, просто она Дхара к ним не причисляла.
– Давайте… – Гвенна замялась. – Об этом не будем.
– Вы в заключении вместе со мной. Перед нами недели, если не месяцы, до возвращения в вашу империю. Однако вы предпочитаете молчание откровенной беседе?
– Захочу поговорить, буду говорить с Крысой, – отрезала Гвенна (девочка дернулась, но не проснулась). – Ее аннурский пока не позволяет нести бред.
– Почему вас пугает мысль о неисполненном долге? – спросил капитан, склонив голову к плечу.
– Не в том дело, что он не исполнен. Мне не нравится, что не поймешь, в чем он состоит. И не нравится, что раньше я думала, будто знаю.
Она медленно, обдуманно выдохнула. После убийства кеттрала мучивший ее страх почти рассеялся. Ушла острая паника. Она и сейчас ощущала темный ужас грузом на плечах, но этот груз она могла на себе снести. Мысли тянулись робко, с запинкой, но это от осторожности человека, еще не поверившего, что выздоравливает. Она не решалась ни думать, ни тем более вслух сказать, что здорова. Она не знала, поправится ли хоть когда-нибудь, но… что-то переменилось.
Однако эта перемена ее смущала. Выкарабкавшись из пропасти собственной души, она теперь не узнавала земли под ногами. Она уже не была бессильной развалиной, какой оставалась всю дорогу на юг, – это она себе доказала, – но и кеттрал не стала. Она не была той Гвенной Шарп, которая все бросила и готовилась сдаться, умереть, но не была и той Гвенной Шарп, которая командовала обороной Андт-Кила, которая кидалась в бой, не задумываясь о возможности поражения. Та женщина что-то знала, во что-то верила, на что-то полагалась. А сейчас, в кольце рук Крысы и трюмной темноте, она не представляла, во что верить.
В конце концов она указала подбородком в сторону кормы:
– Там был город. Большой город, где люди поклонялись чудовищам, скармливали им своих родных. Как насчет них?
– Что «насчет них»? – не понял Дхар.
– Они, верно, думали, что поступают правильно. Слушая предсмертные крики своих родителей или детей, они думали, что исполняют свой дави.
– Людям свойственно заблуждаться. Часто.
– А с чего вы взяли, – резко спросила Гвенна, – что не заблуждаемся мы? Я столько лет шла, куда приказывали идти. Сражалась, с кем приказывали сражаться, спасала, кого приказывали спасти, убивала, кого приказывали убить…
Она еще говорила, когда в памяти всплыли слова отца: «Устал сражаться на чужих войнах».
– Вы, увидев на горизонте «Зарю», решили атаковать. Мы ответили на удар. Не может такого быть, чтобы и мы, и вы были правы.
– Я уже говорил вам, что ошибся. Я это принимаю.
– Вы принимаете? – У нее сперло дыхание от такой наглости. – А те, кто погиб? Они это приняли?
– Некоторые – возможно. Большинство нет. Это… – он снова склонил лицо между ладонями, – стыд, который я несу.
– А вам не приходит в голову, вместо того чтобы его нести, просто… сделать что-то другое?
В темноте ей снова привиделся домик в устье долины: вот она собирает урожай, ходит за скотиной, живет чистой, тихой, достойной жизнью. Теперь уж этому не бывать.
– Вы никогда не думали бросить это все, пока не сделали новой ошибки, которая опять кого-то погубит?
Дхар поджал губы.
– Если я, гостя у брата и желая сварить курицу, сжег его дом, должен ли я все бросить? Или я должен помочь ему отстроиться?
– Не дом, а корабль. Ваши люди вам братьями не были. И они не сердиты на вас – они мертвы.
– Нет, командир Шарп. Весь мир – дом моего брата.
– Мир большой, – выпалила она, тараща глаза. – И он изломан, как не знаю что.
– Тем более ему нужны люди, которые его отстроят.
– Я не из таких.
– Простите, если я вам не поверю.
– Да почему не поверите, хрен вы упрямый? Чем, по-вашему, занимаются кеттрал? Они домов не строят. Они режут людей, отстреливают людей, травят людей. Они сносят и взрывают, жгут, что осталось, и землю солью на хрен засыпают. Вот чем занимаются кеттрал. Вот кто они такие.
Слова, дрожа, зависли в воздухе и опали. Крыса забормотала во сне – молилась или проклинала кого-то.
– Однако вы, – серьезно ответил Дхар, – без устали твердили мне, что вы не кеттрал.

* * *

Где-то в середине вахты на четвертый или пятый день после выхода из порта потемнела щель под дверью – прорезь, через которую охрана доставляла и забирала пищу и воду. В просвет протиснулось что-то черное, мохнатое.
Воняя мочой и трюмной сыростью, тварь зашмыгала по полу, безошибочно нашла в темноте отложенные Гвенной рыбьи кости, задела ногу Крысы. Девочка дернулась и лягнула пяткой, попав по заду. Тварь пискнула.
– Там! – визжала Крыса, вслепую брыкаясь ногой. – На хрен там!
Тварь зашипела, щелкнула зубами, схватила кость и скрылась в щели под дверью.
– Это просто крыса, – сказала Гвенна.
Она не успела прикусить язык, но раскаяние встало во рту привкусом крови.
Гвенна чувствовала, как сквозь мягкий сладковатый запах детского недоумения просачивается гнев.
– Крыса?
– Это ничего, – покачала головой Гвенна.
– Крыса? – не отступалась девочка.
– Просто маленький зверь. Так мы называем этих зверей.
Девочка уставилась в темноту.
– Жить на корабль. Есть объедки.
– Некоторые – да. Есть разные виды…
– Гадкий. Грязный.
Гвенна покачала головой, попробовала повернуть разговор на другое.
– Как твое настоящее имя?
Девочка закрыла глаза, отвернулась. От ее улыбки и следа не осталось.
– Как твое имя? – повторила Гвенна; она бы смягчила голос, если бы умела.
– Крыса, – ответила девочка. – Настоящее имя – Крыса.

38

Фонарик из рыбьей чешуи заливал кровавым светом лицо Бьен. Она зашивала кожаный наруч, почти дошила, вовсе не похожая на жрицу Эйры, которая несколько месяцев назад покидала горящий храм. Самой заметной переменой были шрамы: порез над правым глазом, выпуклым крюком рассекавший бровь, разбитая и неровно сросшаяся нижняя губа. Еще она отощала, нарастила мышцы, как будто всю жизнь тянула сети в дельте или работала веслами, перевозя тростник и древесину по домбангским каналам. Мозолистые руки, коротко обрезанные черные волосы, выщербленный передний зуб. Но труднее всего было узнать ее взгляд. Глаза остались прежними, темно-карими, но взгляд, прежде открытый и чистосердечный, стал жестким, замкнутым, настороженным.
– Это я виновата, – сказала она.
– Виноваты Кочет и Змеиная Кость, – возразил Рук. – Они на нас напали.
Чудовище, Мышонок, Тупица и Талал засиделись после ужина, слушая последние сплетни. Вроде бы рыбаки видели в дельте монстров – не крокодилов и ягуаров, а что-то необычное и страшное. Прежде Рук остался бы с ними. Но после дневной стычки ему казалось спокойнее не лезть пока на глаза. К тому же про чудовищ в дельте он знал и так. Он их видел. Подробности подождут.
– Они потому напали, что я подставилась. – Она смотрела на огонек фонаря. – Я тебя туда завела.
– Это не причина себя винить. К тому же мы живы.
– Вот к чему все свелось, – сдавленно хмыкнула она. – Лишь бы живу остаться.
– Для начала.
– Больше похоже на конец.
В жаркой ночи стоял густой запах грязи и дерьма, ветерок шевелил холстину на окне. Бьен наложила на кожу еще один стежок.
– Ты иногда думаешь о храме? – спросил он. – О богине?
– Все время думаю, – подняла глаза Бьен.
– И что думаешь?
– Как я ее подвела.
– Ты жива. Это не поражение. Мертвая, ты не смогла бы проповедовать истину Эйры.
– Какую истину? – Говорила она тихо, но сухожилия на запястье натянулись в усилии протолкнуть иглу сквозь толстую кожу. – Что любовь есть пламя? Что она «освещает путь заблудшим, согревает усталых, готовит кузню для меча или погребальный костер для нечестивых»?
– Ну да, если уж ты решила точно цитировать заповеди.
– И что все они значат? – покачала головой Бьен.
Рук замялся. На ее вопрос имелся ответ, даже десятки. Жрецы веками трудились над толкованиями, проповедями и трактатами по каждой заповеди, объясняя каждый абзац, каждую строку и каждое слово. Однако Бьен знала все это лучше него. Ей не нужно было, чтобы он оттарабанил старые толкования и объяснения. В общем-то, он был совсем не уверен, нужно ли ей от него хоть что-то. Разделявшее их узкое пространство сейчас представлялось почти непреодолимым. Руку хотелось ее утешить, обнять, ему и самому не помешала бы толика участия, но они будто хранили некую страшную тайну. Каждый знал – знал так, как другим Достойным и в голове не уложить, – чему изменил второй ради спасения жизни. Было время, Руку казалось, что это должно их сблизить. Не сблизило.
– Почему ты так смотришь? – спросила она, подняв взгляд от работы.
– Как?
– Как тогда, в храме, когда я впервые прибегла к своей силе. Как на чужую, незнакомую, будто впервые видишь.
– Ты мне не чужая, – проговорил он, гадая, правда ли это.
– Рада, что ты меня еще узнаешь, – устало обронила она. – Потому что я – нет. Не узнаю этих рук. – Она подняла ладони. – Не узнаю лица, которое отражается в бадье для умывания. Не узнаю своих снов – они теперь только о копейных выпадах, пожарах, воплях и убийствах.
– Многое изменилось.
Рук ждал, что она засмеется над таким чудовищным преуменьшением. А она просто вернулась к шитью, заговорила, не отрываясь больше от работы:
– Когда мир меняется, тем важнее сохранить веру.
– А ты ее утратила?
– Не знаю. Знаю только, что раньше меня наполняла любовь, переливалась через край. Я любила нищих, и пекарей, и юных невест с цветами в волосах. А теперь… – она протолкнула кончик иглы, подхватила его с другой стороны, – мне даже представить трудно, как это было. Кочета я точно не люблю. И эту драную Змеиную Кость. Суку эту.
– Кочет с Костью пытались нас изнасиловать.
– «Любите тех, кто несет вам хлеб, и тех, кто несет лишь бремя», – покачала она головой. – «Любите жестоких так же, как и добрых, прекрасных так же, как и чудовищных, врагов так же, как и друзей».
– Легко сказать, – возразил Рук, – пока враги не сожгли твой храм, не перебили всех, кого ты знала, и не задумали скормить тебя тварям дельты.
– И что же я тогда за жрица? Если верила, только пока верить было легко.
– Ты и теперь жрица. Тебя могут заставить сражаться, но этого не отнимут.
– Не они отняли, – угрюмо ответила Бьен. – Я отдала.
Игла, проткнув кожу наруча, впилась ей в руку. Она не вскрикнула, не выругалась, не выронила работу, а тупо уставилась на торчащую из ладони железную занозу. Когда вытащила, из прокола проступила капля крови. Она осторожно отложила рукоделье на стол и взглянула на Рука.
– Я думала, у нас с тобой будут дети.
Мир вокруг пошел колесом, как бывало в давние годы, когда занырнешь слишком глубоко, слишком надолго задержишь дыхание.
– И я.
– Я рада, что их нет.
Слова хлестнули его по лицу, но Рук заставил себя кивнуть:
– Домбанг погиб. Здесь не место растить детей.
– Не в городе дело, Рук. Не только в нем. В нас. Мы уже не те, что были.
– Чем же мы были, по-твоему?
– Жрецами. Глашатаями богини милости и света.
– Я всегда был плохим глашатаем.
– Ты был глашатаем для меня, – тихо сказала она. – Я думала: если кто-то может так любить меня, если меня любит такой, как он…
– Как он? – тихо переспросил Рук.
– Ты не был… – она взглянула ему в глаза, – обычным жрецом.
– Как и ты.
– Но мы были жрецами. – В ее глазах стояли слезы. – И дело не только в заповедях и молитвах. В сомнении мне стоило только взглянуть на тебя, увидеть твою силу, твою любовь…
– Все у тебя наоборот, – сказал он, обняв ее щеки ладонями. – Это же я вывалился из дельты. Потом меня нашла Эйра, но ты нашла меня первой.
– Теперь не то, – отстранилась Бьен.
– Конечно, не то. Наших друзей сожгли. Наш дом разрушили. Нас притащили сюда…
– Я о том, что было между нами, – отозвалась Бьен; ее взгляд держал его, как петля силков. – Я видела, как ты смотрел, когда я убила тех двоих в храме. И как смотришь теперь, когда мы с Талалом пытаемся докопаться до моего колодца.
– Нет.
– Да.
– Может, мы подвели богиню, но друг друга мы не сдали.
– Разве? – Она едва не до крови закусила губу. – Я – проклятый лич, Рук. Я твердила себе, что учусь управлять силой ради побега, но мы не сбежали. Я только для убийства ее применяла. Потому-то личей и ненавидят. Люди не зря считают нас нечистыми.
Он хотел бы обнять ее, но она так сидела – чуть отвернувшись от него, будто что-то скрывала или готовилась отскочить…
– Я тебя не ненавижу. Не считаю нечистой.
– Но это не то же самое, – вымученно улыбнулась она, – что любить или считать красивой.
Рук опешил.
– И что мне на это сказать?
– Любовь не сводится к правильным словам.
– А к чувству за словами?
– Какое же это чувство?
– Что ты замечательная, и красивая, и храбрая.
Она посмотрела на него и отвернулась.
– Не понимаю.
– Чего не понимаешь?
– До самого пожара в храме я тоже во все это верила: что я храбрая, что я красивая, что я достойная служительница богини, снискавшая ее благосклонность.
– Так и есть.
Бьен снова взялась за иглу, ткнула кончиком в засохшую ссадину на сгибе пальца.
– Теперь у меня в сердце столько ненависти, столько ярости…
Он протянул руку, бережно забрал иглу у нее из пальцев. Она отпустила, не возражая.
– Даже у Эйры есть темная сторона, – сказал Рук. – Вспомни авешей.
Если был еще способ до нее дотянуться, вернуть ее, может быть, это он.
– Даже богиня любви не может пересечь последней границы. Авеша – чудовище, пожирающее собственных детей. Каждый образ, каждая статуя Эйры показывают, как богиня с верными ей созданиями сражается с этой тварью, побеждает ее. Иногда пронзает мечом. Иногда ее волки держат чудовище в пасти…
– А если волк не собирается убивать?
Рук уставился на нее.
– Если волки, – рассуждала она, – не поедают, а несут авешей? Как носят своих волчат?
– Зачем бы Эйра стала помогать авешам? И если даже волки помогают, как насчет картин, где богиня протыкает чудовище мечом? Или сжигает огнем из своих рук?
– А что воплощает меч, Рук? Что воплощает собой огонь?
Эта мысль пронзила его, как клинок. Как пламя.
– Любовь, – тихо ответил он. – Любовь.
– Она не убивает авешей…
– Она их любит, – договорил за нее Рук.
– Любит, – устало кивнула Бьен. – Милость Эйры простирается даже на самых отвратительных созданий, на самых чудовищных.
– В трактатах этого не было. Я нигде не встречал такого толкования.
– Что с того? – пожала плечами Бьен. – Жрецы, толковавшие учение, всего лишь люди. Не пророки.
– Как и мы.
– Но теперь ты понял. Авеши показывают нам, что любви Эйры нет предела. – Она осторожно отняла у него руку, коснулась ладонью щеки. – А вот для нас с тобой… для нас есть предел. Мы не умеем любить того, что нехорошо.
Рук смотрел на нее, упиваясь прикосновением. Арена почти не давала им уединиться. Много недель они не оставались вдвоем. Он подвинулся на стуле, взял у нее из рук наруч, положил на стол. Она уступила без сопротивления.
– Ты что?
– Хочу тебя поцеловать.
– Этим ничего не исправишь.
– Может, и нет, – сказал он, склоняясь к ней.
Губы у нее были шершавые, растрескались от солнца и жажды. Сначала она не отвечала. Потом, с гортанным всхлипом, похожим на крик гибнущего создания, втянула его в себя. Ее губы открылись поцелую – так нетерпеливо, что это походило на нападение, – а потом она сдвинулась к нему на колени, оседлала, крепко обхватив бедрами его ляжки, потянув вверх полы его нока.
Он чувствовал, как твердеет тело. Сколько бы люди ни объединяли соитие с любовью, потребность тела древнее любви и речи, она вросла в самые кости. В его груди зародилось рычание. Забыв об усталости, он встал, подняв на руках Бьен, в три шага пересек комнату, бросил ее на койку. Она зажмурила глаза, зажала зубами губу. Он кинул на нее долгий взгляд, а потом отвел ее нок, скользнул ладонью по телу, задев соски, и спрятал лицо между бедрами. Она обхватила его голову, прижала крепче, содрогнулась раз – и вдруг яростно извернулась, оттолкнув его от себя.
– Не могу, – выдохнула она. – Я не могу.
Он глубоко, трудно выбрал воздух, отыскивая дорогу назад.
Бьен не стала ждать ответа, поднялась и отвернулась.
– Они хотели нас изнасиловать, – сказала она.
Рук медленно сел, оправил нок. Зрелище собственного тела вдруг показалось непристойным.
– Да.
– Я думала… – Она повернулась к нему, и Рук увидел, что ее трясет. – Я думала, это поможет… стереть то. Заменить чем-то хорошим.
– Может быть, мы еще сумеем. Не здесь… – Он кивнул на кровать. – Не сейчас, но как-нибудь.
Она покачала головой, взглянула пустыми глазами.
– Нет. Этого не сотрешь, Рук. Ничего нельзя стереть.

39

В темном карцере Крыса совершенствовалась в языке так же стремительно, как и в рукопашной. Она и в тесноте каморки каждый день требовала уроков: удушающие приемы, перехваты, локтевые блоки… Ночами обе они разговаривали с Бхума Дхаром.
Дело затруднялось тем, что невозможно было ткнуть пальцем: вот дерево, вот меч, – зато девчонка оказалась совершенно неутомимой. Гвенна помыслить не могла, как быстро она освоит простейшие ломаные фразы: «Еда дерьмо. Адмирал дерьмо. Корабль дерьмо».
Вероятно, бранные слова в каждой фразе были на совести Гвенны, но, главное, спустя месяц на борту «Зари» они уже неплохо понимали друг друга. Можно было счесть это за праздник, за луч света в непроглядной тьме, если бы каждое новое слово не увеличивало опасность для девочки.
Джонон раз в несколько дней заходил в карцер – проверить ее успехи. Другой командующий, отыскав яйца и вернувшись с ними, спокойно гордился бы победой. А вот Джонону не давала покоя мысль, что соплеменники Крысы покинули город и родную землю ради вторжения в Аннур. Пусть даже город от империи отделяли тысячи миль. Пусть даже для населения целого города потребовались бы сотни, если не тысячи судов. Пусть даже людям в глухом углу Менкидока неоткуда было и знать об Аннуре.
– К возвращению я должен иметь ответы для императора, – мрачно заявил адмирал Гвенне. – Даже если ради них мне придется собственноручно расколоть череп этой дикарки.
Конечно, расколов Крысе череп, он бы уже никогда не добился ответов. А вот вывихнув ей несколько пальцев или содрав клок кожи… Гвенна вполне могла представить, что адмирал, когда на кону стоит безопасность империи, отдаст такие приказы.
Поэтому ей приходилось ступать по лезвию ножа. На ее утверждение, что девочка не продвигается в аннурском, Джонон пригрозил забрать ту из карцера и самому заняться уроками. А с другой стороны, открыв, как многому научилась Крыса, как хорошо она говорит и понимает речь, Гвенна едва ли не приглашала его приступить к пыткам. Единственным выходом представлялось упорно и незаметно тянуть время. «Она уже больше мне доверяет. Она кое-что говорила о главе города и его целях. Что-то говорила о том, куда все ушли. Мне осталось понять еще несколько слов. Нам нужно еще пару дней».
Полное вранье.
Увлеченно изучая язык, Крыса в то же время наотрез отказывалась говорить о своей жизни до той ночи, когда в поисках съестного прокралась в аннурский лагерь. Стоило Гвенне спросить хотя бы о ее имени, девочка стискивала челюсти, забивалась в угол и поворачивалась лицом к стене.
Из этого правила нашлось одно исключение: авеша.
На четвертую или пятую ночь после выхода в море Гвенну разбудили крики моряков. Слух кеттрал позволял ей в любое время дня и ночи разобрать самое малое полдесятка разговоров, но она привычно не замечала набегающих волн звука. Ее не волновали подагра плотника, грязные сновидения кока и солдатские суеверия. Однако эта перекличка звучала слишком тревожно, чтобы ее не замечать, и Гвенна, прикрыв глаза, сосредоточилась.
– Стреляй в эту Кентову заразу!
– Два десятка стрел впустую потратил. Уж больно увертлива.
– Дерьмо! Дерьмо!
Потом в суматоху врезался низкий голос Рахуда:
– Вы двое, поднимайтесь наверх и стяните ее сетью.
Гвенна покачала головой. Невесть каким образом то глазастое чудище с кровавыми клыками попало на борт «Зари». Судя по брани моряков, попытка стащить ее с такелажа не удалась. Похоже, тварь могла не одну неделю, а то и до конца плаванья продержаться на снастях, если бы нашла там чем прокормиться. Гвенна не знала, смеяться ей или тревожиться. Пожалуй, были причины для того и другого.
Когда проснулась Крыса, Гвенна кивнула на потолок:
– Твоя зверюга на корабле.
– Ютака? – вытаращилась на нее девочка.
– Что такое «ютака»?
– Ютака, – повторила Крыса. – Ее имя. Ютака.
На том конце карцера проснулся Бхума Дхар – Гвенна услышала, как изменилось его дыхание, – но не заговаривал.
– Она твой… питомец? – спросила Гвенна.
– Питомец?
– Ютака принадлежит Крысе? Крыса хозяйка Ютаки?
– Мы охотимся. Крыса с Ютака охотимся.
Гвенна обдумала следующий вопрос.
– В твоем городе у всех людей такие охотники?
Крыса открыла рот, чтобы ответить, но только огрызнулась:
– На хрен всех людей!
Тем разговор и кончился.
Однажды ночью, когда девочка спала, Гвенна спросила манджари:
– Вы уверены, что жители северо-запада, Соленго и всех тех селений, не углублялись дальше к югу? Что не они основали найденный нами город?
– Нет, я не уверен, – покачал головой капитан. – Деревни китобоев стояли на тех берегах тысячу лет. Они возникли из ручейков большого… исхода, бегства с нашего берега во времена Великого голода. Другие корабли могли уйти южнее, основать колонии, выстроить большой город. Тысяча лет – долгий срок. Но девочка не похожа на людей из моей части мира – волосы у нее светлее, вроде ваших. И кожа. И речь не такая, как у меня.
– А как насчет габбья? – не оставляла расспросов Гвенна. – Вы говорили, манджарская знать от них без ума. Тот крылатый лев… Тот, что похоронен под дворцом?
– Да, они были знаком высокого положения. Символом власти.
– Похоже, соплеменники Крысы так же к ним относились. Все эти статуи. И свою зубастую зверюгу, поцелуй ее Кент, она вроде бы считает домашним любимчиком.
– Люди по всему миру держат питомцев. Меня не так поражают габбья, как утверждения вашего историка.
Гвенна досадливо выдохнула. О тех утверждениях она старалась не думать – сперва потому, что вообще ни о чем не думала, а позднее потому, что они были слишком значительны и слишком дики, чтобы иметь с ними дело. С другой стороны, насчет птиц Киль оказался прав, и с картами тоже…
– Неббарим.
Она тряхнула головой. В устах историка все звучало так просто: «Это мои пальцы, это дерево – дуб, это работа неббарим». От себя ей смешно было даже слышать это слово.
– Бред сумасшедшего, – сказала Гвенна.
– Мне ваш историк не показался сумасшедшим.
– Ошибаются не только сумасшедшие.
– Что рассказывают о неббарим люди Аннура?
– Наверное, то же, что по вашу сторону Анказа, – фыркнула Гвенна. – Сказки, дошедшие от самых темных дней кшештримских войн: надежда для отчаявшихся, последнее спасение и прочая фигня.
– Я бы не относился к надежде с таким пренебрежением.
– Надежда ладно. Надежда – великое дело. Но надеждой не заточишь меча и не снесешь груза. Лучший способ спастись – это вовсе не влипать в переделку.
– Рано или поздно ошибку допускает каждый.
– Это не значит, что кто-то возьмется ее исправлять. Тем более какое-то мифическое племя распрекрасных нагих спасителей.
Впрочем, Киль не называл их спасителями. Как он тогда сказал? «Неббарим были зверьми. В их жизни было две цели: совокупление и охота».
Теперь она жалела, что в пути, пока было время, не расспросила его подробнее. Джонон чуть не каждую ночь вызывал историка к себе в палатку, но Гвенна, занятая своими метаниями и Крысой, не подслушивала их бесед. Трудно понять, почему ее не донимало любопытство, – ведь, кроме бредовых рассказов о неббарим, была еще судьба Соленго, заброшенный город, пирамида, исчезновение людей, Крыса и семья Крысы…
Те дни, подобно дням плавания на юг, вспоминались ей как сон. Она помнила события, но не находила в них смысла, и особенно – в собственных мыслях и поступках. Гвенна словно пришла в себя после месяца потной лихорадки. Забавно, конечно, что она начала оживать, когда снова попала в карцер.
– Давайте пока обсудим идеи вашего историка, – предложил Дхар.
Гвенна пожала плечами: времени полно, хватит на любые идеи.
Манджари кивнул ей, разгладил свалявшиеся усы, смешав их со сбившейся бородой.
– Мы имеем город под властью неббарим. Неббарим любят охоту. Судя по грудам черепов, с равным удовольствием охотятся на людей и на чудовищ. А может быть, на чудовищ охотятся люди, чтобы передавать их неббарим. Или чудовища охотятся на людей… – Гвенна покачала головой. – В любом случае живется в таком городе дерьмово.
Крыса не шевельнулась, но Гвенна уловила перемену в ее дыхании и участившийся стук сердца. Проснулась – проснулась и вникает. Сколько она услышала и тем более сколько поняла, неизвестно, но что-то в разговоре напугало девочку. Гвенна чуяла ее страх.
– Так много зависит от природы неббарим, – заметил Дхар.
При последнем слове Крыса напряглась.
Непонятно. Она не могла узнать слова «неббарим» от Гвенны или Дхара. Они больше занимались мелочами жизни вроде «писай в ведро» или «в хлебе червяки». Им ни к чему было поминать давно вымершую расу. Гвенна представила себе, как бы объяснила: «Они люди, только не такие, как настоящие люди, они из сказок, и не нынешних, а были тысячи и тысячи лет назад».
Нет. Крыса не от нее узнала это слово.
Может, аннурское слово просто звучит похоже на какое-то из родного языка девочки: пугающее, но совсем с другим значением, вроде «убийства» или «пытки». Гвенна попробовала воспроизвести в памяти все, что выболтала Крыса. Вспомнилось немного. Большую часть перехода через горы девчонка упорно молчала. Если и заговаривала, то, скорее, чтобы добиться от Гвенны новых занятий, и всегда на аннурском. Из своих слов она назвала только…
– Рашкта-бхура, – тихо повторила Гвенна.
Крыса подскочила, уже не пытаясь притворяться спящей. Она, конечно, не видела Гвенну в темноте, зато Гвенна видела, как девочка впилась в нее огромными глазами.
– Что такое «рашкта-бхура»? – тихо спросила она.
Крыса ткнула пальцем ей в грудь.
– Я не знаю, что это, – покачала головой Гвенна.
Дхар не видел, что происходит, но слушал не перебивая.
– Что-то про мое тело? – настаивала Гвенна.
Девочка произнесла это слово в пещере, разглядывая ее раны.
– Что-то о том, как быстро на мне заживает. «Гвенна Шарп на хрен сдаться». Так ты сказала?
Крыса кивнула.
– Аксочлин тело быстро. Быстрее. Аксочлин тело сильнее. – Девочка потянулась в темноте, нащупала плечо Гвенны, потом шею. – Но нет…
Она поискала аннурского слова и не нашла.
– Аксоч. У рашкта-бхура есть аксоч. У Гвенна Шарп нет аксоч.
– Аксочлин… – Гвенна попробовала незнакомое слово на вкус. – Это то же самое, как рашкта-бхура?
От девочки тянуло досадой, как ржавым железом.
– Рашкта-бхура тоже аксочлин.
– Вам это что-нибудь говорит? – спросила Гвенна у Дхара.
Капитан покачал головой.
– Они тебя обидели? – спросила Гвенна, снова обращаясь к девочке. – Рашкта-бхура? Они обидели твою семью?
Крыса зашипела сквозь зубы. От нее сразу кисло запахло растерянностью и горем.
– Аксочлин хотят Крысу. Хотят надеть… аксоч на Крысу. Аксочлин хотят сделать Крысу шава-бхура.
Ключевое слово по-прежнему бесило невразумительностью, но Гвенна и без него поняла суть рассказа.
– Они хотели сделать тебя такой, как они. Хотели надеть на тебя… – Гвенна недоуменно покачала головой. – Ошейник? Аксоч – это ошейник?
Крыса тупо смотрела на нее.
Гвенна расстегнула свой пояс, накрутила на шею, поднесла руку девочки и дала ей ощупать.
– Ошейник?
– Аксоч – ошейник. – Девочка запнулась. – Аксоч… живой.
– Живой ошейник, – задумчиво повторил Дхар.
– Или она ошиблась в слове, – возразила Гвенна. – Мы чего-то не понимаем.
– Нет ошибка, – заверила девочка.
Гвенна хотела ответить, но прикусила язык, заметив движение – что-то мелькнуло по ту сторону двери. Нет, не что-то. Кто-то. Напрягая слух, она слышала сквозь доски биение сердца. Раньше не заметила за шумами корабля: криками, скрипом, шорохом пересыпающегося балласта.
Кто-то подслушивал.
Скрипнула палуба: отошел от двери, легко ступая босыми ногами. Моряки, конечно, ходят босиком, но в ней росла мрачная уверенность, что это был не моряк. Кто-то, терпеливее камня, ждал за дверью. Дождался, услышал, что ему было нужно, и ушел, отправился к…
Очень скоро по палубе затопали сапоги – судя по звуку, три пары. В замке громыхнул ключ, и вот он – адмирал, и Вессик с Чентом по сторонам.
– Выведите ее. – Джонон указал рукой.
Его люди слепо таращились в темноту.
– Кого вывести? – спросила Гвенна.
– Вы мне лгали, – ответил Джонон. – Не только скрывали, насколько девочка овладела языком, но и утаивали полученные сведения о ее стране и народе.
– Я ничего не утаивала, – ответила Гвенна, поднявшись.
Джонон поднял руку:
– Довольно. В дальнейшем допрашивать ее буду я.
– Вы намерены ее пытать.
– Я намерен предпринять любые шаги, необходимые для защиты империи.
– Она ребенок! – прорычала Гвенна.
– Дикарка, обладающая знаниями о народе дикарей. Мне нужны эти сведения. Если она сообщит их добровольно, не будет нужды звать врача.
Неизвестно, много ли поняла Крыса из их разговора, но она вслед за Гвенной поднялась на ноги и буркнула:
– Нет.
Чент нырнул под низкую притолоку, ухватил ее за руку.
– Идем, милочка, не капризничай.
– Нет! – взвизгнула Крыса, извернулась, ухватила его за мизинец и безжалостно вывернула.
Не нужно было слуха кеттрал, чтобы уловить хруст кости.
Чент только взглянул на свой искалеченный палец и другим кулаком врезал Крысе по носу.
Врезал бы по носу – если бы удар не перехватила Гвенна. Солдат с выкрученной за спину рукой едва успел выкатить глаза, прежде чем она толкнула его лицом в стену.
– Прекратить! – приказал Джонон, но в тесный карцер уже ворвался Вессик.
– Сука! – рявкнул он, кинувшись на Гвенну. – Руки прочь от аннурского легионера…
Удар напряженными пальцами в горло свалил его с ног. Легионер давился болью, хватал ртом воздух. Гвенна подсекла Ченту ноги и обернулась. Джонон застыл в дверном проеме, опустив руку на рукоять кортика. Он видел, что сталось с его людьми, но пахло от него яростью, а не страхом. Зеленые глаза в тени казались черными.
– Вы забыли, что вас включили в состав экспедиции благодаря познаниям о кеттралах, – с угрожающим спокойствием заговорил он. – Эти познания служили вам щитом. Они хранили вас даже при неповиновении моим приказам и угрозе моим людям. Однако теперь яйца у нас, и я намерен в полной мере преподать вам урок повиновения по-аннурски.
– Мне преподавай что хочешь, – бросила Гвенна. – Девочку оставь в покое.
Джонон, не слушая, обратился к упавшим солдатам:
– Встать. Выйти отсюда.
Чент, а за ним и Вессик кое-как поднялись на ноги.
Когда они вывалились за дверь, адмирал проводил их взглядом и вновь повернулся к Гвенне.
– Обычно меня не радует необходимость применять дисциплинарные меры. – Он сухо улыбнулся ей. – Сегодняшний день станет исключением.

* * *

– Гвенна Шарп! – Джонон повысил голос, чтобы он разносился по всей палубе. – За неповиновение приказам, подвергающее опасности команду судна, за дерзкое подстрекательство и неспровоцированное нападение на двух аннурских солдат я приговариваю вас к пятикратному килеванию.
На миг корабль замер в ошеломленном молчании. Солнце дробилось на волнах. После недель в карцере мир казался непомерно велик, непомерно ярок.
Гвенна оглядела лица собравшихся. Лица, исказившиеся, как от удара. Одни уставились на нее, другие – на адмирала. Несколько человек хмурили брови, будто решив, что ослышались. Чент удовлетворенно кивал с видом заранее посвященного в секрет. Вессик негромко хихикнул: «Пятерочка!» Лури просто смотрел на нее стеклянными глазами. Паттик посерел лицом, открыл рот и выскочил бы из строя, если бы Чо Лу твердой рукой не оттянул его назад. Гвенна и на расстоянии слышала их шепот.
– Ты ничем не поможешь.
– Она меня спасла. – Паттик не сводил глаз с Гвенны. – Нас обоих спасла.
– Знаю, – глухо и напряженно отозвался второй. – Знаю, Паттик, но, если попробуешь перечить Джонону, он попросту убьет и тебя.
В том-то и суть. Джонон ни слова не сказал об убийстве, но все они понимали, что это смертный приговор, и Гвенна – не хуже других.
Протаскивание под килем убивало множеством способов. Самый очевидный – утопление. Протянуть человека даже под кораблем скромных размеров требовало времени, а «Зарю» никто не назвал бы «скромной». Еще можно было разбиться о днище или о самый киль. Гвенна слышала, как людей вытаскивали с расколотым черепом, с разбитым лицом. Опасней всего, вероятно, были морские желуди. За месяцы плавания на гладких досках днища нарастали водоросли и ракушки, и ракушки эти походили на тысячи бритвенных лезвий. Можно было пережить само килевание, а умереть от потери крови или заражения. И само собой, кровь привлекает акул.
Потому-то килевание и применялось так редко. Если капитан желал убить человека, проще было его повесить, или проломить ему голову, или попросту выбросить за борт. Это наказание приберегалось для самых тяжких преступлений: в первых строках списка стояли мятеж и измена. Конечно, был шанс и выжить. Рассказывали о моряках, переживших одно и даже два протаскивания. Чтобы убить Грена Изменника после Лампентского сражения, понадобилось три. О людях, приговоренных к пяти, Гвенна не слышала.
Джонон обратил к ней зеленые, как море, глаза.
Что бы он ни говорил прежде, в его взгляде не было радости. И пахло от него как от человека, принявшегося за неприятное дело, которое слишком долго откладывал.
– Связать ее, – сказал он, кивнув Ченту и Вессику.
Когда Чент взял ее за руки, Гвенна подумала о сопротивлении. Она почти восстановилась за месяц учебных боев с Крысой. В карцере свалила этих двоих и сейчас могла бы повторить.
А дальше что?
Схватиться с Лури? Убить его? Перебить остальных легионеров? И моряков, которые придут им на помощь? Убить Рахуда? Убить Джонона? Всех убить?
Это было и неправильно, и невозможно. Пока ухмыляющийся Чент туго стягивал ей запястья, она смотрела поверх его головы на людей. Почти все прятали глаза. Кое-кому явно было тошно. Все они – неплохие люди. Сюда отбирали самых умелых, отважных и верных, и не Гвенне было винить их за то, что они никогда не задумывались, чему хранят верность. Сколько народу она сама перебила во имя императора, да воссияют дни ее жизни? Перед глазами мелькали лица мертвецов – большей частью ургульские, но и аннурцы, и домбангцы, антеранцы… Некоторые, возможно, получили по заслугам, но большинство – нет. К войне просто неприменимо слово «справедливость». Насколько она могла судить, Джонон поступал правильно. Она действительно пренебрегала его приказами, действительно напала на его подчиненных, действительно допустила ошибки, приведшие к гибели его людей.
С другой стороны, если умрет она, скорее всего, умрет и Крыса, и умрет страшно, мучительно. Гвенна не слишком представляла, как сумеет защитить девочку, оставшись в живых, но у Гендрана было одно высказывание, которое она особенно любила. «Прежде всего выживи. Мертвые бесполезны, а живые полны неожиданностей».
Обвязывая ей запястья второй веревкой, Чент присунулся так близко, что изо рта на нее пахнуло соленой рыбой.
– Больно будет, – проворковал он ей на ухо.
Гвенна много месяцев подозревала, что этот хочет ее изнасиловать, но, судя по смраду похоти, его и зрелище мучений вполне устраивало.
– Ох, свет доброй Интарры, – любовно затягивая веревку потуже, ахал он. – Как больно-то!
Вероятно, эти слова ее и спасли. Сколько бы стыда, чувства вины и ненависти к себе ни таилось в ее крови, было там и что-то еще: древнее и тверже, такая же часть ее существа, как сердце или желудок, – нечто, что она несколько месяцев назад сочла уничтоженным и снова открыла в себе после убийства кеттрала. Издевка солдата пробудила этого старого друга или врага – Гвенна не знала, что вернее. Когда-то она называла его яростью, но теперь поняла – это была не ярость. Ярость тоже полезна, но это орудие отказало, когда было ей нужнее всего. Сейчас подступило другое, для чего она не знала названия, – и оно сохранилось, чудом уцелело, когда рухнуло все остальное.
Гвенна подняла глаза, встретила взгляд Чента.
– Я умирать не собираюсь.
– О, еще как умрешь, милашка, непременно умрешь, – улыбнулся он. – Но прежде повизжишь.
– Ты меня не знаешь, – тихо ответила она.
– Еще как знаю. Сучка из карцера. Та, что с сиськами. – Он покачал головой. – Печально, что их порвет на ленточки.
Она его не слушала, смотрела мимо: искала среди команды старшего и остановилась на лысом моряке с просоленной бородой и морщинками у глаз.
– Ты, – позвала она.
Моряк вытаращился на нее, закрутил головой.
– Нет, – сказала Гвенна, – я говорю с тобой.
– Помолчите… – вскинулся Джонон.
– А то что? – вскинула она брови. – Убьете меня дважды?
Она повернулась к матросу.
– Старик, я тобой говорю. Какой счет?
– Счет? – захлопал он глазами.
– При килевании. Сколько, самое долгое, человек оставался под водой?
Мужчина облизывал губы, отводил глаза.
– Я знаю, что счет велся. По Восточному флоту он есть. По Южному есть. И по Западному есть, и я знаю, что ты в курсе.
Он стрельнул глазами в сторону Джонона.
– Приговоренный имеет право на последнее желание, – сказала Гвенна. – Даже изменник. Я желаю знать счет по Западному флоту.
– Было двести двенадцать, – наконец ответил моряк, втянув голову в плечи, словно ждал удара.
Больше, чем она думала. Намного больше.
– Двести двенадцать… Считали быстро или медленно?
– Средне, – ответил моряк. – Средне-медленно.
Она вдохнула, задержала дыхание, выдохнула. И еще раз. И еще.
«Двести двенадцать», – повторила она про себя.
Хоть какая-то цель. Что-то, к чему можно стремиться, пытаясь выжить в подводной тьме.
Снасть для килевания, хоть и устанавливалась долго, была сравнительно простой. С конца главной реи спускали на блоке веревку, пропускали под днищем и крепили к блоку на другом конце реи, а через блок – к рукам Гвенны. Моряки вздернули ее вверх, а когда она повисла над волнами, приторочили другой конец веревки к ногам и закрепили. Получилась одна длинная петля, обхватившая борта судна.
А она скрепляла эту петлю живым звеном.
Пока ее привязывали, Джонон снова поднялся на кормовую надстройку, застыл высоко над происходящим. Остальные – и моряки, и солдаты – остались на средней палубе смотреть казнь. Среди других стоял Киль, но у него одного лицо не выражало никаких чувств. Ни отвращения, ни удовлетворения. Он глядел с умеренным интересом, как наблюдают за ходами на доске: увлекательная игра, но исход зрителю безразличен.
– Приступайте, – приказал Джонон, когда закрепили веревку.
Исполнители медлили.
– Приступайте, – повторил адмирал.
На сей раз они потянули снасть, опуская Гвенну к воде.
– Двести двенадцать, – сказала она, поравнявшись с перилами борта и кивнув команде.
Когда ступни коснулись воды, Гвенна глубоко вздохнула, расслабила мышцы и постаралась замедлить биение сердца. Волны лизнули бедра, коснулись пояса, шеи, и вот она уже под водой, скребет по шершавому днищу. Сперва она сочла за маленькую удачу, что вода здесь теплая. На севере протягиваемые под килем моряки, случалось, умирали от переохлаждения. Потом кожу порезали первые ракушки. Она ждала, что те будут вроде ножей. Оказалось, хуже. Неровные края морских желудей не резали чисто, а драли, оставляя длинные рытвины. Страшная боль чуть было не выбила из головы обдуманный заранее план. Она беспомощно волочилась на веревке, и ракушки рвали ее на ленточки.
Потом она чудовищным усилием развернулась лицом к борту. Опасное движение – она рисковала лишиться глаза или разбить лоб о киль, зато, оказавшись животом к кораблю, сумела свернуться, подтянуть локти и колени, отгородиться ими от днища. Она неуклюже поползла вдоль обшивки. Примерно так Гвенна кралась по земле, получив задание снять снайпера, только здесь ни хрена не видела, колени и запястья были связаны, морские желуди кололись куда больнее камушков, и дышать она не могла. В груди заныло. При каждом движении ракушки все глубже въедались в локти и колени, но лучше намятые кости, чем рваные раны на спине, бедрах и боках. Если свести повреждения к небольшим участкам, кровью она не истечет.
К тому времени, когда Гвенна оказалась у киля, легкие пылали огнем. Счет времени она потеряла. И не могла определить, медленно движется или просто слишком много потратила сил, отталкиваясь от корабля. Не то чтобы это что-то меняло. Пока она под водой, надо задерживать дыхание, а уж на что она в бытность кеттрал не жалела времени, так это на отработку погружений. Обскребая собой другой борт, она мысленно завела песню, звучавшую на пирушках кеттрал.

Ей и ему рому налей!
Завтра в бой, а сегодня пей.
И стерве-удаче плесни, не жалей
Рому, эгей, рому!

Пьет командир,
Пьют лич и пилот,
Кто отлетался – вдвое пьет,
И даже снайпер сегодня хлебнет
Рому!

Те, кто стоят у последней черты,
Тупые упрямцы, железные лбы
с нами нальют и с нами хлебнут
Рому!

Ночью на черном кровь не видна.
Мы не вернемся, так выпьем до дна
За новый набор на Острова
Рому, эгей, рому!

Она была привязана так, что первыми над водой показались ступни, потом бедра и последней, мучительно медленно, голова. Рывками втягивая в себя воздух, она получила волной по лицу, захлебнулась, подавилась, попыталась дышать сквозь кашель. Мокрые волосы облепляли лицо, лезли в нос и в рот, закрывали глаза. Собравшись с силами, она их стряхнула.
Она болталась вверх ногами над дальним бортом, головой чуть ниже уровня перил. Над перилами стояли Киль, и Паттик, и Чо Лу – весь корабль, Кент его дери, собрался! Она еще раз глотнула воздуху, нашла глазами просоленного старого моряка – тот примостился с краю, кусал губу.
– Сколько? – крикнула она ему.
Вернее, попыталась крикнуть. Набрякшие водой слова застревали в глотке, но он все же расслышал и ответил:
– Сто девяносто девять.
– Сто девяносто девять! – возмутилась она. – Кой хрен ведет счет?
– Я веду, – ответил старик.
– А ты кто такой? – грубо осведомилась Гвенна.
У нее болело все. Плечи, запястья, легкие, колени, локти и еще раз локти – раскровавленные, разбитые локти. Разговором можно отвлечься от боли.
– Генир, – ответил моряк.
– Ну, старый хрыч Генир, в другой раз считай помедленней, – велела она.
– Помедленнее? – опешил тот.
– Я тут решила перебить прежний счет, да так, чтобы никакой хрен не сказал потом, мол, дело нечисто, они там слишком быстро считали.
Генир вылупил на нее глаза, по его лицу расплывалось недоумение. А вот кто-то другой, невидимый для висящей в воздухе Гвенны, коротко рассмеялся от неожиданности.
– Свет Интарры, крутая сука, – буркнул другой.
Она унесла с собой эти слова под воду, прижимала к себе, повторяла, как молитву, хранила в памяти, будто слова могли спасти, будто были крепче веревки, глубже воды и тверже острых ножей на днище.
Крутая сука. Крутая сука. Крутая сука.
Когда Гвенну второй раз вытянули на поверхность, ей хотелось разрыдаться, но это испортило бы впечатление. Вместо слез она выкашляла с бочонок морской воды, сплюнула ее в волны и нашла глазами Генира.
– Как у нас дела?
На этот раз ей отозвалось полдесятка голосов.
– Двести!
– Сто девяносто девять!
– Двести четыре!
– Молчать, – взревел с надстройки Джонон.
– Адмирал! – крикнул Паттик. – Адмирал.
Все обернулись на его крик.
– Ох, дерьмо, – пробормотал Чо Лу, однако с этими словами шагнул вперед, встал рядом с другом.
– Отставить, солдат, – приказал Джонон.
Паттик не подчинился.
– Прошу вас, адмирал. Помилуйте ее.
– Мне его милость не нужна, – рявкнула Гвенна (точнее, хотела рявкнуть, а вышло больше похоже на стон).
Легионеры ее не слушали.
– Помилования! – поддержал друга Чо Лу. – Помилования!
На палубу легло долгое молчание. В легенде их поддержали бы другие солдаты и матросы, присоединили бы к просьбе свои голоса, один за другим, пока вся палуба единым голосом не молила бы пощадить ее жизнь. Жаль, что это была ни хрена не легенда. Тишина, только скрипит рангоут да волны плещут. Джонон смерил тех двоих взглядом и угрюмо покачал головой.
– Заступничество за изменника – само по себе измена. Взять их и запереть в трюме.
В другое время Гвенна бы сильнее обеспокоилось судьбой этих солдат, но, когда их уводили, веревка уже снова тянула ее к воде. Когда голова ушла под воду, в ней пузырем всплыла строчка из Гендрана: «Смерть – еще не поражение».
Оценить цитату было бы легче, не будь смерть так близко.
Когда ее выволокли на поверхность в пятый, последний раз, перед глазами вращался узкий туманный тоннель. Боль окутала все тело, не давая дышать. Кровь грохотала в ушах, как прибой о берег, она ничего не слышала за ее ревом. Только после нескольких слабых судорожных вздохов зрение прояснилось, позволив различить у перил Генира. Там же стояли и остальные – молча, в полной тишине, как стоят на похоронах.
«Спасибо тебе, Гендран, – подумала Гвенна. – Гребаный ты засранец».
– Сколько? – прохрипела она. – Халом клянусь, если не побила, ныряю снова.
Генир уставился на нее. Молчание.
– Сколько?
– Триста двенадцать, – срывающимся в почтительном ужасе голосом выдавил старик.
Остальные не сказали ни слова.
Каждое волоконце ее тела было болью, а за болью – изнеможением, а за изнеможением – ужасом, а за ужасом стояли старый стыд, горе, сожаления. Но сквозь сожаления, как торчит из реки гладкий камень, пробивалось то, другое, истертое, но по-прежнему твердое, никуда не девшееся и по-прежнему не позволяющее ей умереть. Болтаясь на веревке, истекая в бескрайнее море водой и кровью, она не знала, стоит ли радоваться, что в ее бьющемся сердце засел камень.

* * *

«Боль – это дар».
Тоже строчка из Гендрана.
«Она не дает усталому солдату уснуть. Она напоминает колеблющемуся воину, что дело еще не сделано. Она нашептывает на ухо то, что иначе случается забыть: „Ты не умер“».
Снова в темноте карцера, мешком свалившись у переборки, подтянув колени к груди и крепко зажмурив глаза, Гвенна готова была мечтать о смерти. Крыса и Бхума Дхар были рядом, склонялись над ней, что-то говорили, но она за агонией не разбирала слов.
Она бы не поверила, что можно не потерять сознания от такой боли. Гвенна с каждым вздохом ждала, что в глазах потемнеет и она провалится в забытье. Увы, забытье не желало ее принимать. Она вздох за вздохом упрямо оставалась в памяти, пока не пришла к безрадостному выводу, что спасения не будет. Ею владела боль. Боль сокрушала ее. Значит, ее дело было не дать себя сокрушить. Она с угрюмой решительностью перенесла внимание внутрь себя. И, не пытаясь больше отгородиться от боли, открылась ей навстречу.
Боль – такой же враг, как любой другой: чтобы с ним сражаться, его надо знать.
Плечи словно вывернуты из суставов, лодыжки и запястья дергает, ушибленная о киль голова болит, легкие горят, с локтей и коленей словно ободрали кожу до кости. Черную форму пропитала кровь от сотен ссадин и порезов. Крови так много, что удивительно, как она еще жива. Если совсем не шевелиться, муку кое-как удается перетерпеть, только никак невозможно совсем не шевелиться на идущем по волнам корабле. Каждый толчок, каждый крен «Зари» вгоняли в нее десяток ножей. Каждый раз в горле вскипал крик, и каждый раз она его глотала.
Плакать можно беззвучно, слез ни Крыса, ни Дхар не увидят в темноте карцера, поэтому Гвенна плакала. Она плакала долго, несколько часов, может, и целый день, свернувшись у переборки и вздрагивая от беззвучных рыданий. Вздрагивать было больно, и слезы обжигали ободранные щеки, но она не пыталась успокоиться. Она поняла, что эти рыдания были заперты в ней со смерти Талала и Быстрого Джака в Пурпурных банях. Нет, дольше. Много дольше. С того дня, как она узнала, что кеттрал покончили с собой. С гибели Лейта на мосту в Андт-Киле. С тех пор, как ургулы вынудили ее убить того растерянного солдатика в степи. С тех пор, как она решилась покинуть отца и братьев. С тех пор, как ребенком узнала, что умерла мама…
Все эти годы она не плакала – ни разу. В конце концов, горе солдату не поможет, и она переливала горе в ярость, в тысячеслойную кованую броню, а теперь, столько лет спустя, ярость все же не выдержала. Горе накатывало на нее волна за волной, затмевало мысли, выгоняло даже телесную боль, пока наконец, проплакав, казалось, целую жизнь, она не затихла и не обмякла. Тело больше не вздрагивало. Слез не осталось. Она открыла глаза, очнулась для настоящего, увидела сидевшего рядом Дхара, придерживающего ее за плечо, и ласково гладившую ее по голове Крысу. Они были как родные. Почти семья.
Почти.

40

Для врат, созданных самым могучим волшебством древней расы, для прохода буквально сквозь ничто, для оружия, чуть не уничтожившего самое человечество, кента смотрелись так себе – просто хрупкая арка посреди круглой камеры со сводчатым потолком, этакое архитектурное излишество, украшающее сотни храмов по всему городу, только что эту арку не подпирали стены. Чем дольше разглядывал ее Акйил, тем сильней удивлялся. Прежде всего он не мог понять, из чего она выстроена. Под одним углом материал выглядел металлом, под другим – полированным камнем. И свет он отражал странно, как будто источником были вовсе не расставленные вокруг светильники. Было в нем что-то неизъяснимо неправильное, неестественное.
– Оставьте нас, – сказала Адер.
Хугель, более рослый из пары эдолийцев, послал Акйилу предостерегающий взгляд – он вечно разбрасывал такие взгляды – и удалился.
– Он до сих пор не слишком дружелюбен, – заметил Акйил.
Адер, не ответив, дождалась ухода солдат, подошла к тяжелой стальной двери, проверила, плотно ли та закрыта, и повернулась к Акйилу.
– Так, – сказала она, будто перчатку бросила.
Акйил встретил ее взгляд, улыбнулся, пользуясь заминкой, чтобы утихомирить брыкающееся сердце и замедлить дыхание.
«Перестань стараться».
Совет Йеррина. Чего бы он ни стоил.
– Вы говорили, что изучали их, – сказал Акйил. – Как именно?
– Отправляли на ту сторону животных: куриц, собак, обезьян.
– Как я понимаю, они не возвращались?
Адер подошла к стене, вынула из крепления факел и вернулась к кента.
– Мы держали их на поводке. Не помогло.
Она поднесла факел к вратам. Огонь, просунутый сквозь, пропал.
Это зрелище странным образом напомнило рыбалку в прудах под Ашк-ланом, когда летними ночами леска, опущенная в черную воду, попросту исчезала. И здесь было так же, только поверхность развернута стоймя, и это не вода. Он видел сквозь кента дальнюю половину комнаты: стены, каменный пол, факелы в креплениях – все, как должно быть. Все, кроме горящего факела. Когда Адер выдернула его обратно, конец оказался срезан, словно остро оточенным лезвием. Император тронула обрубок пальцем, покачала головой и бросила во врата то, что осталось. Палка исчезла в воздухе без рывка, без плеска.
– Да, – сказала она. – Не возвращались.
У нее чуть заметно сжались челюсти. И зрачки сузились.
Акйил всмотрелся в ее лицо.
– Не только животных, – сказал он, подумав. – Вы и людей отправляли.
Император в свою очередь изучала его.
– Ты, как и Каден, ловко читаешь людей. Это раздражает.
– Только если вы хотите утаить какой-то секрет.
– У императора такая работа – таить секреты.
Кажется, она могла еще многое добавить, но лишь тряхнула головой.
– Я их не посылала.
Акйил недоверчиво поднял бровь.
– Двое моих эдолийцев, добрые люди, вместе со мной побывав здесь не один десяток раз, добились разрешения попробовать самим. – Она отвернулась, стала смотреть в кента. – «Собака не вернется с докладом», – говорили они. Я объяснила, чем это грозит. Я даже прочитала им отрывки из древнейшей истории человечества: отчеты об уничтоженных вратами людях. Они сознавали риск, но продолжали настаивать.
– И часто так у императоров? Люди настаивают, вот и приходится делать, что скажут?
– Из-за моих решений люди гибнут ежедневно! Их гибнет столько, что я бы рада больше ничего не решать, только знаешь, что тогда будет? Люди будут гибнуть еще чаще. – Адер покачала головой. – Они были солдатами. И погибли, пройдя во врата, смертью, какой желал бы для себя каждый солдат.
– Развеяться в ничто по бессмысленной прихоти императора?
Адер сжала его горло – он и опомниться не успел. Потянулся перехватить ее запястье, но подавил естественный порыв. Он уже не ребенок, а это не таверна в квартале. Женщина не собирается ни насиловать его, ни продавать. Здесь старые способы выжить не действует. Ударить ее – значит умереть. И попытка бежать приведет к смерти. В памяти всплыла старая поговорка хин: «Тот, кто сражается, уже побежден».
Акйил расслабил плечи, живот, грудь. У императора оказалась неожиданно крепкая хватка, но все-таки она его не душила. Может, кента его и убьют, а она – нет.
Глаза Адер полыхнули перед самым его лицом, а голос остался холодным.
– Был у меня один полководец. Он на каждом шагу насмехался надо мной, предавал меня, лгал мне в лицо. Я его ненавидела, но не приказывала казнить. Я оставила его над войском. Знаешь почему?
– Расскажите, – выдавил Акйил вопреки сжимающим горло пальцам.
– Потому что считала, что он мне необходим. – Глаза ее смотрели на Акйила, но видели что-то другое, из прошлого. – Я думала, что без его военного гения пропаду, что пропадет Аннур. К тому времени, как я осознала ошибку, он захватил мой трон и едва не погубил мою империю.
– Я не собирался губить Аннур, – укоризненно мотнул головой Акйил. – Я пришел сюда, чтобы вам помочь.
– Ты не представляешь, сколько таких является во дворец, обещая помочь.
– Я могу то, чего не могут они.
– Незаменимых не бывает.
– Если вам нужны кента, я незаменим.
– Мне бы хотелось использовать кента. Они оказались бы полезны во всех отношениях, однако я собиралась сказать, что с тех пор, как убила того полководца, я перестала верить в необходимость чего бы то ни было. Если ты рассчитываешь сыграть на своих предполагаемых познаниях, если думаешь, что тебе, как последнему из хин, ничто не грозит, если полагаешь, что можешь позволить себе что угодно, потому что ты мне необходим… – Адер угрюмо покачала головой, отпустила его, но все еще прожигала глазами. – Это не так.
Акйил сдержался, не стал растирать шею.
– Слова, достойные монаха хин, – ровным голосом произнес он. – Все же мои уроки прошли не совсем даром.
– Довольно об уроках. – Адер кивнула на кента. – Настало время доказательств.
Страх ледяным ногтем прочертил дорожку по спине Акйила.
Он отвернулся от императора, принялся рассматривать врата.
«Меньше знай, – пробормотал голос Йеррина. – А лучше того – ничего».
Акйил закрыл глаза.
Спокойствие, снизошедшее на него в свинарнике Капитана, пропало, растоптанное тяжестью чувств. В живот просочился страх – беспокойный, с острыми коготками. Всю жизнь этот страх помогал ему выжить: бежать быстрее, когда надо было бежать, драться крепче, когда надо было драться. Отказаться от него вдруг представилось ошибкой – как пловцу в открытом море оттолкнуть от себя обломок мачты.
Он может отказаться. Император придет в ярость, но какое ему дело до императора? Не казнит же, в самом деле, за то, что он передумал. Месяц назад она и не знала о его существовании. Она и так подозревает в нем самозванца. Сказав ей правду, он уйдет отсюда без гроша, но впервой ли ему оставаться без гроша? Есть другие способы заработать, он изобретет затею понадежнее, такую, чтобы не кончилась для него… вот так.
И еще следовало подумать о Тощей Крале.
Ее предательство Акйила не задело – она поступила так, чтобы выжить. А вот то, что она по-прежнему в руках Капитана, беспокоило. Если просто сдает карты, еще ладно, но ее пустые глаза и мертвое лицо наводили на мысль, что дело хуже. Не то чтобы он придумал, как это исправить. И ясное дело, она его ни о чем таком не просила. Но сознание, что Краля жива, тянуло его, словно на тонкой ниточке, привязанной к чему-то внутри. Глядя на капитанских свиней, он готов был умереть в уверенности, что самое правильное для него – обратиться в ничто. А теперь его глодала новая мысль: подозрение, что и смерть станет очередным побегом, что неудача – еще один способ удрать.
Акйил снова повернулся к кента.
Что он почувствует, если не выйдет? Те, кто пытались до него, – что они ощутили в ту долю мгновения, когда еще не оказались по ту сторону целиком: шагнули одной ногой, просунули руку, плечо? Поняли они, что проиграли? Почувствовали, как наполовину уничтоженное тело истекает кровью в небытие? Он представил, как отдергивает руку, а кисти нет, и из обрубка хлещет кровь.
«Брось это, говнюк!» – одернул себя Акйил.
Сердце колотилось, но он знал, как его усмирить. Сорванное дыхание обжигало ноздри, но и с этим он умел справиться. Он – Акйил из Ароматного квартала, еще и монах хин. Его учили так же, как Кадена, а Каден с вратами совладал. Войти в них – риск, но ведь вся жизнь риск.
Побеждает тот, кому все равно, выиграет он или проиграет.
Этот урок он усвоил в свинарнике.
Акйил плохо представлял, что произошло с ним, когда свиньи терзали Андраза, но это очень походило на хинское описание ваниате. Ни страха, ни надежды – вовсе никаких чувств.
Он будто вышел из себя.
Конечно, хин не использовали для медитаций зрелище раздираемых на куски людей, но, может быть, существовали и другие средства, другие пути. Ему вот выпала ледяная пустота в доме Капитана, и Акйил под взглядом императора вызвал в памяти последние мгновения Андраза: увидел, как опускается на его колено дубинка, как Фори переваливает его через загородку, как свиньи смыкаются над ним, вскрывают живот клыками, выпускают кишки…
«Ничего больше в нем и не было», – напомнил себе Акйил.
Кровь. Кости. Мясо. Моча. Дерьмо.
«Все мы – не более того. Я – не более того».
Его совершенная память видела расширившиеся в ужасе глаза Андраза, из которых вытекло все, что тот любил, что ненавидел, на что надеялся. Акйил изменил образ, представил среди свиней себя. Это его рвали зубами, терзали, вскрывали слой за слоем, это он распадался на части, переставал быть.
«Меня нет».
Мысль пришла просто и непрошено, как дыхание. Ему представилась наблюдающая за его гибелью Тощая Краля, ее прекрасное и пустое, как небо, лицо.
«Я есть».
А вот это не принесло удовлетворения. Он попробовал вспомнить, что такое удовлетворение, – и не сумел. Чем может быть доволен мясной мешок?
В следующее мгновение он открыл глаза.
Мир никуда не делся: каменные своды, горящие на стенах факелы, устремленные на него огненные глаза императора, кента посередине. Все это не вызывало в нем никаких чувств. Он помнил, как боялся врат, но помнил страх как рассказ из третьих уст. Безразличный, бесцветный, безжизненный.
– У тебя… – Адер запнулась. – Получилось?
– Прикажете войти?
Адер еще мгновение испуганно вглядывалась в него, потом кивнула.
– Войти, возвратиться и рассказать, что видел на той стороне.
Он пожал плечами, отвернулся от нее и шагнул во врата.

* * *

Маленький, в сто шагов, остров среди моря.
Две дюжины кента по окружности. За ними обрыв к морю, семьдесят-восемьдесят футов до края прибоя. Яркое солнце обжигает глаза, но боль его не тревожит. Трудно понять, почему раньше тревожила. Она, как и ветер, волны, кольцо врат и шатер неба над головой, просто есть.
На каждой арке кента выбиты слова на непонятном языке. Может быть, названия мест. Он медленно обошел остров по краю, запоминая буквы, – возможно, их язык знаком императору или ее историкам. На полпути он споткнулся о твердый предмет, скрытый в высокой траве. Встал на колени и нащупал копейное древко. В нескольких шагах от него нашел череп и другие кости, наполовину вросшие в сухую землю. Не так много времени ушло, чтобы раскопать скелет целиком: рослый мужчина, если судить по длине рук и ног. Кшештрим? Или кто-то из хин? Останки могли пролежать здесь год или тысячу лет, хотя дерево копья почти не тронуто гнилью. Акйил просеивал землю, пока в ладони не осталась мелкая косточка, спрятал ее в карман и выпрямился.
Рядом с первым скелетом лежали другие. Один череп оказался наполовину раздроблен. В ребрах другого торчал арбалетный болт. Теперь уж не узнаешь, кто их убил и зачем. Вне ваниате его бы встревожила мысль, что на островке посреди океана сражались и умирали люди. В огромном дворце спокойствия он ощутил лишь умеренное любопытство.
Обойдя половину круга, Акйил задержался, оглянулся на те врата, через которые вышел. Тот, кто не владел хинскими приемами запоминания и не мог воссоздать в памяти точный образ, легко потерял бы здесь дорогу к дому.
Дом… Он пытался вспомнить, что это значит.
Акйил всегда, даже прожив много лет в Ашк-лане, считал своим домом Аннур. Но что, в сущности, значит это слово? Что для нас дом, как не бессмысленная привязанность к одному месту среди прочих мест? Он заглянул сквозь аннурские врата и увидел только море, затуманенное далекими облаками небо и десятки неизвестных ему птиц, нырявших в волны. На миг почудилось, что вся его жизнь – от первых воспоминаний об Ароматном квартале до гибели монахов и пустого лица сдавшей его Капитану Крали – была лишь зыбким маревом, а существует только этот остров, и все эти пустые врата ведут не в настоящие места, а в ненужное сновидение о страданиях и глупости; о безумии, о бесконечной бойне за смешные и яркие обманки людских заблуждений.

41

У каждой бури свой запах. Одни пахнут мокрым камнем, другие ржавчиной, иные солью и нагретыми на солнце водорослями. На Островах были кеттрал, умевшие, просто закрыв глаза и потянув носом воздух, предсказать погоду. «Гроза», – говорили они. Или: «Большая волна». Гвенна никогда так не умела. Она разве что отличала хорошую погоду от ненастья, и это умение даже сейчас, в темноте карцера, подсказало ей, что надвигается большая дрянь.
Волнение на море усиливалось третий день после килевания. Вероятно, только из-за качки Джонон и не вернулся за Крысой. Пытать человека можно и среди шторма, однако это не слишком умно. Палуба накренится или дернется – сорвется нож, и вот вся кровь вашего незаменимого пленника растекается по пыточному столу.
На четвертый день внезапный рывок швырнул Гвенну с Крысой через весь карцер, ударил о переборку рядом с Дхаром.
– Погода портится, – заметил манджарский капитан.
– Да что вы говорите! – буркнула Гвенна.
Она стянула с себя пояс, обвязала им Крысу и прикрепила ко вбитому в пол стальному кольцу. Воздух звенел, волоски на руках вставали дыбом. Она слышала приглушенные корабельным корпусом раскаты грома – далекого пока, но все ближе.
– Держись, – велела она, направив руку Крысы к кольцу, и крепко ухватилась сама.
Держаться было больно. С десяток порезов у нее все еще кровили; мышцы на ребрах и в плечах готовы были лопнуть. Все это, разумеется, не смертельно. А вот налетающий шторм…
– Хамакша, – сказал Дхар, он был мрачен.
– Это по-манждарски «вот дерьмо»?
– Это разновидность бури.
– По мне, похоже, будто нас спустили в бочке с горы.
– У нее особый ритм.
Гвенна никакого ритма не улавливала и в жизни не слыхала ни о каких «хамакшах».
– Я думала, манджари так далеко на юг не заходят.
– Мы – нет, а шторма до нас иногда докатываются.
– И как ваши капитаны с ними справляются?
– Так же, как справляются благоразумные капитаны с любыми бурями.
– А именно?
– Уходят от них.
Гвенна захлебнулась смешком – новый рывок чуть не отшвырнул ее обратно.
– Ну, непохоже, чтобы Джонон руководствовался манджарской мудростью.
Она хотела пошутить, но Дхар покачал головой:
– Со времен Гошанского договора аннурский флот не выходит за пределы моря Призраков. Ваш адмирал никогда не сталкивался с хамакшей.
– Шторма он видел.
– Таких – нет.
– Так плохо? – вскинула брови Гвенна.
Дхар смотрел на нее сквозь темноту.
– Вы молитесь, Гвенна Шарп?
Вопрос застал ее врасплох.
– Чаще бранюсь.
– Вы думаете, богам это приятно?
– Я думаю, богам делать нечего, только следить, как я выражаюсь.
Он кивнул так, будто это решало дело, закрыл глаза и, по манджарскому обычаю сложив ладони, стал молиться. Во всяком случае, так это выглядело. Гвенна видела, как шевелятся его губы, а слов не различала. Может быть, он тоже бранился по-своему.
– Плохо? – спросила Крыса, слепо таращась в темноту.
Свободной рукой Гвенна обняла девочку за плечи, стараясь, чтобы ее не так бросало при жестоком крене. Крыса дрожала.
– Это просто буря, – сказала она. – Просто буря.
В течение дня шторм все усиливался.
Там, наверху, ветер визжал в такелаже, снасти гудели, точно струны, и весь корабль стонал и дорожал, как плохо настроенный инструмент. На корме что-то сорвалось – ящик, сундук или бочонок – и каталось по палубе, с каждой волной ударяясь о переборки. Гвенна до смерти устала держаться за кольцо и держать Крысу, но отпустить было куда хуже. Пока «Заря» взбиралась на гребень волны, их с девочкой прижимало к кормовой переборке. Когда корабль слетал вниз, обе съезжали по палубе, становившейся круче Ромсдальской гряды. На другой стороне карцера так же колотило Бхума Дхара, тоже цеплявшегося за кольцо. Он вроде бы бросил молиться. Гвенна не знала, к добру это или к худу.
Ей было не до того, и все же она иногда ловила слухом отдельные голоса с верхней палубы.
– Крепи конец…
– Свет доброй Интарры…
– Джессик, сюда! Джессик…
– Человек за бортом!..
Последний крик будто ударил ее кулаком под дых. Она понятия не имела, кто свалился за борт, но вдруг явственно представила одинокого моряка, барахтающегося в огромном, пенистом, черном море. Люди говорили, что утонуть – легкая смерть. Ошибались. Каждому кадету кеттрал на учениях случалось тонуть. Это охренеть как больно.
Гвенна шевельнулась, пытаясь покрепче обхватить Крысу, и тут в лицо ей брызнуло теплой водой. Отплевываясь, она уставилась на Дхара, смахивавшего с лица мокрые волосы. Лило отовсюду сразу. Течь…
– Не повезло, – тихо заметил капитан.
Это было невероятное преуменьшение. Карцер располагался в глубине трюма, на три палубы от верхней, у самого киля. Если на них так льет, значит верхнюю палубу совсем затопило. Гвенна смотрела в потолок, пока корабль взбирался на следующую волну и заваливался вперед, скатываясь с другой стороны. Весь корпус содрогнулся, когда он зарылся носом, а потом медленно выровнялся.
– Слишком крутая волна, – сказал Дхар. – Если еще несколько раз так черпанет носом, развалится.
– Тут либо зарывайся носом, либо ударит в борт и опрокинет.
– Ему бы резать волны под углом, – покачал головой Дхар. – Слишком острый угол уведет под волну, слишком тупой завалит на борт. Чувствовать верный угол – особое искусство.
– Джонон – самоуверенный гад, но дело знает.
– Этого – не знает.
– Вы же не видите, что он делает.
– Чувствую. Он делает ошибки.
Манджари смотрел в темноту. Он не изменил позы, так и сидел: привалился к переборке, ухватив одной рукой кольцо, а ладонью другой упираясь в палубу, но что-то в нем выдавало готовность, как если бы он долго ждал этой минуты.
– Я могу спасти корабль.
– Как? Из карцера?
– Если поможете мне выбраться из карцера. Если проведете на мостик.
– Провести вас? – ответила Гвенна с лающим хохотом. – Думаете, я сидела бы здесь, если бы могла выбраться?
– Раньше не было смысла выходить, – кивнул манджари. – Теперь есть.
– Тем не менее перед нами все та же запертая дверь.
– Вы убили кеттрала. Вы пережили пятикратное килевание. Я не поверю, что дверь для вас – непреодолимое препятствие.
Гвенна было заспорила, но осеклась, закрыла глаза, приказала себе слушать. В устроенном на скорую руку втором карцере по ту сторону прохода приглушенно, испуганно переговаривались Паттик с Чо Лу. На палубе орали матросы, но ветер искажал слова. На самом краю слышимости звучали команды Джонона – тоже неразборчиво. А прямо за дверью – никого. Их не сторожили.
Она открыла глаза и принялась рассматривать дверь: доски схвачены тяжелой оковкой, каждая – в две ее ладони. Днем в узкие щели пробивался свет – значит можно просунуть и кинжал. Но кинжала у нее не было. Взломать дверь без инструмента можно единственным способом: колотить ногой раз за разом, пока не треснут доски. Дхар не ошибся: ей это было по силам. Конечно, в другое время на грохот сбежались бы матросы, но сейчас буря ярилась так, что даже пробей она ногой днище, не заметят, пока корабль не станет тонуть. Она могла бы выбраться, прорваться на мостик, поставить Дхара к штурвалу. Ему она точно доверяла больше, чем Джонону лем Джонону. За долгие дни заключения сама не заметила, как поверила в его порядочность и ум. Встань он у руля, у них была бы надежда.
– Нет. – Она вогнала слово между ним и собой, словно нож.
Дхар поджал губы, помолчал и кивнул.
– Понимаю. Я капитан вражеского государства.
– Не о вражде речь, – покачала головой Гвенна.
– О чем же?
Корабль, провалившись между волнами, швырнул всех троих на переборку.
Крыса выбранилась. Гвенна, крепче прижав к себе девочку, ждала, что «Заря» начнет разваливаться на части. И только когда корабль стал взбираться на новую волну, ответила:
– Еще в Аннуре император сказала мне одну вещь. Я тогда не хотела слушать. Она назвала меня игроком.
– Моряки, солдаты – всем нам иногда приходится бросать кости.
– Иногда, – согласилась Гвенна. – А я их бросала все время. В том числе когда нужды не было. Бросала потому, что долго выигрывала и уже не верила, что могу проиграть. А играла я не только на свою жизнь. Я ставила на кон жизни своих бойцов, друзей, и знаете что?.. Я проиграла.
– Рано или поздно, – строго ответил Дхар, – проигрывает каждый.
– Верно. Но пока это от меня зависит… – Она ткнула пальцем в сторону рубки. – Капитан этого корабля Джонон. Он мерзавец, но неумелым его не назовешь. Теперь не мне решать, что будет.
«Заря» легла на борт, в щели палубы снова полилась вода. Бхума Дхар протер глаза. Судя по запаху, он был сердит. Странное дело. Он не один месяц просидел взаперти – капитан тронного корабля Манджари стал пленником иноземного флота, оправлялся в ведро, питался помоями, месяцами не видел света, а рассердился только теперь.
– Это, – сказал он тихо, – путь труса.
– Нет. Это путь разума.
– На корабле сто человек…
– Они люди Джонона. Они ему клялись в верности, а не мне. Они на него рассчитывают, от него ждут спасения, не от меня.
– Он их не спасет.
– Не мое дело.
Правда, она вернулась ради Крысы, но лишь потому, что, кроме нее, о девочке некому было позаботиться. А этот корабль, поцелуй его Кент, – не ее забота. Она выжила в горах, но это еще не значит, что она снова кеттрал. Это ничего не значит.
– Хотите, ломайте дверь. – Она махнула рукой. – Мешать не стану. Может, это ваш дави, не знаю. Зато знаю, что мне и без того хватает, чтобы еще взваливать на себя гибель «Зари».
– Отказ от действия – тоже действие. Если корабль утонет, а вы могли это предотвратить…
– Я. Ни. Хрена. Не. Могу. Предотвратить.
– Ошибаетесь.
– Не в первый раз и не в последний, – угрюмо покачала головой Гвенна.

* * *

Приказ покинуть корабль прозвучал к вечеру следующего дня.
Кричали так, что услышала даже погребенная в глубине трюма Гвенна. Сигнал адмиральского рожка, за ним крики матросов, тяжелый топот несущихся к шлюпкам солдат.
К тому времени воды в карцере набралось на пять или шесть пальцев, и она не уходила вниз, а все прибывала.
– «Заря» тонет, – заметил Дхар.
После того короткого спора он больше не заговаривал о взломе двери и захвате корабля. Так же, как Гвенна с Крысой, он крепко держался за вбитые в доски кольца, чтобы качка не расшибла его насмерть.
– Пробоина? – спросила Гвенна.
– Нет, – покачал он головой. – Или много мелких пробоин. Помпы не справляются. Или сломались. Или не выдержали люди на помпах. Отсюда не скажешь.
– Сколько еще она продержится на воде?
– Не знаю.
– А наугад?
Дхар опять покачал головой:
– Может, час, может, сутки, если кто-нибудь останется у штурвала, чтобы не дать ей развернуться бортом к волне.
– Джонон приказал покинуть корабль.
Капитан не удивился.
– Из тех ли ваш адмирал, кто не покинет палубы, пока на судне остается хоть одна живая душа?
– Он вытащит всех, кого сможет, но главное для него – выполнить задание.
– Тогда мы обречены. Без руля нас развернет бортом и разобьет.
Гвенна видела, как тонут суда. Иные и сама топила. Когда домбангцы пытались прорвать аннурскую блокаду, у нее на глазах затонули полдесятка судов: люди муравьями облепляли палубу, пытались сначала откачивать воду, потом, когда корабль ложился на бок и начинал погружаться и через борт хлестали первые волны, прыгали в воду – даже те, кто не умел плавать. Цеплялись за обломки: куски рей, бочки и даже за явно не держащиеся на воде предметы вроде копий и мотков каната – в ужасе теряли рассудок. Тем, кто заперт внизу, придется хуже. Она представила, как зажатую в ложбине между волн «Зарю» накрывает водяная гора, как дробит доски, загоняет под воду. Сколько продержится корпус? Сто ударов сердца? Двести? Довольно, чтобы услышать, как трещат, ломаясь, борта. Она покосилась на Крысу. Девчонка в почти непроглядной тьме казалась бледным призраком, цепляясь за кольцо одной рукой, другой – за черную форму Гвенны.
– Кого-нибудь Джонон за нами пришлет, – сказала та.
– За манджарским псом, надерзившей ему женщиной и девочкой? – повел бровью Дхар. – Не думаю.
– За нами, может, и нет, – признала Гвенна. – Но хоть за Крысой. Ему нужно то, что у нее в голове.
В карцере напротив загрохотал в переборку Чо Лу.
– Выпустите нас, засранцы! Мы поможем. Откройте!
Сверху послышались протяжный стон и страшный треск, словно под грузом снега переломилось большое дерево. Корабль содрогнулся и резко накренился. Вода хлынула под уклон, потянула за собой Гвенну.
– Сломалась фок-мачта, – определил Дхар. – Нас кренит на левый борт. Скоро он проломится под ее тяжестью.
Он склонил голову к плечу. Гвенна отвернулась от него и нечаянно заглянула в глаза Крысе.
– Гвенна Шарп, – почти неслышно за грохотом и воем прошептала девочка.
Сейчас она не казалась свирепой, яростной, неукротимой. Даже особенно сильной и быстрой не казалась. Просто ребенок вдали от дома, вдали от всего и всех, кого знала, растерянный, полный страха. Ее взгляд перевесил всю тяжесть смыкавшегося вокруг них океана.
Выбранившись, Гвенна отвернулась от обоих и неуверенно поднялась на ноги. Не сразу удалось поймать равновесие, но она не зря целыми днями, неделями – полжизни училась держаться на качающейся палубе. Несколько вздохов, и она утвердилась на ногах, прикинула расстояние и пяткой ударила в середину двери. Доски дрогнули, но выдержали. Когда Гвенна отступила на шаг, новый крен отбросил ее к переборке. Она подхватилась, выровнялась и ударила снова. На сей раз по одной доске пошла трещина.
– Командир? – напряженно окликнул Паттик. – Это вы?
– А ты думал, кой хрен? – буркнула она и ударила снова.
От неудачного разворота ступни всю ногу прошило болью. Дверь еле-еле прогнулась. Она набрала воздуха в грудь, поглубже загнала боль – так, чтобы не вырвалась – и еще раз врезала пяткой по доскам.
– Послушайте, Дхар, – говорила она в промежутках между ударами. – Как выйдем – сразу выводите Крысу к шлюпкам. Пробейтесь на шлюпку, даже если по дороге придется прирезать Джонона. Поняли?
– Понял, – ответил капитан. – А вы?
– И я за вами. Только вытащу Чо Лу с Паттиком.
От следующего удара доска раздалась на палец. Вода плескалась уже выше коленей, грозила сбить с ног.
– Дайте слово, что выведете ее к шлюпкам.
– Я сделаю все, что в моих силах, для спасения девочки, – ответил манджари. – Клянусь в этом именами Шавы и Бхира.
– Это ваши боги?
– Мои дети, – ответил он после паузы.
За все эти долгие месяцы он ни разу не заговорил о детях.
– Еще лучше, – с глубоким вздохом сказала Гвенна.
Она примеривалась для решающего удара, когда за дверью что-то звякнуло. Гвенна задержала ногу, и тут же дверь тяжеловесно распахнулась наружу, ударилась о переборку. Сумрак был густым даже для ее глаз, и все-таки Гвенна рассмотрела стоявшего в коридоре. Она-то решила сначала, что Джонон все же прислал за ними солдата или матроса, но этот человек был не так одет и от него пахло иначе.
– Идемте, – сказал имперский историк, жестом приглашая их выйти. – Времени мало.

* * *

Точнее было бы сказать: «Время вышло».
Когда Гвенна, откинув крышку люка, выскочила на палубу, уже отваливала вторая шлюпка. Она успела увидеть, как отчаянно налегают на весла гребцы, как наваливается на рулевое весло Джонон, а потом все скрыла завеса дождя и ночь.
– Уроды. – Чо Лу проследил за взглядом Гвенны.
Чтобы выпустить легионеров, понадобились считаные мгновения, но теперь походило на то, что, освободившись, они просто умрут на палубе, а не взаперти.
Она окинула корабль взглядом. Внизу, под замком, в неведении, что происходит, ей было страшно. Здесь, под небом, стало еще хуже.
Со всех сторон горами вставали волны – выше уцелевших мачт. Ветер взбивал на них пену. «Зарю» они швыряли, как игрушечную лодчонку, затерявшуюся в бесконечном пространстве. Джонону хватило ума до начала шторма зарифить все паруса, но сейчас половина висела лохмотьями. Хуже того – намного хуже, – Дхар оказался прав. Фок-мачта переломилась и свалилась за борт. Она тащилась за ними, наполовину под водой, привязанная к судну путаницей снастей, и огромной сетью тянула за собой корабль.
– Они нас бросили, – покачал головой Паттик.
– Уроды, – твердил Чо Лу.
– На хрен адмирал, – сказала Крыса.
Она цеплялась за Гвенну – волосы облепили лицо, губы растянулись в оскале.
– Кроме шуток, на хрен адмирала, – согласился Чо Лу. – Он…
– Я на мостик, – оборвал разговор Бхума Дхар.
– Место для смерти не хуже других, – кивнул легионер.
– Я умирать не намерен, – возразил Дхар. – Я буду править кораблем.
Гвенна больше не узнавала человека, с которым провела месяцы в карцере. Говорил капитан, и голос его, когда он указал на Чо Лу, а потом на Паттика, хлестнул бичом:
– Вы срежете мачту. Вы, вы и вы, Шарп.
Она мельком отметила: «Не командир Шарп».
– Крыса и старик – со мной, – отчеканил он. – Исполнять.
Так или иначе, приказ вдохнул в легионеров новую жизнь. Паттик даже вскинул руку в воинском приветствии и только потом вспомнил, что Дхар – капитан манджарский. Он сконфуженно уронил руку и бегом бросился через палубу. Чо Лу не отставал. Гвенна удивилась, заметив, что бежит вместе с ними. Ясно же, что все впустую. Даже без тянущей в воду мачты корабль погружался. С этой волной или со следующей он уйдет на дно. С другой стороны, лучше уж двигаться, пытаться что-то сделать, чем сидеть в карцере, дожидаясь, пока тебя не сомнет. Она рискнула оглянуться. Крыса с Килем и Дхаром уже добрались до юта. Историк привязывал девочку к мачте, а Дхар боролся со штурвалом. На краю зрения что-то мелькнуло. А, это в снастях над Крысой скалила клыки ее авеша, Ютака. От воя зверюги кровь стыла в жилах.
Капитан-манджари, полудикая девчонка-сирота, историк, пара легионеров и чудовище прямиком из зачумленного Менкидока. Не в такой компании Гвенна мечтала встретить свой конец, совсем не в такой. Думая о смерти, она представляла рядом Талала или Анник, может быть, Быстрого Джака или хоть Квору. Странное дело: сейчас провести последние мгновения жизни рядом с этой шайкой чужаков не показалось ей ошибкой судьбы. Она почти готова была признать, что так и надо.
На полубак она прибежала, отстав на несколько шагов от Паттика с Чо Лу. Первая трудность состояла в том, что все они были без ножей, но на стойке у левого борта осталось оружие, и хотя половину копий смыло водой, им всего три и нужно было.
– Вот! – Чо Лу перебросил одно Гвенне.
Та поймала и взялась за дело: принялась рубить путаницу снастей, связавшую корабль с обломком мачты.
Она не знала, сколько времени потратила. Несколько минут или полночи? Но когда мачта наконец отделилась от борта, плечи у нее болели, размокшая кожа на ладонях превратилась в сплошной волдырь. Чо Лу победно ухнул, а Паттик проводил взглядом взлетевшую на гребень волны и скрывшуюся за ним мачту.
Бхума Дхар тут же нашел им другое дело.
Капитан всю ночь правил курс по волнам и продержался до утра, не стоившего этого названия: небо лишь смутно посветлело – от черного к густой синеве, а от нее к пасмурной серости. Гвенна сама не заметила, как поверила, что, если выстоять ночь, худшее останется позади, что с рассветом шторм уляжется. Она, как водится, ошиблась. Волны в бледном свете бушевали сильнее прежнего, ветер рвал паруса и такелаж.
Каждая новая волна захлестывала бак. По средней палубе перекатывалась вода. Каждый раз, когда корабль проваливался между волнами, казалось, что движению вниз не будет конца, что он так и уйдет на дно – но нет, в корпусе еще был воздух, его хватало, чтобы остановить погружение, и «Заря», раз за разом вздрагивая испуганным зверем под тяжестью водяного вала, ужасающе медленно поднималась, потоками сливала с себя воду, высвобождалась и начинала подъем на следующую волну.
Волны не добили их сразу, но лицо капитана, когда Гвенна, исполнив очередной приказ, вернулась к нему, было суровым.
– Можете не говорить, – сказала Гвенна. – Мы тонем.
– Мы не первый день тонем. Сейчас, возможно, несколько быстрее.
Он мотнул головой, указывая себе за плечо. Приставив ладонь ко лбу, Гвенна всмотрелась с гребня большой волны. Сперва она различала сквозь брызги и дождь лишь сплошную серость, но ветер разорвал туман, и она увидела – из мятущегося сумрака проступало что-то темное, грозное. Она решила – новый вал, только эта волна стояла на месте.
– Да чтоб меня!
– Скала, – кивнул Дхар. – До нее миля, возможно, чуть больше. Менкидокский берег.
– Вы можете держать к ней?
– На всяком другом курсе нас разобьет, – покачал он головой. – Постараюсь, насколько возможно, править мимо рифов. Остальным придется добираться вплавь.
– По такой волне?
Одна, при большой удаче, в расцвете сил Гвенна бы, может, и выплыла. Но она была не одна, силы растратила, а об удаче и говорить нечего.
– Не сдюжим.
– Найдите себе поплавки. – Дхар налегал на штурвал, от усилия на шее вздувались жилы. – Сделайте все возможное, чтобы вытащить мою команду.
– Это не ваша команда! – вытаращила глаза Гвенна.
– Пока я на этом мостике, – ответил он, крепко держа штурвал и не сводя глаз с бурного моря, – они мои люди.
Гвенна обернулась к Крысе.
– Плавать умеешь? – Она задвигала руками, показывая, будто плывет.
Девочка взглянула на волны и замотала головой.
По трапу к ним взобрались Паттик с Чо Лу. Последний чем-то рассек кожу на голове, кровь струилась по лицу пополам с дождем, но взгляд был ясным. Паттик стискивал зубы. От него пахло страхом. Страхом и вызовом.
– Там скалы. – Гвенна ткнула большим пальцем в сторону далекого берега. – Возможно, рифы. Нас разобьет.
– Земля! – У Паттика в глазах вспыхнула надежда.
– Рифы настругают корабль на щепу, – ответил Дхар. – Шарп дотянет вас вплавь.
– Нет, – сказала Гвенна и, только открыв рот, поняла, что уже все решила. – Я остаюсь.
– Если остаетесь вы, – объявил Чо Лу, – так и мы тоже.
– Вы могли бы добраться вплавь, – покачала она головой.
– Не могли бы, – смерив взглядом волну, ответил Паттик.
– А вы как? – обратилась он к Килю.
– Я останусь.
– Надо было вам спасаться, пока могли. На шлюпке.
– Вероятность спастись, оставшись на корабле, выше, – покачал головой историк.
– На тонущем корабле? – опешила Гвенна.
Он кивнул.
– Как это вы рассчитали?
Киль изумил ее, сложив губы в подобие улыбки.
– Для вас эти расчеты слишком сложны.

* * *

Гвенна убедилась, как трудно бывает отличить божественную руку Провидения от чистого тупого везения. Сама она за миг до удара о рифы утешала Крысу, так что ей было не до молитв, но, может статься, за нее постарался вдвое кто-то другой: возносил горячие мольбы к какому-то богу, покровителю утопающих и жертв кораблекрушения. Или прав был Бхума Дхар, сказавший, что дело и есть молитва, и тогда она с избытком доказала свое благочестие. Так или иначе, «Заря» не затонула.
По крайней мере, не полностью.
Она с треском, будто ломая все кости, вползла на риф в нескольких сотнях шагов от берега. Палуба запрокинулась, едва не сбросив людей в бушующие волны. Гвенна слышала, как рвется в пробоину вода, кипит под палубой. Она прижала Крысу к груди, приготовившись, когда придет время, прыгнуть за борт. Но это время не пришло.
До конца ночи ветер силился размолоть корабль в щепки, таскал его взад-вперед по кораллам. Волны хлестали по днищу, вцеплялись в палубу, норовили утянуть судно на дно. Гвенна подошвами чувствовала, как вспучиваются доски в глубине корабельного чрева, но обшивка держалась, и медленно, понемногу, к закату буря смилостивилась.
– Конец, – сказала Крыса, указывая в небо. – Дождь конец.
Гвенна подняла глаза и поняла, что девочка права.
– Похоже, страшная смерть в водной пучине нас миновала, – заметил Чо Лу.
Паттик хлопал глазами, словно еще не верил.
На вантах яростно верещала и клацала зубищами Ютака. Ее седая шерсть промокла, облепила тело. От этого зверь казался стройнее и еще опаснее.
Гвенна повернулась к Бхума Дхару: тот выглядел едва живым. Дождь, пот, брызги прилепили к голове его темные волосы, вода капала с усов. Глаза провалились, а когда он оторвал руку от штурвала, сведенные пальцы крючились, словно когти. Два дня. Полных два дня он стоял на посту и держал на плаву «Зарю».
Встретившись с ним глазами, Гвенна склонила голову:
– Спасибо, капитан.
Дхар чуть заметно растянул губы в улыбке.
– Это еще не конец, – покачал он головой. – Первый прилив, может, второй, снимет ее с рифа и утопит.
Киль поджал губы.
– Я бы предложил покинуть судно до этого момента.
– Напомните еще раз, – попросила Гвенна, – кто умеет плавать, кто не умеет.
Крысу она бы, конечно, дотянула. Может, еще одного, если тот не запаникует…
Паттик посмотрел вниз (самые грозные валы улеглись, и все равно волнение выглядело опасным) и нерешительно поднял руку.
– Тебе добудем бочонок, – сказал Чо Лу, – или еще чего, чтоб удержаться.
– Кто еще? – спросил Киль.
Гвенна уже собралась облегченно выдохнуть, когда ее дернула за рукав Крыса.
Девчонка пустыми глазами таращилась на берег.
– Осторожно! – сказала она, махнув рукой.
Гвенна поняла ее не сразу.
– Плыть будет нелегко, но теперь, когда буря улеглась, я сумею…
– Нет плыть земля, – оборвала ее Крыса и с запинкой добавила: – Чудовища.
С мачты с восторженным вызовом прозвучал вопль Ютаки. А потом животное кинулось в волну и неуклюже, но упорно поплыло к берегу.
– Твоя зверушка вроде не слишком боится, – отметил Чо Лу.
– Не зверушка, – серьезно ответила Крыса.
– И не боится, – добавил Киль, – потому что здесь она дома. Те габбья, чьи черепа мы нашли на юге, те чудовища, которых завозили в империю Манджари, родом отсюда.

42

Рук изо всех сил старался не радоваться неудачам.
Каждую ночь, после целого дня тренировок дотащившись до столовой, а потом еще до жалкого барака Коземорда, дождавшись, когда уснут Чудовище, Мышонок и Тупица, зачастую уже после полуночного гонга, Бьен с Талалом тщились отыскать источник ее силы. Они бились не первую неделю. Кеттрал, как видно, хранил в памяти бесчисленное множество способов. Одну ночь просил ее задерживать дыхание, пока не покажется, что сейчас умрет. В другую завязывал ей глаза и колотил мухобойкой, пока Бьен, разразившись проклятиями и сорвав тряпицу, не выхватила у него мухобойку и не переломила надвое. В третий раз так накачал квеем, что ее до утра рвало в ведро.
Все впустую.
От изнеможения и бессильной злости Бьен уже не говорила, а хрипела. Коземорд нещадно гонял всех, но Бьен меньше других была подготовлена к суровостям Арены. Чудом казалось, что она поднимается каждое утро, выдерживает бег, тягает тяжести и отбывает удары, а потом еще не спит ночами, силясь овладеть своим даром. Может, Руку боги дельты и вплели силу в плоть и кровь, но сильнее и отважней из них двоих была Бьен.
– Это ничего, – утешал Талал, гладя ее по плечу. – У нас на Островах кое-кто из личей годами не мог разобраться.
– Нет у нас годов.
Она с усилием поднялась на ноги, покачнулась и, выровнявшись, шагнула к окну, отодвинула холстину. Вокруг двора горели факелы. Дозор двигался вдоль стены, а в остальном все было пусто.
– Мне надо сейчас, – сказала она, не оборачиваясь, словно самой себе.
– Ты говорила, – кивнул Талал, – это похоже на попытку удержать дождь. А по-другому описать не сумеешь?
Он был спокоен и терпелив, но повторял этот вопрос ночь за ночью. Несгибаемый боец, каким бы мягким ни выглядел.
– Бьен уже описывала по-другому, – покачал головой Рук. – Это как слышать голоса, не понимая слов. Как памятный с детства запах, которого не умеешь назвать. Будто чешется везде и нигде одновременно. Все это уже было!
Он сам удивился своей горячности. Что ни говори, это не его бой, но ему ненавистно было смотреть на измученное лицо Бьен, снова, снова и снова повторяющей попытки; ненавистно видеть ее горе от неудач, ненавистна была та часть самого себя – и немалая часть, – которая от ее неудач испытывала облегчение. Конечно, неудача означала, что они остаются в ловушке, остаются пленниками. Но еще она означала, что Бьен все еще женщина, которую он любил: исхудавшая, посуровевшая, озлобленная, но не изменившаяся в главном.
– Кеттрал и за сотни лет не отыскали надежного способа, – пояснил Талал. – Всегда все сводится к тому, чтобы колотиться лбом в стену, пока не проломишь.
– Стену? – На губах Бьен играла призрачная улыбка. – Или лоб?
Талал улыбнулся в ответ, но не отступился.
– Что ты чувствовала, когда сумела коснуться своего колодца?
Она хмуро прищурилась на горящий светильник.
– Как будто сломалась. Что-то во мне сломалось.
– Есть и другие способы бежать. Без… – Рук неопределенно махнул рукой в их сторону. – Без этого.
– Почти наверняка есть, – кивнул Талал. – Вопрос в том, чтобы выбрать самый надежный.
– Этот не самый надежный, – покачал головой Рук. – У Коземорда есть ключи. От оружейной. От ворот во двор.
– Оружейную охраняют, – возразила Бьен. – Как и ворота. Здесь все под охраной. Заполучив его ключи, мы не обезопасим себя от арбалетчиков.
– Так, может, побережем силы на поиски другого выхода? Попробовать стоило, но вы бьетесь каждую ночь не первый месяц, а даже колодца не нашли. Не думаю…
– Любовь, – сказал Бьен.
Рук подумал было, что она обращается к нему. Она иногда звала его так: любовь моя – то есть раньше звала. Только сейчас Бьен смотрела не на него. Уставилась на огонек светильника, словно ждала, что выгорит зрение.
Талал шевельнулся.
– Любовь – твой колодец?
Она онемело кивнула.
В тишине Рук услышал, как скребутся в стене крысы. Рвутся на волю? Или внутрь? Просто скребутся, потому что они – крысы?
– Откуда ты знаешь? – спросил он наконец.
– Откуда ты знаешь, что у тебя две руки? – отозвалась она, не отрывая глаз от огня.
Талал кивнул, будто понял.
– Чья-то любовь?
– Нет. Моя. Та любовь, что во мне.
– Ты давно нашла колодец?
– Не знаю. Может, месяц. Может, всегда знала.
– Почему же ты скрывала? – уставился на нее Рук. – Мы здесь что ни ночь…
Бьен наконец взглянула на него и ответила с жарким гневом:
– Потому что надеялась, это не так.
– Но почему? – Рук все не мог понять. – Это же связывает тебя с Эйрой. Это искупает…
Он пожалел о своих словах, не успев договорить.
Губы Бьен свела болезненная усмешка.
– Искупает то, что я из себя представляю?
– Я не о том.
– О том, о том. – Она устало отмахнулась от его извинений; гнев сошел с нее так же быстро, как налетел. – Я сама так думала, когда догадалась. «Может, я все-таки не порченая».
– Ты не порченая, – тихо, но твердо сказал Талал.
– Я никакая, – ответила Бьен, – потому что мне этого колодца не достать.
– Ты жрица Эйры, – нахмурился кеттрал. – Любовь…
Она заговорила в один голос с ним, словно не слышала, словно была одна.
– Я была жрицей Эйры. Любовь давалась мне легко, как дыхание. А после разгрома храма, после того, как мы вернулись и жгли тела… – Она не дрожала, не всхлипывала, но по щекам катились слезы. – Она ушла. То во мне, чем я любила, уж не знаю, что это было, – оно разбито. Любовь ушла. Теперь я вся целиком состою из горя, и страха, и смятения, и сомнений, и ярости.

* * *

Рук и не надеялся уснуть. Он полночи лежал без сна, пропитывая потом тюфяк, слушая гудение красных мух и вглядываясь в тепловой отпечаток Бьен на койке над собой, – она ворочалась и металась в когтях кошмара. Он подумал, не разбудить ли ее, но не стал. Даже если ее сны полны жестокости, ей нужен отдых.
«Горе, и страх, и смятение, и сомнения, и ярость».
Ее слова разжигали ярость и в нем.
Как бы ни был ужасен погром в храме Эйры, Рук держался за то, что хоть Бьен уцелела. Пути богини удивительны и непостижимы, но в спасении Бьен он видел своего рода милость, лучик света в темных дебрях мира. Пока она жива, в мире есть еще что-то хорошее, ради чего стоит бороться вернее, чем ради самого себя.
«Она все еще жива, – угрюмо размышлял он, – но мы ее предали».
На изнанке век он видел изваяние Эйры. Богиня смотрела на него сверху вниз, держала в руках вино, меч и пылающий факел. Огонь тянулся вверх, лизал языками темноту. Четвертая рука, отрубленная, сочилась кровью.
– Почему ты отвернулась от нее? – потребовал ответа Рук.
Волки у ног Эйры навострили уши, показали зубы. Авеша тошнотворно зачавкала.
– Я отвернулась? – ответила богиня. – Или ты?
Она подняла факел, чтобы ему было лучше видно.
Свет отразился в золотых глазах.
Улыбка – зубастая красота.
Что-то с ней было не так. Не хватало рук. И одежды.
И меч был не меч – змея, лениво скользившая сквозь пальцы, чтобы обвить нагое тело.
– Ты никогда не задавала вопросов, – сказал он. – Ты не знаешь слов.
– Таких слов, как «слабость»? – спросила она и шагнула к нему так плавно, что движение равнялось неподвижности. – Таких, как «страх»?
– Я не из страха ушел, – покачал он головой. – Я не боялся дельты. И тебя.
– Нет?
Она задержалась перед ним, взяла за подбородок, подняла к себе его лицо – он и был вдвое ниже – и всмотрелась в него нечеловеческими глазами.
– Почему же тогда?
Он рвался из ее пальцев, но они держали, как стальные.
– Я решил быть другим.
И тогда она рассмеялась – как вода зажурчала по камням. Ему стало холодно. За все прожитые с ними годы он не слышал смеха.
– Ты не можешь быть другим. Змея есть змея. Паук есть паук. Ты тот, кем мы тебя вырастили.
Он коротким ударом отбросил ее руку.
– Я не какой-нибудь зверь из дельты.
Рук сказал это громче, чем ему хотелось, почти прокричал. Она не дрогнула. Она никогда не дрожала.
– Мы не учили тебя лгать.
– Я – жрец Эйры.
– Мы не учили тебя пресмыкаться у ног деревянных идолов.
– Я жрец…
– Мы не учили тебя прятаться за словами.
– Нет! – прорычал он. – Нет. Вы учили только убивать.
Он не уловил ее движения, но она вдруг оказалась сзади, обняла его, прижала к груди, как тогда, когда он был почти младенцем. Его окутало ее тепло. Он вдохнул запах пота, кожи, ила, солнца. Одной рукой она смахнула у него со лба черные пряди.
– Может, это было ошибкой. Может, надо было учить тебя тому, чему мы учим других.
Он вывернулся из ее рук и снова повернулся лицом.
– Чему же это?
– Умирать, – оскалилась она.
С этими словами она погрузила руку ему в грудь, нашла сердце, охватила его пальцами и легко, как женщина срывает с ветки лимон, вынула его из клетки ребер.
Он проснулся весь в поту, а решил сперва, что в крови.
Сел, дрожа, сбросил грубое покрывало, поднялся, босиком подошел к окну. Откинув парусину, выглянул в ночь. В темный предрассветный час мир замер, как затаившийся терпеливый хищник. Или мертвец.

* * *

Ванг Во, верховная жрица Арены, явилась во двор к утренним поединкам.
Рук не сразу заметил ее. Мышонок, казалось, уже целую вечность колошматил по его щиту бронзовым мечом. В этой схватке Руку полагалось отрабатывать уклонения, уходы, тактические отступления. А он вместо того наступал. Тяжесть ударов отгоняла, хотя бы на миг, ужас и сомнения. Он только тогда почувствовал, как вымотался, когда Коземорд прервал схватку. Тогда Рук согнулся, оперся на щит. В голове стоял звон. Переведя дыхание, он непослушным пальцами отстегнул пряжки ремня, сбросил с локтя мертвый груз, распрямился и встретил внимательный взгляд жрицы. Такими глазами болотный коршун рассматривает полевую мышь.
– Ну что? – спросила она. – Позаботилась о вас ваша богиня?
За месяцы плена Рук не раз видел ее у круга, но впервые с того утра на старом корабле жрица обратилась прямо к нему.
– Мы живы, – ответил он.
Задумчиво кивнув, Ванг Во перевела взгляд на Бьен. Та в нескольких шагах от них отрабатывала с Тупицей удары копьем.
– Я так и сказала Гао, когда он вас притащил: вы из тех, кто выживает. – Она еще немного посмотрела и повернулась к Талалу. – А ты что? Как тебе здесь против лагеря кеттрал?
– Меньше плавания, – пожал плечами солдат. – Больше грязи.
– А с мячом как? – спросила она, указав глазами на железный груз у его ноги.
– Примерно как и следовало ожидать.
Жрица склонила голову набок, взглянула искоса.
– Ты и вправду лич?
– Нет, – ответил Талал. – Теперь можно мне его снять?
– Нет, – покачала головой жрица.
– Давай дальше, – вмешалась Чудовище, разглядывая Ванг Во из-под спутанных, пропотевших косм. – Спроси-ка, как дела у меня.
– Как у тебя дела? – подняла бровь жрица.
– Я хочу сменить мастера, драть его.
Коземорд скроил обиженную мину. Ванг Во заметила и сочно расхохоталась.
– Ты не понимаешь, как тебе повезло.
– Не помню, чтобы ты сюда спускалась и давала себя исколошматить в кровавую кашу.
– Никто больше него не добыл Достойным жреческих одеяний, кроме только Монашки.
– Монашка, – возразил Коземорд, – работает с более… качественным составом.
Ванг Во грубовато похлопала его по спине:
– Верь в себя, Козик. Если кто и способен превратить в злобных убийц пару жрецов-любовников, так только ты. – Она обратилась к остальным: – Из его Достойных трое побывали в дельте и вернулись.
Тупица сбил на затылок свою набрякшую потом соломенную шляпу и напоказ пересчитал взглядом остальных.
– Нас тут шестеро.
– Половина – неплохой счет, – пожала плечами Ванг Во.
– Плохой, – понуро отозвался Мышонок.
– Ну, – подытожила жрица, – скоро увидим, плохой или нет. Вы участвуете в отборочных боях. Через неделю.
Несколько мгновений никто не открывал рта.
– Которая тройка? – спросил наконец Коземорд.
– Обе.
– Обе? – заморгал он. – Чтобы все Достойные одного мастера принимали участие в отборочных… такого еще не бывало!
– Решусь истолковать твои слова как недовольство, – пожала плечами Ванг Во. – Очень жаль. Через неделю у них свидание на Арене.
– Дерьмо свинячье, – буркнула Чудовище.
– Не теряй веры, – улыбнулась ей жрица.
– В ваших кровожадных богов? – покачала головой Бьен.
Ванг Во взглянула ей в глаза:
– В любых, какие помогут тебе пережить этот день.
Женщина отошла в северный конец двора, а все еще долго молчали. Наконец тишину нарушила Бьен.
– Что еще за отборочные?
– Ни хрена себе! – рявкнула Чудовище. – Хоть бы притворилась, что ты местная!
– Не все горожане наслаждаются кровопролитием.
– Можешь не наслаждаться, но уши-то у тебя есть.
– Да, я о таком слышала. Думала, они проводятся в святые дни.
– Обычно прямо перед ними, – кивнул Коземорд. – Количество Достойных меняется год от года. Отборочные бои сводят число бойцов к сорока восьми.
– К сорока восьми?
– Шестнадцать троек. То есть пятнадцать боев, по пять на каждый святой день. Также отбор должен обеспечить… высокий уровень священных поединков.
– То есть никому не интересно смотреть на засранцев, которые дохнут от первого удара, – пояснила Чудовище.
– Напротив, – возразил мастер. – Домбангцы рвутся на отборочные бои едва ли не больше, чем на священные. В отборочных не такие строгие правила – и они грязнее.
– То есть именно такие, какие по нраву Ванг Во, – поморщилась Бьен.
– Верховная жрица ценит искусство боя, – покачал головой мастер. – Она считает, что неумелые бойцы… порочат благость святых дней.
– Так с кем мы будем драться? – угрюмо осведомился Рук.
– А вот это, – ответил ему Коземорд, – станет известно только утром отборочного дня.
Рук покосился на Бьен и перевел взгляд на мастера.
– С Кочетом и Змеиной Костью?
– Наверняка нет. Смысл отборочных в том, чтобы испытать тройки более… сомнительной жизнеспособности.
– Мне, – вставил Тупица, – неприятны сомнения в моей… жизнеспособности.
– Но это же хорошо? – вмешалась Бьен. – Значит, с самыми опасными противниками нам сражаться не придется.
Коземорд нахмурился:
– По-видимому, годы служения Эйре создали у тебя превратное преставление о «хорошем» и «опасном». Заверяю вас, отборочные – не повод для самоуспокоения. Мужчины и женщины, с которыми вы встретитесь через неделю, будут убивать вас с таким же рвением, как их более подготовленные соратники, и бронза их будет не менее остра.

43

Вопреки страхам Крысы и предостережениям Киля, они не увидели на берегу ни единого чудовища.
Вытащив из воды последнюю бочку, Гвенна позволила себе рухнуть на песок. Они с Чо Лу – самые сильные пловцы – шесть раз мотались до «Зари» и обратно, переправляя сперва бочки с провиантом и пресной водой, а затем и два оставшихся в трюме кеттральих яйца; Джонон, покидая корабль, умудрился почти все забрать с собой. Они проводили груз через полосу прибоя и передавали остальным, чтобы те относили к россыпи камней подальше от воды. Дхар усомнился, стоит ли возиться с яйцами.
– Мы потерпели крушение на пустынном и опасном берегу, – заметил он с глубокой усталостью в провалившихся темных глазах. – Так ли необходимы нам эти яйца?
– Ради этих яиц, – ответила Гвенна, – мы сюда и шли.
– Если погибнем, таская их за собой, легче никому не будет.
– Они, каждое, с каравай хлеба. Думаю, управимся.
– Иногда жизнь от смерти, – Дхар поднял почти вплотную сведенные два пальца, – отделяет не больше того. Уж вы должны это понимать. Нас часто губит не то, чего недостает, а то, от чего мы не сумели отказаться.
Гвенна собиралась ответить резко, презрительно, но прикусила язык.
– Это моя работа, – спокойно сказала она. – Мой дави.
Он бросил на нее долгий взгляд и кивнул:
– Берем яйца.
В нескольких шагах от них замученно хмыкнул Чо Лу.
– Рад, что вы договорились, – сказал он. – Я не для того лазил на ту скалу, чтобы бросить клятых цыплят на чужом берегу.
К тому времени, когда все припасы были уложены выше линии прилива, Гвенна совсем обессилела. Каждая жилка в теле, каждый мускул, каждое волоконце натянулись на разрыв. Будто мало ей досталось под килем, так еще выдержать шторм…
Однако она выдержала. И посматривала на свое тело с каким-то тупым удивлением. Пережило и килевание, и эту «хамакшу». Когда и как к ней вернулась прежняя сила?.. Впрочем, эта сила казалась не прежней. Не совсем такой. Гвенна робко заглянула внутрь себя, страшась найти там панику, засевшую в уголке сознания и готовую рвануть, едва догорит фитиль. Мысли ее, как и все тело, были стерты в кровь, растерзаны. Стоило позволить себе воспоминание о Пурпурных банях или о бое на корабле Дхара, страх и стыд снова обжигали ее, стягивали в узел внутренности, и на миг голова шла кругом. Лежа на прибитом волнами песке, она будто проваливалась в пустоту. Срывалась в пропасть внутри себя. Как в последний миг падения вместе с диким кеттралом, когда она знала – знала, что сейчас умрет, только теперь она не боролась и не вопила в падении, а отдавалась страшной невесомости, позволяла страху сомкнуться над головой. Столько недель в карцере она от него бежала, пряталась, не хотела признавать, но мрачная правда состояла в том, что страх стал частью ее существа наравне с упрямством, цепкостью и силой. Бежать от страха было как бежать от себя, а она уже набегалась через край.
На Островах был такой наставник, Урод Даррен, он вел дополнительные занятия по взрывному делу.
– Секрет взрывчатки, – сказал он однажды, – тот же, что секрет жизни.
Его звали Уродом, потому что он когда-то, много лет назад, не рассчитал длины фитиля и подорвался на собственном заряде. Та ошибка оставила ему полуоплавленное лицо и такое тело, будто с него содрали кожу, а мясо вскипятили. Гвенна считала, что подобные оплошности не делают чести взрывнику, но с другой стороны, как любил повторять Даррен: «Пока не сорвешься, не узнаешь, где обрыв».
У него был большой запас таких поговорок. Гвенна в свои тогдашние восемь лет не могла понять, мудрость они или чушь собачья.
– Что же это за секрет? – говорил Даррен, поднимая скрученную морщинистую полоску кожи на месте брови и беря в руки черную железную трубочку усовершенствованной «звездочки».
Гвенна вместе с другими кадетами заерзала, сдвинулась поглубже на сиденье, как будто это спасло бы кого от случайного взрыва.
– Секрет в том… – Даррен легонько постучал себя «звездочкой» по лбу, – что мир хочет развалиться.
Сидевший перед ней Валин покосился на Гента.
– И что бы это значило? – шепнул он.
У взрывника от ушей одни клочья остались, однако он услышал.
– Это, Валин уй-Малкениан, значит, что любой открывающийся тебе порядок… Это здание… – Он указал на потолок каземата, затем на проем стены, за которым виднелась гавань: – Тот корабль… Точное сложение человеческой фигуры…
Он с чуть заметной улыбкой окинул взглядом самого себя.
– Все это ежечасно держит осаду. Дай срок, балки перекрытий сломаются, корабль затонет, ваши мускулы одрябнут, мозг отупеет, и все рано или поздно обратится в прах. Так устроен мир. Здания не складываются сами собой, бревна не собираются в корабль, старое тело не молодеет. Ты, глядя на крепостную стену, видишь силу, может быть даже несокрушимую, но, по правде сказать, стена хочет рухнуть. Не ваша взрывчатка… – он легонько помахал «звездочкой», – сносит крепость. Взрывчатка дает маленький толчок. Мир довершает дело. Вот почему взрывать и сносить всегда быстрее и вернее, чем собирать и строить. Уничтожая, мы плывем по течению мироустройства. Тому, что разбито… это и людей касается.
Он поднял вверх свою изувеченную руку.
– …Тому, что сломано, мир редко дает собраться заново. По крайней мере, не в прежнем порядке.
Как видно, Урод Даррен был прав.
После Пурпурных бань в Гвенне что-то сломалось. Что-то еще сломалось в горах. Кеттрала она атаковала в полной готовности умереть, а когда не умерла… ну, женщина, что очнулась, избитая и окровавленная, на горном склоне, была уже не та, что бросилась на птицу. Уж наверняка не боец, командовавший когда-то крылом кеттрал.
Вопрос, чем же она стала.
Ответа у нее не было, но, открыв глаза, она поняла, что страх прокатился через нее – прокатился и ушел, как та буря.
Она медленно, нерешительно откинулась спиной на бочонки.
Крыса уже спала – свернулась рядом на песке маленьким промокшим комочком. Несколькими шагами дальше раскинулись легионеры. Бхума Дхар сидел, закрыв глаза и шевеля губами. Может быть, молился. Даже Киль прикрыл веки, но остался сидеть на песке, скрестив ноги.
– Выставить охрану, – пробормотала сама себе Гвенна. – Надо выставить часовых.
Еще не договорив, она сообразила: невозможно. Никто из них сейчас не годился в часовые. Ни один не совладал бы с сонливостью, да и в случае нападения с них не было бы никакого проку. Разве что она сама могла пока не отключаться, посторожить спящих. Гвенна шевельнулась, села прямо, нашла длинную заостренную щепку и тыкала себе в бедро, пока боль не разогнала усталость. На учениях она однажды пятеро суток обходилась без сна. Теперь в такое не верилось, но она бы и тогда не поверила, что выдержит. Она снова уколола себя щепкой и повернулась от моря, от прибоя, от накренившейся разбитой «Зари» к проклятому континенту.
Они высадились на крошечном серпе берегового песка между высокими утесами. Здесь было жарче, чем на юге – намного жарче, – а значит, они заплыли далеко на север, почти к самому экватору.
«Всего-то осталось полсвета», – подумала она, мысленно разглядывая карту Киля.
С кромки утеса над ними свешивались зеленые стебли; над обрывом нависали пальмы, что-то наподобие папоротников и спутанные лианы. С места на место порхали яркие птицы, искоса поглядывали на пришельцев, разбивали урчание лягушек и гул невидимых насекомых звонкими отрывистыми нотами песен. Бриз задул с берега, принеся смешение запахов: жизни, гниения и зеленого душного тепла.
Неудачно они высадились – прямо на краю драных джунглей.
А с другой стороны, все-таки высадились. Точнее сказать, разбились не враз. Сумели доплыть до суши. Странное дело, как перепутаны удача с неудачей: не расцепишь, не порвав обеих. Последняя мысль пришла к Гвенне уже во сне, пересилившем всю решимость не спать.
Проснувшись, она увидела солнце на западе, над самыми волнами, горячее и разбухшее от воды. Выбранившись, поднялась на ноги, пошевелила меч в ножнах, уныло стала осматриваться. Оказалось, все еще спят и никакого врага не видно, так что Гвенна немного расслабилась. Передвигая негнущиеся, больные ноги, спустилась к воде, окунула лицо, некоторое время промывала глаза и вытряхивала песок из волос, но скоро сдалась и снова повернулась к берегу.
Буря вынесла на пляж водоросли, плавник, дохлых рыбин, пяливших сухие мертвые глаза, и трех моряков. Гвенна закрыла глаза, устало втянула воздух, открыла и двинулась к распростертым телам. Ничего удивительного. Где-то должны быть и еще. Вероятно, еще много: одних повыбрасывало на берег в разных местах, других утащило на глубину. Кто-то мог выжить, добраться до суши там, где берег не слишком неприступен, но большинство смытых волнами не умели плавать и утонули. Она еще из карцера слышала вопли, прорезавшие свист ветра и молившие о помощи или о милосердии. Эти крики скоро обрывались.
Гвенна обвела взглядом морскую гладь. Море утихло, лаково блестело, уже не черное – сине-зеленое, теплое, заманчивое. Прибой и до колена не доплескивал. Трудно было представить, чтобы это самое море ярилось, топило людей у самого берега. Жестокая судьба: самую малость не дотянуть до спасения, а впрочем, надо думать, смерть всегда видится жестокой, как ни умирай.
Гвенна заставила себя осмотреть тела. В одном она узнала старого Генира – того, кто вел счет при килевании. Еще двоих не опознала. Они были страшно изранены – у одного пробита голова, другому острый риф или камень вспорол живот, – но море смыло кровь, и лица, наперекор жестокости гибели, были спокойны.
– Надо о них позаботиться.
Гвенна обернулась. Рядом стояли Дхар и Киль. Заговорил капитан манджари.
– Здесь море разроет любую могилу, – покачала головой Гвенна.
– Есть плавник. – Дхар указал на выброшенные морем стволы. – Как относятся ваши люди к сожжению умерших?
Ее люди? Почему-то это прозвучало странно. Кто ее люди? Эти погибшие моряки? Она их почти не знала. Они ее ненавидели, пальцем не шевельнули, когда Джонон запирал ее в карцер и протаскивал под килем. Ее ли это люди?
– Аннур велик. У нас чтят разных богов и по разным обычаям. – Гвенна пожала плечами. – Почти все, кого я знаю, предпочли бы гореть, чем гнить.
Буря, конечно, промочила большую часть валявшегося на берегу дерева. Им пришлось долго выискивать обломки посуше, те, что вынесло на песок до начала хамакши. Пока складывали костер, солнце утонуло в море, а спящие один за другим проснулись и, сморгнув сон, взялись помогать. К темноте они сложили груду высотой Гвенне по пояс и несколько шагов в длину.
Крыса смотрела на нее с застывшим маской лицом.
– Теперь тела, – устало сказала Гвенна.
Она всегда удивлялась, как тяжелеют мертвецы. Будто на место вытекшей из тела жизни приходило нечто иное: веское, неповоротливое, неподатливое. Ей представлялась застывшая в венах смола, обратившиеся в свинец кости, окаменевшая плоть. Алхимия смерти – превращение знакомого в пугающее и чужое. В сущности, все это не стоило труда. Люди, обитавшие под этой кожей, ушли. Где-то могли быть другие, выжившие – если хоть одна из шлюпок достигла суши, люди нуждались в воде, пище, убежище. Да и у тех, кто собрался на этом берегу, были потребности насущнее погребального костра. И все же долг перед мертвыми перевешивал разумные заботы о воде и укрытии.
Она разожгла костер, взяв у Паттика кремень и огниво; посмотрела, как искра падает в растопку, растет, вгрызается в сложенные дрова. К тому времени, когда огонь подступил к телам, языки пламени выросли длиннее ее руки. Загорелась одежда, потом тошнотворно зашкворчало мясо, кожа стала чернеть, обугливаться. Крыса стояла рядом с Гвенной, смотрела с яростной сосредоточенностью.
– Разве… – заговорил Паттик, – не знаю… не надо что-то сказать?
Гвенна хотела ответить, но тут ветер переменился, потянул дым ей в глаза, и с ним долетел издалека обрывок голоса. Слов она не расслышала, но узнала острый металл тона. И, прикрыв глаза, потянула воздух носом. Да, и пахло им: сквозь смрад смерти пахло его усталостью и решимостью, а сильнее всего – исчерна-красным гневом.
– Джонон жив, – сказала она, открыв глаза.
Дхар серьезно взглянул на нее:
– Откуда вы знаете?
– Слышу его. Не так уж далеко. – Она кивнула на вершину утеса. – Идет сюда. И не один.
– Мы не успеем потушить огонь. – Киль бросил косой взгляд на обрыв. – Он нас увидит.
– Не всех, – ответила Гвенна, оглядывая береговую полоску.
Она указала на гроты в основании скалы – неглубокие пещерки, выгрызенные приливом.
– Спрячьтесь, вы все. Он не может знать, сколько нас спаслось.
Чо Лу уставился на нее как на сумасшедшую.
– Чего это мы будем прятаться?
– Мы взломали карцер. Адмирал будет недоволен.
– Если бы не взломали, погибли бы.
– Он не для того нас бросил, чтобы мы выжили.
– Мне уже приходилось готовиться к смерти, – заметил Дхар, разглаживая усы.
– А как же ваш дави?
– Я – капитан флота Манджари, дважды отмеченный наградами императрицы. Я не стану зарываться в песок, как черепаха, или бежать от погони, как пес.
– Вы, остальные… – заикнулась Гвенна, обводя их взглядом.
– Нет, – отрезал Паттик; отблески огня перетекали по его лицу, но взгляд был твердым. – Мы остаемся.
Крыса крепко сжала ее руку.
Сверху донесся крик, оборвав спор.
Над собой Гвенна увидела аннурского солдата – имени не вспомнила, – ошеломленно тыкавшего пальцем в костер. Почти сразу рядом с ним показался Джонон, за ним – еще солдаты и моряки, общим счетом два-три десятка.
– Ну теперь уж поздно, – пробормотала Гвенна.
Вид у стоящих на обрыве был паршивый: изорванная одежда, помятые лица, вытаращенные глаза. Гвенна с досадой отметила, что Чент пережил бурю, и Лури, и Вессик. Она вполне представляла, как эти трое сбрасывают других в море, пробиваясь к шлюпке. Мрачная правда любого бедствия: выживают обычно жестокие, жадные, беспощадные. Таких и собрал вокруг себя Джонон. Настоящего оружия у них почти не было, но многие вооружились палками. То еще воинство, но их было трое против каждого из спасшихся с Гвенной.
Джонон довольно долго разглядывал их с обрыва, после чего указал на нее пальцем.
– Шарп и манджари убить, остальных связать.
– Убить? – Паттик, не понимая, взглянул на Гвенну. – Почему он хочет вас убить?
– Он не убить меня хочет, – устало пояснила она, – просто не хочет больше видеть меня в живых.
На корабле адмирала худо-бедно сдерживали порядок и обычай. Конечно, Джонон охотно подверг ее килеванию, которое с натяжкой сошло бы за законное наказание, но бессудных казней аннурский закон не допускал. А теперь «Заря» погибла, и всех их забросило на чужой берег, где их не достанет длинная рука империи.
Люди Джонона медлили. Насколько понимала Гвенна, не из совести и не потому, что боялись не совладать с ней, просто их задержал отвесный обрыв. Чтобы отыскать тропку вниз, пришлось сперва вырубить заросли.
– Как будем действовать? – спросил Чо Лу.
– А чего это ты на меня смотришь? – мотнула головой Гвенна.
– Я не… – Легионер забегал глазами от нее к Килю, к Дхару, снова к ней.
– Я вам не командир, – устало объяснила Гвенна. – А будь я командиром, приказала бы сдаться на милость Джонона. Вообще-то, я уже приказывала – прятаться. Вы не послушали.
– Мы можем драться, – сказал, взявшись за меч, Паттик. – То есть… вы же…
– Скажешь «кеттрал», я тебя сама убью, – оборвала она.
Паттик поморщился:
– Я хотел сказать, вы хорошо владеете мечом.
– Ты меня с мечом не видел.
– Нужно драться, – вмешался Чо Лу. – У нас оружие с «Зари». У них только дубинки.
– Нужно драться! – Крыса сверкала глазами, сжимала кулачки.
– Мы могли бы вступить в переговоры, – хладнокровно заметил Киль.
К тому времени первые солдаты Джонона ступили на песок. Они неуверенно переминались, помахивали дубинками, словно еще не привыкли к их тяжести. Чо Лу был прав – в некотором роде. Сталь против палок отчасти уравнивала шансы. Конечно, Киль – историк, Крыса – ребенок, и все они истощены. Пятеро взрослых против двадцати с лишком. Если выстроить своих у воды, обойти их со спины будет затруднительно, но бой получится мерзкий, кровавый. Погибнут люди. Много.
Джонон спустился последним, прошел между своими и остановился в десяти шагах от нее. Его лицо горело в отблесках костра. Он сохранил при себе кортик, но обнажать его не стал. Вместо этого взглянул на Гвенну, потом ей за спину, на костер с телами погибших.
– Вы не имели права трогать моих людей.
– Кроме нас, некому было.
В его зеленых глазах сверкали огненные блики. Ей на миг почудилось, что он готов смягчиться; может, захватит ее в плен, но отменит приказ о казни. Что ни говори, они были далеко от дома и, если не ошибались Киль и Крыса, в серьезной опасности. Едва ли разумно затевать тут бойню.
Если он не числит среди опасностей ее.
За плечом адмирала кивал Чент. Вессик теребил уродливый поясной нож. В его глазах Гвенна читала жажду справедливости – или чего-то, что сойдет за справедливость. Возможно, она была не права, когда напала на этих двоих на «Заре», но что ей еще оставалось?
– Убить ее, – повторил Джонон. – Остальных взять. Историк может оказаться полезным.
– Эти солдаты… – Чент облизнул губы.
– Позорят свое звание, – кивнул адмирал. – Но они могут нести груз. И с девочкой я не закончил.
К изумлению Гвенны, вперед выступил Паттик.
– Нет.
Джонон так стиснул челюсти, что непонятно было, как ему удается говорить.
– Мне следовало раньше разглядеть в тебе изменника.
Паттик дернулся, как от пощечины, но теперь вперед с клинком в руке рванулся Чо Лу. Гвенна ухватила его за плечо, оттянула обратно. Краем глаза она видела пустое, как небо, лицо Киля.
– Триста восемьдесят миль, – сказал тот.
Джонон обратил к историку взгляд завораживающей добычу змеи:
– О чем вы говорите?
– В этом направлении, – Киль указал на обрыв, – около трехсот восьмидесяти миль до северной оконечности Менкидока, и по меньшей мере половина пути лежит через зараженные земли.
Адмирал сощурил глаза:
– Вы не можете знать, где мы находимся.
– Напротив, – ответил Киль. – Эта точка на четыреста девяносто миль отстоит от обозначенного на моей карте мыса, формой напоминающего клык. Корабль вынесло на самый северный край залива.
– Откуда вам знать? – с угрозой добивался Джонон.
– Я, находясь в море, вел учет, – пожал плечами историк.
– Учет чему?
– Течениям, показаниям компаса, высоте и частоте волн, ветрам. Учитывал осадку и форму корабельного корпуса. Произвел вычисления.
– Вычисления…
– Математика, – кивнул Киль.
– Я знаю математику! – рявкнул адмирал. – Для вычислений нужны данные, а я их вам не называл.
– Расчеты дали несколько вариантов, – снова пожал плечами историк. – География свела их к одному. От этой точки до северного мыса триста восемьдесят миль – трудных миль через джунгли и через горы. Шансы выжить невелики. И будут намного ниже, если вы подорвете свои силы ненужным сражением.
– Ненужным? – Джонон протянул это слово, как нож по стали. – Ненужным? Передо мной, историк, мятежники! – Адмирал нацелил палец на Гвенну. – Она на каждом шагу нарушала мои приказы, подвергала опасности экспедицию, не говоря уже о блуде с манджари.
– Блуд… – Гвенна покачала головой. – Вам надо еще и шлюхой меня выставить? Изменницы мало?
– Кому вы служите? – глядя только на Джонона, спросил его Киль. – Императору или самому себе?
– Я служу императору, да воссияют дни ее жизни, – отчеканил Джонон, подтянувшись, – и буду служить ей до смерти.
– Ваша смерть ей не поможет, – равнодушно сообщил Киль. – Начав бой, вы, возможно, убьете командира Шарп и тех, кто ее поддержал, но с большими потерями для себя. Если вы лишитесь пятнадцати человек, кто понесет яйца? А если потеряете двадцать?
– Двадцать человек! – фыркнул Джонон. – От рук женщины, девчонки, манджарской шавки и пары предателей?
– Она кеттрал, – тихо напомнил Киль.
– Она – пустое место.
– Возможно, вы не обратили внимания, но она пережила килевание. И в одиночку, имея при себе только копье и кинжал, справилась с птицей.
Джонон беспокойно шевельнулся.
– Затеяв сейчас бой, вы победите, – рассуждал Киль, – но подвергнете угрозе выполнение задания. Мы далеко от дома, на опасном берегу. У вас есть дело, и не это дело. А потому я, адмирал, повторяю вопрос. Кому вы служите? Императору или себе? Своему долгу? Или гордыне?
Чент придвинулся к уху адмирала, зашептал. За плеском волн Гвенна едва разбирала гладкий, как шелк, голос.
– Этот историк просто болтун, адмирал. Мы легко с ними управимся.
– Давай, сучка, – заговорил Вессик, перебрасывая из руки в руку свой кинжал. – Поглядим, какого цвета у тебя кровушка.
– Отставить.
Гвенна смотрела прямо на адмирала и все равно не поверила ушам. И только когда он стал дальше цедить слова сквозь зубы, позволила себе тонкий ломтик надежды.
– Мы их перережем, – настаивал Чент.
– Отставить, – повторил адмирал. – Мы унесем яйца и предоставим изменников их судьбе.
На его лице застыла маска ярости. От него било гневом, презрением, бессильной злобой, но лжи Гвенна не учуяла.
– Надеюсь, они умрут на этом берегу, избавив нас от лишних трудов, – заключил Джонон.
– Учитывая опасности Менкидока, – ровным тоном ответил Киль, – наша смерть, каждого из нас, не просто возможна. Она наиболее вероятна.

44

Может, Адер уй-Малкениан и справлялась кое-как с работой императора, но вот художницей была безнадежной.
– Я всю ночь, – она кивнула на листки пергамента, – от полночного гонга до рассвета, рисовала цветы.
Судя по голосу, она не особо собой гордилась. И по виду тоже. Похоже, она и правда всю ночь, от полночного гонга до рассвета, малевала жуткие каракули.
Акйил взял первый попавшийся листок, изучил рисунок: лепестки кривые, стебель слишком короткий, тени – невнятная мазня. У них в Ашк-лане ребенок лет шести-семи нарисовал бы лучше. Конечно, в Ашк-лане дети лет шести-семи только и делали, что рисовали. Ну еще медитировали и бегали по горам, но большей частью рисовали. Адер же, по ее словам, впервые взяла в руки кисть.
– Долго мне этим заниматься?
Он мог бы предположить – тысяч пять рисунков, десять, – но подозревал, что такие догадки не улучшат настроения императора.
– Долго. Каждый из монахов испытывал трудности в том или ином предмете.
– Я не монах, а аннурский император. Мне редкий день выпадает время спокойно помочиться, не то что рисовать.
– Не я изобрел кента.
– Наверняка есть более быстрый путь.
Увидев пару недель назад Акйила, невредимым выходящего из кента, Адер с удвоенным прилежанием взялась за ученье. Пропало – почти пропало – изначальное недоверие, сменившись стальной решимостью. Акйил не сомневался: будь врата под ее дворцом кирпичной стеной, Адер бы ее прошибла. Увы, пустота под аркой оказалась неподатливей кирпича.
– Кшештрим так и задумали свои врата, чтобы человек через них не прошел, – покачал он головой. – Чтобы их использовать, вам надо научиться устранять в себе все человеческое. На такое за две недели не натаскаешь.
Он поймал себя на том, что сочувствует женщине. Император и дочь императора! Пока он боролся за жизнь в Ароматном квартале, ей слуги подносили все на золотой тарелочке. Пока он морозил себе яйца в Костистых горах, она жила – роскошнее не придумаешь. Ей, должно быть, и в голову не приходило, что некоторые вещи нельзя купить или вытребовать. К чести Адер, она не стала затягивать спор.
– Чем мне заниматься дальше?
– Продолжать, – указал на рисунки Акйил. – Только теперь рисуйте цветок перевернутым.
– Перевернутым?
Он кивнул:
– Ваша беда в том, что вы слишком хорошо представляете, как выглядит цветок. И рисуете свое представление, а оно заслоняет от вас действительность.
– Так мне что, подвесить клятый цветок вверх ногами?
– Да, чтобы мир снова стал вам незнаком.
Непрошено вспомнилась Тощая Краля: девчонка, памятная ему с детства, стала совсем другой, незнакомой женщиной. После карточной игры Акйил не возвращался в квартал, но события той ночи застряли в памяти, как рыбья кость в глотке – ни выкашлять, ни проглотить. Та девочка приходила к нему в кошмарах, когда он считал ее мертвой. А теперь, живая, она наяву преследовала его чувством вины: вина поскуливала под ногами, шумно дышала в ухо. Не сказать чтобы он понимал, что с ней делать. Краля его помощи не желала – это ясно. Может, и вовсе ничьей не желала.
Он вернулся к Адер, к ее никудышным рисункам.
– Вы должны увидеть мир необычными глазами, – сказал он, подхватывая нить беседы.
Адер неожиданно рассмеялась:
– За многое меня корили, но никто еще не говорил, что у меня обычные глаза. – Когда она откинулась в кресле, огоньки в ее радужках замерцали. – Мне нужно, чтобы ты сходил еще раз.
Он медленно кивнул. Просьба – если то была просьба – не стала неожиданностью, но он хотел услышать от нее объяснения.
– Зачем?
– Если ты не ошибся, у меня на овладение этим уйдут годы.
«Не вы владеете пустотой. Она владеет вами».
Каждый раз, когда хинские монахи повторяли эту древнюю премудрость, Акйилу хотелось их придушить. Зато с каким удовлетворением он твердил ее теперь, оказавшись на их месте.
Адер стиснула зубы. Ее радужки полыхнули.
Он поднял палец, не дав ей заговорить, и нацелил на нее.
– Стойте. Вот это – гордость. С основательной примесью… – Акйил прищурился, – гнева и нетерпения.
– Я плачу тебе за познания, а не за дерзости.
– Вы стары.
– Мне тридцать лет.
– Хин иногда приступали к учению, не достигнув и пяти. Хуже того, вы богаты и могущественны. Все это порознь могло помешать вам достичь ваниате. Вместе взятое способно вас погубить. Вам, чтобы выжить, необходим дерзец. Нужно, чтобы вам кто-то грубил. Напоминал, что выстроенное вами «я»: император, пророчица, Малкениан – всего лишь слова. Вы платите мне, понимаете вы это или нет, за то, чтобы я расколол скорлупу.
Она не сводила с него глаз. Акйил, хоть и был не один год знаком с ее братом, все ждал, что огонь в этих глазах начнет потрескивать и рассыпать искры, но он горел беззвучно.
– А когда скорлупа расколется, – заговорила наконец Адер, – что окажется внутри?
– Ничего, – улыбнулся он.
– И как, по-твоему, будет жить Аннур с ничем на Нетесаном троне?
– А как ему живется с вами?
На этот раз ее лицо отразило чувства, не подобающие императору: стыд, сомнение, раскаяние – отразило и тут же скрыло.
«Каково это, – задумался Акйил, – держать на своих плечах целую империю?»
Ему вот и Йеррин казался непосильной ношей, а ведь Йеррин – просто старый монах, который почти выжил из ума и вряд ли долго проживет. Когда добавились мысли о Крале, он почувствовал себя в круговой осаде. А ведь ему приходилось заботиться всего о двоих. Адер – о миллионах.
Она овладела собой, своим лицом, и кивнула.
– Я много с чем не справляюсь. Потому и прошу тебя.
– Вы хотите, чтобы я разведал, что лежит за вратами?
– Что лежит за вратами, я знаю. Я не знаю, что в тех местах происходит. – Она покачала головой. – Я думала побывать там сама, как бывал отец, но не могу ждать десять лет. Я должна использовать их уже сейчас.
– То есть меня использовать.
– Ты сказал, на том острове более двадцати врат. Насколько я понимаю, они охватывают всю Эридрою и Вашш, если не более того. Ты мог бы приносить мне известия из Домбанга, Фрипорта, Изгиба – известия, которых в ином случае мне пришлось бы дожидаться неделями; известия, которые, вероятно, спасут сотни жизней. Тысячи.
– Я мог бы, – сдержанно повторил он.
Опасное дело – торговаться с императором, но он больше не самозванец. Он на деле доказал, что способен пройти сквозь врата, что владеет умением, которое необходимо ей. Он видел по ее лицу, насколько необходимо.
– Чего тебе надо? – прищурилась Адер.
– Золота, – пожал плечами Акйил.
– Сколько золота?
Вопрос повис между ними, как блестящая канитель.
«Желание есть боль, – нашептывал ему старик-учитель. – Кто больше имеет, больше желает. Сладость на языке обернется горечью».
Что дали монахам эти премудрости? С ладонь блестящей стали в грудь? Выклеванные воронами глаза?
– Сто солнц за переход.
– Это смешно, – покачала головой Адер. – На сто солнц я могу год кормить военный отряд.
– А сумеет ваш отряд пересечь континент и к закату вернуться обратно? Расскажет вам, что делается во Фрипорте или в Изгибе? Я каждый раз рискую жизнью, входя в эти врата.
Он чуть не с младенчества жил обманом. Приятно было хоть раз сыграть по-крупному.
– Мои солдаты каждый день рискуют жизнью. Знаешь, сколько им платят?
– Около пяти серебряков в месяц?
– Три.
– Махать мечом каждый может, – пожал плечами Акйил. – Пользоваться кента – никто во всей империи.
Адер молча разглядывала его.
– Ты напоминаешь мне Кадена, – сказала она наконец и покачала головой в ответ на его улыбку. – Это не похвала. Его упрямство разорвало Аннур надвое.
– По-моему, вы несправедливы.
– Избавь меня от речей о почтении к умершим.
– Не к нему. Ко мне. Я пытаюсь помочь вам снова сшить страну.
– Нет, – возразила она. – Ты пытаешься нажиться, и к Шаэлю всех остальных.
– На самом деле не всех. – Акйил поднял палец. – Одному человеку я хотел бы помочь. Она работает на Капитана из Ароматного квартала. Известна как Тощая Краля…

* * *

Первые островные кента едва его не убили.
Разумеется, он не знал, чего ожидать: пещеры, как под дворцом? Такого же острова в теплом море? Он бы не удивился, очутившись на леднике или среди песчаных вихрей. Но даже в ваниате его потрясла сомкнувшаяся вокруг темная вода, давящая на глаза, вливающаяся в ноздри, запускающая холодные щупальца в горло. Пустота содрогнулась. Острые коготки страха заскребли по ее оболочке, угрожая проткнуть насквозь. В других обстоятельствах он бы успокоил себя, сделав глубокий вздох, но здесь нечем было дышать. Ни воздуха, ни света, ни ощущения верха и низа. Промокшая одежда змеей обвивала тело, скручиваясь все туже и туже.
На полмгновения тело взяло верх: ноги дергались, руки загребали воду, тянулись к поверхности.
И тут он услышал тихий, рассеянный совет Йеррина: «Перестань стараться».
Он позволил рукам плавать без усилия, перестал бороться с просачивающимся в тело холодом, перестал брыкаться. Ваниате медленно укрепилось. Ему вдруг показался странным такой страх перед черной водой. В темноте был покой, невесомое молчание, и он завис в нем без движения. Легкие горели, но этот огонь был бледным, далеким, не отвлекал от великой пустой чистоты. Он с трудом вспоминал, почему дорожил когда-то светом солнца и красками, почему желал чего-то иного.
Он бы так и остался навеки, если бы не жадные веления тела. Когда голова пробила поверхность воды, легкие втянули отчаянный судорожный вдох, и еще один, и еще. Воздух был так же темен, как вода, – непроглядная чернильная тьма, – но дыхание оттянуло его от грани безразличия. Он все еще висел посреди ваниате, но снова мог думать, а с мышлением пришло к нему прежнее ледяное любопытство. Кента перенесли его куда-то, в какое-то подземелье, но где оно расположено? Конечно, можно вернуться, захватить с собой подводный светильник и с ним исследовать, куда попал. Никакого смысла шарить вслепую.
Акйил сделал глубокий вздох, перевернулся в воде и стал грести в темноту. Через мгновение или через сотню лет рука нащупала верхушку арки. Он сомкнул пальцы, подтянулся, нырнул в нее…
И вывалился под слепящее солнце острова с кольцом кента.
В следующий раз он был осторожнее.
Он медленно испытывал пространство под аркой, следил, как проходят насквозь кончики пальцев. Вот они наткнулись на грубую, холодную, твердую поверхность. Ему даже из ваниате удивительно было смотреть на свои обрубленные пальцы, ощущать их невидимыми кончиками камень, а глазами видеть только простор, океан, брызги волн. Он потянулся как можно дальше вверх, потом вниз, но всюду что-то перегораживало проход. И неудивительно, если вдуматься. Кента выстроили тысячи лет назад. С тех пор мир переменился. Наверняка одни врата засыпало оползнями, другие затопили изменившие течения реки. Здесь камни на ощупь представлялись сложенными намеренно. И тоже неудивительно. Сколько народу должно было пропасть за вратами, чтобы люди решили их замуровать? И сколько лет прошло, пока все не забыли, что здесь когда-то были ворота?
Он вынул руку, посмотрел на свои пальцы и перешел к следующей арке.
За этой не было ни воды, ни камня. Только прохладный сухой воздух.
Вокруг дробилось о волны солнце. Один шаг перенес его из жаркого блистающего сияния в темноту.
Темноту и вопли.
Он упал на четвереньки, приготовился нырнуть обратно, но никто на него не покушался. Когда вопли сменились тихими стонами, он узнал в них завывания ветра. И медленно распрямился. Последний порыв ветра дернул промокший подол балахона, тронул зябкими пальцами мокрую кожу. Здесь было холодно – не мороз, а промозглый, пробирающий до костей холод. Акйил медленно продвинулся на несколько шагов вглубь камеры.
Она была круглой, с окнами по всей стене. В немногих остались стекла, другие зияли пустотой. Внутрь просачивался серебристый свет, вырезал на полу кособокие прямоугольники. Он, ступая как можно тише, подошел к ближайшему окну. Порыв ветра взъерошил волосы, затеребил одежду. Наверху темные облака отскребали звезды с неба. Среди туч висел серпик луны. Вдали ряд за рядом вставали ледяные вершины. Насколько Акйил мог судить, он оказался внутри одного из таких пиков, только не знал, как далеко и на каком континенте.
Снова хлестнул ветер, сильнее вцепился в балахон, грозя снести в пропасть под ногами. Акйил потратил мгновение, чтобы запечатлеть увиденное в памяти – может, кто-нибудь в Аннуре узнает местность по его рисунку, – и вернулся в пещеру.
Он почти ничего не видел – слабый свет звезд проникал внутрь не далее двух шагов – и потому пошел вдоль стены, касаясь ее ладонью. Камень, тысячекратно отполированный или обработанный неким невообразимым орудием, был гладким, как стекло. Кента созданы кшештрим. Очень может быть, что эта крепость – он был уверен, что попал в крепость, здесь все шептало об угрозе, бдительности, битвах – тоже их работа.
На полпути вокруг камеры он наткнулся на проем. Стоящая торцом каменная плита в добрый шаг толщиной вдруг подалась под рукой, беззвучно качнулась, отошла внутрь. Акйил перехватил ее, не дал закрыться. Значит, никакая это не плита, а дверь, предназначенная, как видно, сдерживать напор целого войска. Он не понимал, почему она открылась перед ним. За ней глаз увидел только тени, черное в темноте, но из прохода веяло теплом, а сделав шаг, он нащупал уходящую вниз лестницу. Осторожно, медля после каждого шага, Акйил стал спускаться. Здесь не было ни перил, ни ограждений, зато ступени казались мертвенно гладкими, хотя не скользкими, и совсем не стерлись. Лестничный колодец уходил в глубину горы. Через сто ступеней лестница вывела на площадку. Ступени шли и ниже, но Акйил повернулся к смутному рассеянному сиянию, просвечивавшему в дверной проем.
В оболочку его спокойствия заскребся страх. Он, не обращая внимания, шагнул за дверь в…
Он не сразу нашел слово. «Комната» – мелко, до смешного мелко. Ни «зал», ни «камера» не передавали такого величия, и никто не назвал бы потолком пещеры изящные, плавные изгибы купола над головой. Все это напоминало скорее храм, только в этом храме, встав плечом к плечу, уместилась бы половина жителей Ароматного квартала. По потолку раскинулся паутинкой тонкий узор из голубого… хрусталя? Стекла? Кварца? Узор мягко мерцал, давая ровно столько света, чтобы разглядеть стены, через каждые несколько шагов прорезанные неглубокими нишами. И в каждой нише висело в ряд самое разнообразное оружие: копья, мечи, кинжалы, тускло отражающие свет.
Сделав шаг в просторный зал, Акйил застыл. Он разобрал, щуря глаза, что пол перед ним – вовсе не пол, не гладкий камень, а отражающая свечение потолка вода. У него на глазах сверху сорвалась капля, с чуть слышным всплеском упала в воду. Поверхность дрогнула. Разбежались крошечные волны. Вдалеке, посреди озера, шагах в ста от него одиноко стоял внушительный постамент или стол, и на нем были разбросаны какие-то мелкие вещицы. В ваниате не было места настоящему трепету, и все же Акйил не мог оторвать взгляда от невероятного зрелища. Сомнений больше не было – все это осталось от кшештрим, а если им принадлежал огромный зал, то изделия в нишах тоже кшештримские.
Отвернувшись от озера, он обнаружил дорожку, выступающую на два шага вдоль стен, и прошел по ней к ближайшей нише. Там на тонкой цепочке, накинутой на вбитый в камень крюк, висел кинжал. Черный клинок, словно кровью, сочился тенями, но рукоять была выточена из светлого материала наподобие кости, и по ней тянулось одно слово, напомнившее ему надписи над кента. Когда Акйил сжал рукоять, в ладонь ударило холодом, словно он взял горстью лед. Вне ваниате он бы с криком отбросил от себя жуткую находку. В пустоте ледяное онемение было простым фактом наравне с темнотой и биением собственного сердца. Клинок был мал, но тяжел, куда тяжелее, чем выглядел, – будто его отлили из свинца. Когда Акйил повел им взад-вперед по воздуху, следом чернильным туманом протянулась тень, а свисавшее на цепочке кольцо, задев клинок, отозвалось не металлическим бряканьем, а басовитым гулким ударом огромного гонга. Акйил заглушил звук, коснувшись клинка ладонью.
Темный кинжал оказался здесь далеко не единственной тайной. В следующей нише висела на скобах-подпорках тарелочка, с виду как фарфоровая. Стоило Акйилу задержаться перед ней, она начала вращаться, и вот уже он глядит не на твердый фарфор, а в густой туман. Акйил посмотрел немного, ожидая, не проступит ли в дымке какой образ, потом отвернулся. В следующей нише он нашел флейту длиной в свою руку, а в следующей за ней – что-то похожее на ошейник с поводком. Акйил тронул его пальцем. Материал оказался глаже, чем кожа, легкий, податливый. Может, и не ошейник это был, а что-то совсем другое.
Двигаясь по кругу, он миновал копья, мечи, два лука – каждый с единственной стрелой. На прекрасное оружие он времени не тратил – в квартале многие дрались зазубренными кинжалами, дубинками, голыми руками, но Акйил понимал, что здешнее оружие непростое. Рукояти не были украшены ни каменьями, ни золотом, зато в изгибах клинков что-то наводило на мысль о вечности и неизбежности, как бывает, когда смотришь в звездный купол неба. Акйил как раз потянулся к двустороннему копью, когда в дверной проем проникли звуки – шаркающие снизу вверх по ступеням шаги.
Позыв к действию соскользнул по глади ваниате.
Укрыться во всей огромной зале можно было лишь за стоящим посреди озера столом.
Озеро…
Акйил, не выпуская кинжала, шагнул к воде, присел на край и опустился, как мог, плавно. Его обволокло холодом, холод просочился в кровь, пальцы на руках и на ногах онемели. Ему было не до того, он смотрел на разбегающуюся рябь. Крупнее, чем круги от капли, но немногим крупнее. Акйил понемногу погрузился так, что над водой остались лишь глаза и нос. Застывшие пальцы плотнее охватили рукоять кинжала. Будущее двоилось развилками тропы. Тот, за дверью, либо войдет, либо нет. Увидит круги на воде или не увидит. Нападет или не нападет. Если нападет, он заколет врага кинжалом, как заколол настоятеля в Ашк-лане.
Внутри ваниате воспоминание больше не причиняло боли.
Мелкие круги на поверхности озера почти разгладились, когда в каменный проем шагнула женщина. Может, и кшештрим, но по виду не скажешь. Не то чтобы он знал, как выглядели кшештрим, но эту, если не замечать пристегнутого за спиной меча, можно было принять за рыбачку или за лавочницу, за переписчицу – встретишься с такой на людной улице, второй раз не взглянешь.
Женщина не тратила времени на осмотр зала. Она прямиком прошла по мосткам к одной из ниш и взяла из нее длинное копье. Задержалась на несколько ударов сердца, видно взвешивая оружие на руке. Акйилу ее движение показалось знакомым. Так взвешивают добычу воры, когда золото или драгоценности наконец в руках и обратного хода нет. Конечно, простой вор хоть немного задержался бы поглазеть на купол и простор подземного озера. Женщина же почти сразу развернулась и удалилась обратно.
Акйил сосчитал до ста и выволок окоченевшее тело на мостки. Руки и ноги не гнулись, с одежды текло. По лестнице за ним протянется мокрый след, но тут уж ничего не поделаешь. Не оставаться же навсегда под водой, да и неизвестно, сколько еще людей – или кшештрим? – обитает в этой странной крепости. Надо было выбираться, уносить ноги, пока еще кто не пришел. От холодной воды ныло все тело, да еще кинжал…
Акйил осторожно вспорол шов на изнанке балахона и опустил оружие между сукном и шерстяной подкладкой. Кинжал провалился до самого подола. Он пошевелил пальцами – они послушно распрямлялись и сгибались, но Акйил их не чувствовал. С этим разберется потом, когда окажется в безопасности.
Он, стараясь не шуметь, поволок свинцовые ноги сквозь чрево горы к наблюдательному посту на вершине – к вратам, к Аннуру.

* * *

В глазах императора пылал огонь.
– Ты все еще в трансе.
Акйил кивнул.
– Выйди.
Он обдумал ее требование. Из ваниате он не чувствовал ничего: ни страха, ни гнева, ни вины. Впервые в жизни ему не хотелось притворяться, не тянуло ни драться, ни убегать. Он задумался, каково будет сохранить такую свободу навеки.
– Выйди, – повторила Адер.
Акйил медленно, обдумано вдохнул через нос. Пахло камнем и дымом. С выдохом он отпустил ваниате.
Пустота не соскользнула с него – разбилась. Осколки чуть не погребли его под собой. До путешествия в крепость кшештрим ему не случалось так долго сохранять ваниате, а сейчас на Акйила разом обрушились все чувства, которым он был недоступен все это время: страх перед кента, облегчение после удачного прохода, удар холода от воды, изумление перед странной крепостью, ужас разоблачения. В глазах двоилось, троилось… Размножились факелы на стенах, император смотрела на него шестью, восемью, десятью пылающими глазами. Пол под ногами опасно накренился. Акйил переступил в сторону, выбросил руку в поисках опоры, нащупал край арки кента и привалился к ней, резкими вздохами разгоняя дурноту. Адер поддерживала его под локоть, настойчиво тянула, но слов он еще не разбирал. И только подняв голову, осознал, как близок был к тому, чтобы провалиться во врата навстречу небытию.
– Акйил!
На этот раз он понял.
– Все в порядке. – Он выпрямился, отодвинулся от кента.
Император присматривалась к нему. Он встретил ее изучающий взгляд, сосредоточился на переливах огня, что было сил растянул губы в победной улыбке.
– В один шаг я вернулся с того края света!
– Я уж подумала, не убил ли тебя столь дальний путь.
– Тоже мне, кшештримские врата неведомой силы, – отмахнулся он. – Так просто меня не убьешь!
Адер не шевельнулась, не склонилась и не шагнула к нему, но он ощутил ее жадное нетерпение.
– Что ты там нашел?
Он рассказал про первые две попытки: каменная стена, затопленная камера.
Император кивнула, будто того и ожидала.
– Что еще?
– За третьими вратами какая-то крепость. По-моему, старая. Очень старая.
– Крепость?
Судя по ее расширившимся зрачками и участившемуся сердцебиению, это была новость, об этом она не слышала.
– Скорее, выдолбленная вершина горы. – Он склонил голову к плечу. – Видно, такого в ваших летописях нет?
– Нет. Что ты там нашел?
Он открыл рот, чтобы рассказать об огромном сводчатом зале с озером, о хранилище оружия, о спрятанном за подкладкой кинжале, о приходившей за копьем женщине, обо всем… и осекся. Детство распускалось в нем, как цветок. В квартале ребенок с малых лет учится держать секреты при себе. У него не было причин обманывать императора – никаких явных причин, кроме въевшейся в самое нутро привычки. Но от привычек не убежишь. Вот и эта, похоже, побывала с ним в Костистых горах и вернулась обратно, десятки лет ждала в крови и плоти, когда придет срок снова нашептать ему давний урок: «Лги, беги, прячься».
Акйил горестно покачал головой, стараясь не вспоминать оружие – такое прекрасное оружие, несущее молчаливую вахту в нишах зала.
– Ничего. Там было темно, я решил не терять зря времени. Вернулся за факелом. А пока, извините, ничего интересного.

45

Адмирал их ограбил. Забрал почти все, что они спасли с «Зари»: провиант, воду, мешки, лучшее оружие, два последних яйца кеттрала, карту Менкидока, сохраненную Килем, – так что Гвенне с Чо Лу пришлось при луне снова плавать на корабль, рыться в обломках, опять толкать к берегу бочки с водой, оружием, соленой треской. Нехватка припасов им не грозила. Груз «Зари» рассчитывали на сто с лишним человек, а в живых остались немногие. Конечно, провиант предполагалось хранить в трюме, а не тащить на спинах по непроходимым зарослям.
– Триста восемьдесят миль, – рассуждала Гвенна, оглядывая сложенную у воды груду вещей. – Почему вы так уверены?
Киль прикрыл глаза, словно считая в уме, и снова открыл.
– Я мог ошибиться на один-два процента.
– В легионе мы, бывало, делали по тридцать миль в день, – сказал Паттик.
Гвенна смерила его взглядом:
– По какой дороге?
– По прямой, – признался он. – И большей частью ровной.
– Здесь не будет ни прямых, ни ровных путей, – покачал головой историк. – Придется взбираться в гору, причем через джунгли, пока не поднимемся над ними. На той стороне гор растительность, вероятно, не столь густая. Там мы сможем двигаться быстрее.
– Итак, без дорог и троп, с грузом за спиной, по незнакомой местности мы покроем, скажем, десять миль в день. То есть примерно месяц пути. Если ничего не случится.
Рассматривая зеленую кромку утеса, Крыса эхом повторила последнее слово:
– Случится.
– Мы здесь целый день, и никто на нас не нападал, – заметил Дхар, хмуро проследив взгляд девочки к джунглям, нависшим над морем.
– И не чувствуется здесь… – Чо Лу поискал слова, – отравы?
– На берегу встречаются незараженные ниши, – кивнул Киль.
– Почему бы тогда не пройти вдоль берега? – спросил Паттик, бегая глазами от Гвенны к Килю. – Если в глубине Менкидока все так плохо, почему не держаться края?
– Побережье безопасно не по всей длине, – объяснил историк. – Только в отдельных местах, где ветры и течения относят инфекцию.
– К тому же, – Гвенна припомнила карту Киля, – мы сейчас на северной стороне большого залива. Берег уходит на сотни миль на юг, а потом поворачивает обратно к северу. Чтобы вернуться в Соленго, нам пришлось бы покрыть… сколько? Тысячу миль?
– Больше, – кивнул Киль.
Паттик сник.
– Так. – Гвенна повернулась к историку. – Как же там выжить?
Обдумывая вопрос, Киль немелодично насвистывал.
– Сохранились упоминания о звероловах и разведчиках, возвращавшихся из глубин Менкидока живыми. Большая часть отчетов выглядит бессвязно, напоминает бред сумасшедшего, но в некоторых частностях все сходятся: окраины континента безопаснее внутренних частей; опасность возрастает с каждым днем, проведенным в зараженной местности; воду и еду следует нести с собой.
– Прекрасно! – воскликнула Гвенна. – Три правила: не заходить вглубь, не задерживаться надолго, ничего не есть – и все три мы собираемся нарушить.
– По меньшей мере два первых.
– Запаса воды на месяц на своем горбу не унесешь, – покачал головой Паттик.
– Не на месяц, – поправил Киль. – На двенадцать дней.
Ему возразил Дхар:
– Я моряк и непривычен к пешим переходам, но даже я понимаю, что за двенадцать дней не пройти трехсот восьмидесяти миль.
– Нам столько и не требуется, – ответил историк. – Зараза стекает с гор в долины. Ветер и холод хранят чистоту вершин, и земли к северу от хребта тоже свободны. Добравшись до гор, мы пополним запас воды и снова начнем охотиться.
Помолчав, он добавил:
– Еще там есть крепость.
– Крепость? – вытаращила глаза Гвенна. – Чья крепость?
– Ничья. Теперь ничья. Уже очень давно. Ее выстроили кшештрим.
Горячий ветер вклинился между ними, как нож.
– Кшештрим… – отозвался наконец Дхар.
– То есть там развалины, – пренебрежительно бросила Гвенна.
– Кшештрим превосходили нас в строительном искусстве.
– Да как бы ни превосходили – за тысячи лет все там разрушилось, ушло в землю.
– Тем не менее наша цель – те вершины. Они отмечают северную границу больных земель. Есть там крепость или нет.
– То есть прямиком через Кентом целованный континент, – мотнула головой Гвенна. – Вы понимаете, что это в точности противоречит совету держаться края?
– Безопасных дорог здесь нет, – пожал плечами Киль.
– Кстати, об опасности, – вставил Чо Лу. – Что именно будет нас убивать?
– Чудовище, – сказала Крыса. – Габбья.
Она скроила страшную гримасу, оскалила зубы.
– Ютака на вид не так страшна, – возразил легионер.
Гвенна после бури не видела зверя. Может быть, Ютака не доплыла до берега. Но в этом она почему-то сомневалась.
– Не так страшна? – поднял кривую бровь Паттик.
– Ну да, – рассмеялся в ответ Чо Лу. – Она – дикий зверь и готова порвать на части других зверей, но никого из нас пока что убить не пыталась.
– Ютака не как другие чудовища, – с серьезным видом покачала головой Крыса.
– Черепа мы все видели, – вспомнил Паттик. – Были там здоровущие.
– Габбья, – сказал Киль, – не единственная опасность. И вряд ли наибольшая.
Чо Лу уставился на него:
– Что может быть хуже чудищ с клыками с мою руку?
– Безумие, – тихо подсказала Гвенна.
В былые времена она бы сама фыркнула на такие слова. Конечно, она и раньше понимала, что люди иногда сходят с ума. По соседству с домом отца один человек каждую ночь просиживал на могиле сына, разговаривал с мальчиком, как с живым. У кеттрал половина кадетов не проходили Халовой пробы, и не только от телесной слабости – у некоторых рассудок не выдерживал нагрузки. Зато уж тот, кто прошел, кто вступил в ряды легендарных воителей, был подготовлен, испытан, закален. Эти не сходили с ума, просто не могли. Так она думала раньше.
– Как это происходит? – спросила она.
Киль задумался.
– Как я уже объяснял, первое проявление – приподнятое состояние, ощущение дикой, необъяснимой мощи. Вы почувствуете себя хорошо…
– Что же хорошего в ужасной болезни? – перебил Чо Лу.
– Поначалу? Все. Движение, зрение, слух. Вы будете замечать связи, которых не видели раньше. Постигать истины, которые раньше вам не давались. Вы обнаружите неведомую силу в своих костях и жилах. Вы при желании сможете бежать без остановки сутками, неделями держаться на ногах и без сна. Поначалу все для вас будет оборачиваться к лучшему.
Гвенна неловко заерзала. Описанное несколько напоминало ощущения после яйца сларна – только сильнее.
– Как будто не так уж плохо?.. – отозвался легионер.
– Все это, – ответил Киль, – лишь начальные симптомы.
– А дальше что плохого? – насторожился Паттик.
– Вместе с силой приходит безумие – неспособность отличить правду от заблуждений, утрата себя.
– Как же можно потерять себя? – покачал головой Паттик.
«Так же, как теряешь все на свете, – мысленно ответила Гвенна. – Вот ты здесь. А вот уже… нет».
Она, будто подглядывая в собственное прошлое, всматривалась в воспоминания: вот она тупо валяется в углу карцера. Вот грязная до отвращения женщина сжимается в комок от хлопка двери, шарахается от ведра с пищей. Это зрелище пугало ее сильнее кишащих чудовищами джунглей.
Она заговорила – просто чтобы стереть образ.
– Но вы утверждаете, если запасти достаточно воды и добраться до гор, можно выжить.
– Да, утверждаю, – кивнул Киль.
Чо Лу повернулся к Гвенне:
– Ладно, командир. Что будем делать?
– Я вам не командир, – тихо ответила она.
Киль устремил на нее взгляд непроницаемых серых глаз.
– Джонона нет, а кто-то должен командовать.
– Прекрасно, – ответила Гвенна и указала на него пальцем. – Вы все знаете о здешних местах. Как насчет вас?
– Я всего лишь историк, – серьезно покачал он головой.
– Дхар спас нас в бурю. Пусть он будет главным.
Паттик с Чо Лу переглянулись, и ее грудь налилась отчаянием.
– Я не кеттрал, – сказала Гвенна.
– Никто из нас не кеттрал, – тихо ответил Бхума Дхар.
– Я не готова командовать в таких обстоятельствах.
Чо Лу посмотрел так, будто она уже свихнулась.
– В таких обстоятельствах – кто же готов?
Гвенна взглянула ему в глаза, а потом ткнула пальцем в стену джунглей.
– Я про Менкидок знаю одно – люди здесь мрут на хрен.
Она ждала ответа от Киля, от Бхума Дхара или Чо Лу, но вперед шагнул Паттик.
– Думаете, мы не понимаем?
Гвенна поискала ответа и не нашла.
– Здесь опасно, – помолчав, сказал солдат. – Это мы усвоили. Водятся чудовища. Усвоили. Грозит сумасшествие – усвоили. Вы не обещаете нас спасти – и это понятно. Мы и не просим нас спасать. Мы просим нас возглавить, потому что если вы не знаете, что здесь делать, так остальные еще меньше вас понимают, и нам до усрачки страшно. Мне до усрачки страшно. Мне неохота туда, наверх. Мне охота развернуться, нырнуть в океан и пуститься вплавь. Или лечь комочком и просто… не знаю. Сдаться. Если я так не делаю, так это потому, что жду, когда кто-то… когда вы скажете: «Солдат, подбери штаны и марш вперед. Беремся за дело и доведем его до конца. Наткнемся на чудовищ – будем их убивать. Кончится еда, пойдем голодными. Там, наверху, нас ждет клятый козий трах, но мы будем начеку, будем прикрывать друг другу спины, и мы пробьемся».
Он запыхался от такой долгой речи.
– Вот что вы должны нам сказать. Знаю, что это вранье. Мы все знаем, что вранье. И хрен с ним, все равно вы должны.
Паттик умолк. Лицо у него пошло красными пятнами, в глазах стояли слезы. Гвенна чуяла в нем стыд, гнев, растерянность – ту же смесь, что ощущала в себе.
Много лет назад они тренировались ставить ловушки в Крешканских холмах. Целый месяц каждое утро проверяли силки, учились разделывать туши, вялить мясо, дубить шкуры. Однажды на рассвете Гвенна нашла в своей ловушке голубую лисицу, еще не издохшую, но покалеченную – сорвавшийся с подпорки камень раздробил ей крестец. Земля вокруг пропиталась кровью, но животное почему-то не умирало, скребло передними лапами, слепо рвалось на свободу.
– Безнадежно, – сказала она Блохе в тот вечер, поджаривая лисятину на костерке. – Все равно ей было не выбраться.
Наставник долго молчал, глядя в перебегающие языки огня, прежде чем ответить.
– Никому из нас не выбраться, Гвенна.
Она совсем было отдалась воспоминаниям, когда ноготки Крысы впились ей в ладонь и выдернули обратно на морской берег. Гвенна опустила глаза на лицо девочки, потом подняла и встретила взгляд Паттика.
– Солдат, – сказала она. – Подбери штаны и марш вперед.
Гвенна не отводила взгляда, пока Паттик не кивнул. Потом обвела глазами остальных.
– Слушайте меня, и слушайте хорошенько. Беремся за дело и доведем его до конца. Наткнемся на чудовищ – будем их убивать. Кончится еда, пойдем голодными. Там, наверху, нас ждет клятый козий трах, но мы будем начеку, будем прикрывать друг другу спины, и мы пробьемся.
Конечно же, это была ложь, она не вправе была этого обещать.
«Никому из нас не выбраться, Гвенна, – шепнул ей на ухо Блоха. – Вопрос в том, кто как сгинет».

* * *

Историк сказал правду. Ей было хорошо.
Гвенна не могла бы точно сказать, когда вступила в болезнь, но, святой Хал, как же было хорошо!
От берега они поднялись круто вверх, затем по оставленному Джононом следу двинулись через джунгли на север. Им не приходилось долго гадать, куда шел адмирал. Его люди оставляли ясный след: срубленные лианы, взрытая земля – по такому прошел бы и слепой. Разумеется, нагонять их Гвенна не собралась. Адмирал запретил следовать за ним, и она не хотела проверять крепость запрета.
– Я думал, мы спешим, – заметил в первое утро Чо Лу.
– Иной раз не спеша быстрее выходит, – покачала головой Гвенна. – Пока люди Джонона расчищают дорогу, мы тратим меньше сил. Съедаем меньше провизии. Выпиваем меньше воды.
И потому первую половину дня они двигались умеренным шагом, останавливаясь, чтобы дать Крысе пописать, потом – чтобы Киль мог рассмотреть какие-то незнакомые продолговатые семена.
– Не так уж страшно, – заметил Чо Лу, вглядываясь в стены зелени. – Я ждал… чего-то не такого обыкновенного.
Гвенна, вопреки мрачным предсказаниям Крысы и историка, не могла с ним не согласиться. Она немало времени провела на Пояснице, и эти джунгли выглядели почти как те: все зеленое, с толстых стволов водопадом струятся стебли, ветви переплетены лианами, бледный водянистый свет далеко над головой: то ли там правда солнце, то ли мерещится. Изредка мелькали яркие пятна, возникало движение. Из подлеска вспархивали мелкие птахи. По гнилому пню скользила желтая змея. Паук в ее кулак величиной сновал по своей паутине. Все это, вероятно, было опасно, и даже смертельно опасно, но не походило на описанную Килем землю ужаса.
Когда через тропинку юркнула голубая ящерка, Гвенна невольно рассмеялась.
– Вы ее видели? – вопросила она, обращаясь ко всем сразу. – Видели? Честное слово, она на меня косилась. Виновато!
– Быстро. – Крыса упала на четвереньки, подражая проворному движению ящерицы. – Быстрый маленький пес.
– Не пес, – поправил Чо Лу. – Ящерица. Я-ще-ри-ца.
Теперь расхохотался Паттик, и очень скоро встал весь отряд.
– Пес! Пес! Пес! – выкрикивала Крыса, продолжая разыгрывать ящерку.
Чо Лу погнался за ней, растопырив руки, будто был вдрызг пьян.
Гвенна хотела их одернуть, но задохнулась и скрючилась от хохота.
Таким облегчением было посмеяться. Такая радость, такой восторг быть живой, на воле, дышать свежим воздухом после долгих дней взаперти. Она поймала себя на желании броситься бегом, погнаться за людьми Джонона и…
– Стойте, – сказала она.
Слово показалось ей неуместным, неуклюжим и даже жестоким. Она заставила себя повторить:
– Стойте.
Крыса, не слушая, выплясывала забавные коленца. Хохот легионеров ее только подстегивал. В Гвенне снова всплыли пузырьки смеха: ведь девочка, недавно такая угрюмая, такая опасливая, наконец расшалилась.
Она отбросила от себя эту мысль вместе со смехом, повернулась к Килю. Историк смотрел без улыбки.
– Это оно? – спросила Гвенна.
Он кивнул.
– Что – оно?
С этими словами Паттик хлопнул ее по спине и задержал руку на пояснице. В другой раз такая вольность могла стоить ему сломанного запястья, но сейчас Гвенне было приятно его прикосновение.
– Что оно? – повторил солдат, крепко обнимая ее за талию.
Гвенна сознательным усилием отвела его руку. С сожалением.
– Болезнь, – объяснила она. – Мы в зараженных землях.
Паттик моргнул.
Чо Лу громко рассмеялся.
– Так вот чем вы нас пугали? – Он покачал головой. – Всегда бы так болеть.
– Чувство блаженства, – серьезно напомнил Киль, – это только начало.
– Это как ром, – хмуро подсказал Дхар.
– Пивал я ром, – замотал головой Чо Лу. – Еще как пивал. Это куда лучше рома.
– На нашем корабле, – сказал капитан, – один моряк упал с мачты. Он очень мучился, и друзья, нарушив запрет корабельного врача, принесли ему рому. Когда я зашел его навестить, он был очень пьян и очень счастлив, уверял, что боль совсем прошла. На следующее утро его нашли мертвым.
– Мы умирать не собираемся, – заспорил Паттик.
– Ты помнишь, что мы чувствовали на берегу? – спросила Гвенна, повернувшись к нему.
Он растерянно уставился на нее:
– В смысле… конечно. Страх и все такое, но ведь…
– Страх, – напомнила она. – Бессилие. Смятение.
Гвенна сама усомнилась в своих словах. Странное это было чувство. Она помнила, с каким ужасом смотрела на подступившие к обрыву джунгли, помнила свою нерешительность, страх перед просьбой возглавить маленький обреченный отряд, но все это виделось ненастоящим. Словно она пережила все это во сне, в ярком, но мимолетном видении. И не более того.
Конечно, это было то самое, о чем предупреждал Киль.
Она не забыла его предостережений, но они, как и недавние переживания, ускользали, не давались в руки.
– Чудовищ пока не видать, – весело заметил Чо Лу.
– И все равно, – отрезала Гвенна. – Никому не пить их ручьев. Ничего не есть с деревьев. Кроме того, что мы принесли с собой, ничего не трогать. Следите друг за другом. И за собой.
Они смутились, как дети, которых взрослый отчитал за слишком шумные игры, но раскаяние длилось недолго. Едва двинулись дальше, Чо Лу негромко завел старые застольные песенки. Некоторые были ей знакомы. Их пел отец Гвенны, засидевшись до ночи перед очагом и перебрав эля. Чо Лу отбивал ритм ладонью по бедру, а Паттик, бесконечно восхищая Крысу, выделывал на ходу плясовые коленца. Конечно, они затерялись в чужих краях, и впереди ждал опасный переход, но Гвенна продиралась через заросли с надеждой и чувствовала себя счастливой.

* * *

Их спас визг Ютаки.
Гвенна как раз перелезала замшелый ствол, гадая, как это раньше не замечала привлекательности Чо Лу. И привлекательности Паттика (даже Паттика, которого она всегда находила рыхлым и уродливым), и тут прямо над головой повисла на лиане авеша и завизжала как резаная.
– Что за… – наморщил лоб Чо Лу.
Гвенна потянулась за парным мечом, но Киль оказался проворнее: развернулся и ткнул копьем… нечто – перед Гвенной мелькнули зубы, когти, кровавые глаза, – с рычанием вырвавшееся из зарослей.
Удар историка сбил прыжок, однако зверь зарычал, извернулся, вырвал копье из рук и снова взревел.
Двигался он, как крупная кошка – ягуар или тигр, только был больше, и Гвенна со сладостным содроганием поняла, что вместо шерсти он покрыт чешуей. Зверь оскалил зубы, опустил голову, зашипел, сделал к ним плавный шаг, а потом одним прыжком скрылся в тенях под деревьями.
– Свет доброй Интарры, – пробормотал Паттик, глядя ему вслед. – Это и есть?..
– Габбья. – Киль подобрал копье.
– Не больно-то он крут, – заявил Чо Лу. – Раз ткнули копьем, он и хвост поджал.
– Он крут, – покачала головой Крыса, взглянув на него большими глазами.
Гвенна потянула в себя воздух. Сквозь испарения зелени, земли, зноя она уловила запах, которого до сих пор не замечала, – очень похожий на тухлятину или засохшую кровь.
– Не поручусь, что он ушел, – предупредила она, таща из ножен второй меч.
С ветки над ней верещала Ютака. Стало быть, не утонула. Крыса раз взглянула на авешу и стала вглядываться в чащу.
– Не ушел, – согласилась она.
Паттик с Чо Лу переглянулись. Киль, отложив копье, прилаживал стрелу к тетиве.
Вторая атака последовала с другой стороны. Зверь исхитрился обойти их кругом, бесшумнее ветерка пробравшись сквозь густые джунгли.
Когда огромный кот выскочил на тропу, влажно чмокнула тетива, и стрела вошла в оскаленную пасть хищника. Почти невероятный выстрел, но зверя он не особо задержал. Всякое порядочное животное на его месте издохло бы, а этот перекусил древко и рванулся дальше, не оставив Гвенне времени на размышления. Некогда было ни решаться, ни сомневаться. Мгновенно пробудились вбитые в тело навыки.
Киль плавно отступил с пути нападающего ягуара, и она, широко размахнувшись, по дуге опустила на шею зверя оба клинка. Удар отдался в руке до самого плеча. Один меч она выронила, когда зверь, скаля окрасившиеся кровью зубы, рывком подвинулся к ней, но потому кеттрал и носили два. Она представления не имела, каким чудом зверюга еще жива, но оставлять этого так не собиралась. Второй клинок вошел прямо в глаз рычащему зверю. Ее окатило кровью. Огромный кот сам насадился на меч, пытаясь до нее добраться. Но вот его скрутило судорогой, и тело повалилось наземь.
Гвенна выдернула меч, отступила.
Все молчали.
Наконец Чо Лу испустил звонкий восторженный вопль.
– Зарезала! – Он снова заулюлюкал. – На куски порубила!
Паттик шуметь не стал. Он круглыми глазами разглядывал труп.
– Что же это такое?
Историк, встав над огромным котом на колени, пальцами приоткрыл ему глаз. Желтую радужку пронизывали красные сгустки, будто полопались сосудики.
– Так бывает, – сказал историк, – когда болезнь проникает в смертное существо.
– Нет! – Чо Лу, ухмыляясь, замотал головой. – Так бывает, если хорошенько взбесить Гвенну Шарп!
Он скалил зубы, помахивал мечом, будто подумывал еще раз пырнуть мертвое тело.
– Вышибла ты из него дерьмо!
– Не я одна, – покачала головой Гвенна и повернулась, вглядываясь в историка. – Я всю жизнь прожила среди воинов, отлично обученных убивать. Мало кто из них сумел бы повторить ваш выпад с копьем.
– Будучи помоложе, я уделял некоторое время охоте, – едва заметно передернул плечами Киль.
– Охоте…
Он кивнул.
– До того, как стали историком, – прищурилась Гвенна.
– Да. До того, как стал историком.

* * *

К тому времени, как они отрыли небольшой ров вокруг лагеря и установили частокол из молодых деревьев, почти стемнело. Невелика защита, но и такая задержит зверя, подобного убитому днем. Гвенна постояла у грубой деревянной ограды, вглядываясь в ночь. Даже ее глаза не так много сумели высмотреть – только путаницу ветвей и лиан в темноте.
«Что еще мне не видно?» – гадала Гвенна.
Остальные у нее за спиной доедали холодный ужин – запивали водой соленую треску. Мало воды. Она установила строгую пайковую выдачу, и горло уже начинало сохнуть. Где-то в чаще журчал ручеек, нашептывая: выпей, выпей…
Она отгородилась от его уговоров.
– Первая вахта моя, – сказала Гвенна, вернувшись в лагерь.
– Ютака сторожит, – кивнула Крыса на деревья.
Девочку это, как видно, успокаивало, но Гвенна не собиралась доверять жизнь клыкастой твари, порожденной судорогами больного Менкидока.
– Я посижу.
– Разбудите меня ко второй, – вставил Паттик. – Нас с Чо Лу.
– Ты что, не слышал Крысу? – жалобно застонал Чо Лу. – Ее кошмарная медведица о нас позаботится.
– Медведица? – не поняла Крыса.
– Вроде Ютаки, – пояснил легионер, – только не такая страшенная.
Гвенна ожидала, что все сразу уснут, но к ней, устроившейся под толстым стволом, подошел Киль.
– Посторожу с вами немного, – сказал он.
Она удивленно заморгала:
– Разве вы не устали?
– Есть вещи важнее сна.
Гвенна, как обычно, не поняла, о чем он говорит.
Они долго сидели молча, вглядываясь в чужую ночь. Рядом с Килем лежал натянутый лук, у Гвенны поперек коленей – обнаженный меч. Наконец историк повернулся к ней.
– У вас есть вопрос, – сказал он.
– У меня их тысяча, – нахмурилась Гвенна.
– Пожалуй, начать лучше с одного.
– Что такое эта болезнь?
Историк поджал губы:
– Лучше спросить, как она действует.
– Пусть будет так. Как она действует?
Он посмотрел на свои ладони, вгляделся в линии морщин и снова уставился в ночь. Гвенна совсем было решилась повторить вопрос погромче, когда он заговорил:
– На живые существа она действует по-разному, непредсказуемым образом. Одно дерево сгниет, другое, рядом с ним, чудовищно разрастется. Третье, в десяти шагах, отрастит вместо ветвей хвосты.
– Такую чушь мог бы сочинить пьяница в аннурской таверне, но имперский историк?..
– Вы видели чешую на убитом коте. Видели его глаза.
– Мне и раньше случалось убивать кое-кого с необычными глазами.
Киль пожал плечами – словно на сцене играл.
– Здесь есть растения, питающиеся кровью. Плесень, распространяющаяся со скоростью бегущего человека. Грибы высотой с дом. Рои мух, проникающих в глаза. Пауки с собаку ростом, затягивающие паутиной ущелья…
– Верится с трудом.
– Воплощение невероятного – в природе этой болезни.
– Как?
– Через расширение возможностей.
– А нельзя ли немного повразумительней?
– Для объяснений у меня не хватает понятных вам слов.
– Я не историк, но в удачный день способна связать пару мыслей.
Он кивнул:
– Мы несем с собой провиант: рис, ячмень, вяленую рыбу. Без него мы бы погибли. Но даже самое прожорливое существо, даже умирая с голоду, не съест больше, чем может. Большего организм не примет. Растениям необходим солнечный свет, как нам – пища, но дай его слишком много, и растение погибнет.
– К чему тут Менкидок? И чудовища?
– Эта болезнь позволяет живым созданиям… принимать больше.
Гвенна попыталась уложить в голове его мысль.
– Чума, изувечившая целый материк, сводится к способности больше есть?
– Эта чума позволяет растениям, животным, людям питаться от любого источника: солнца, вибраций земли, ветра.
– Недурно было бы питаться ветром.
– Проклятие не в способности так питаться, а в невозможности остановиться. Болезнь сносит все пределы. Или, во всяком случае, немыслимо их раздвигает. Здесь ничто не знает сытости. Можно за вечер съесть половину свиной туши и остаться голодным. Эта земля пожирает самое себя.
– Ну а чудовища откуда?
– Это тело не создано для поглощения таких количеств. – Киль поднял руку, осмотрел ее и уронил на колени. – Мы с вами едим, но можем и перестать. Мы не впитываем силу ветра. Не растем от солнечного света.
– А больные…
Гвенна чувствовала, как в мозг внедряется скользкий червячок понимания.
Историк снова кивнул:
– Они голодны и едят без конца: едят солнечный свет, едят кровь, едят саму землю. Сила хлещет в их плоть и в их зародыши, изменяет их, искажает…
– Создает пауков с собаку ростом.
– Или ходячие деревья. И тысячи других существ, которых не может быть.
Гвенна сдержала дрожь. Собакопаука можно проткнуть мечом. Ходячее дерево – поджечь.
– А люди?
Киль задумчиво покивал.
– Со временем болезнь несколько искажает и человеческое тело, как тела животных. Однако основная сила вливается в разум.
– И сводит нас с ума?
– В числе прочего.
– Чего – прочего?
– Вы, возможно, слышали рассказы.
Гвенна вспомнила залитые элем ночи в таверне, сказки пиратов и контрабандистов.
– Большей частью про голоса и видения. Как обычно у чокнутых.
– В видениях и голосах, вызываемых этой болезнью, – возразил Киль, – ничего обычного нет. Они подлинные.
Гвенна захлопала глазами, думая, не ослышалась ли.
– Подлинные что?
– Подлинные явления.
– Не поняла…
– Больных иногда посещают образы, для них непереносимые, но это не значит, что видения ложны. Эти видения отражают существующее – в этом мире или в других мирах.
– В других?
– Вы же не думаете, что все сводится, – он повел рукой, – к этому?
Гвенна взглянула на него и отвернулась в темноту. За деревьями кто-то вскрикнул и замолк. Историк не походил на сумасшедшего. Она не чуяла в нем безумия. Он сидел, как сидят в саду под яблоней, рассуждая об урожае бобов на нынешний год.
– «Это», – наконец заговорила она, – в смысле не только это дерево, и эта земля, и те вон лианы, а весь этот мир?
Он кивнул.
– Да, – осторожно ответила она. – Именно так я и думаю.
– А боги? Где пребывают они?
– Не знаю, много ли вам известно о кеттрал, но я большей частью училась взрывать людей и рубить напополам, а не философствовать об обители богов.
– Пожалуй, это пробел в вашем образовании.
Она потрясла головой в надежде прояснить ее и вернуться к подобию здравого смысла.
– Что вы за историк такой, прах вас побери?
– Как все историки – пытаюсь понять мир.
– И в вашем понимании болезнь этого континента дает людям особые… силы?
Она бы сочла это смешным, если бы сама не обладала кое-какими силами. С того дня, как позволила сларну себя укусить, как спустилась в пещеры, Гвенна силилась понять, что с ней не так, что сломалось. Конечно, она получила и преимущества: скорость движений, быстрое заживление, острое зрение, но каждый дар имеет свою цену.
– «Дает», – ответил историк, словно отзываясь ее мыслям, – предполагает дар. Болезнь же внедряет в разум нечто излишнее, избыточное, как если бы страдающему от жажды влили в глотку бочку воды.
– Кое-кто из разведчиков здесь выжил, – напомнила Гвенна. – Некоторые возвращались в своем уме. А другие только… слегка повредились рассудком.
– Существуют способы устоять.
– Не есть и не пить, – вернулась к уже слышанному Гвенна. – И тогда с нами ничего не случится?
Налетел порыв горячего ветра, согнул ветки и опал. Словно весь континент затаил дыхание, ожидая.
– Отчасти так, – согласился Киль. – Некоторое время. Рано или поздно болезнь повредит все, что вы несете в себе.
– А можно что-то сделать, чтобы уравнять шансы?
– Дышать медленней.
Гвенна повернулась к нему, вылупила глаза:
– Паршивая шутка.
– Есть способы, – невозмутимо ответил Киль, – управлять дыханием, замедлять частоту сердцебиения и прочие телесные движения. Некоторые предполагали, что, если не думать, это предохраняет от любого заражения.
– Нет, я узнаю о вас всю правду еще до конца пути, – мотнула она головой.
– Чем вас так привлекает правда?
– Когда меня посылают на задание на край света с каким-то непонятным засранцем, хочется понимать, кто он такой. Особенно если он называет себя историком, а сам обращается с копьем и луком не хуже любого кеттрал. И как ни в чем не бывало предлагает не дышать.
– Дышать медленней, – поправил Киль.
– Да-да, – пробормотала она, – дышать медленней.
Гвенна снова занялась окружавшими их джунглями. Где-то на севере, может в миле от них, кто-то всхлипывал или заходился смехом. Звук возвышался и затихал, потом перерос в визг и оборвался. Гвенна рассеянно почесала колено, опустила глаза и обнаружила, что тонкий червячок успел наполовину вгрызться ей в икру. Скрипнув зубами, она выдернула поганца, рассмотрела при скудном свете луны извивающуюся ниточку и, швырнув на землю, раздавила каблуком.
– А что с неббарим? – снова заговорила она.
– Я все ждал, что вы о них спросите, – медленно кивнул Киль.
– Вы в том городе назвали их чудовищами.
– Они соответствуют определению: сильные, быстрые, злобные; совершенно не знают жалости.
– А они… – Гвенна махнула рукой в темноту. – Они заражены? Этой болезнью? Не потому ли они такими стали?
На самую малую долю мгновения ей померещилось в лице историка что-то похожее на чувство. Потом над ней шевельнулись ветви, застонали, как стонут в лихорадочном сне, – по его лицу скользнул звездный свет, и то, что ей почудилось, пропало.
– Нет, – ответил Киль. – Они невосприимчивы к заражению. Много тысяч лет как невосприимчивы.
– Тогда что сделало их чудовищами?
Историк поджал губы:
– Что сделало нас теми, кто мы есть?
Гвенна разглядывала свои руки, тонкие шрамы на сгибах пальцев.
– Собственный выбор. Учителя. Слепая удача, чтоб ей пропасть.
– Именно так, – кивнул он. – Однако некоторые чудовища уже чудовищными приходят в мир.
– Все легенды говорят, что кшештрим их перебили.
– Это так.
– Но там… – Она махнула рукой на юг, туда, где за много миль лежал пустой город с жутким статуями и грудами черепов. – Вы сказали, это работа неббарим. По мне, маловероятно.
– Маловероятно… – Он проговаривал слоги, словно изучал каждый в отдельности. – Проживите подольше, и обнаружите, что «маловероятно» никак не пересекается с «невозможно».
– У меня за пазухой два с половиной десятка лет. Они научили меня не придумывать сложных объяснений там, где подходят простые.
– Какое же простое объяснение подойдет к тому городу? – поднял брови Киль.
– Что там давным-давно высадились люди – может, переселенцы или беженцы от… как там сказал Дхар? Великого голода. Они жили, как все люди: возделывали землю, сражались, строили всякое…
– А те колодцы? – мягко напомнил Киль. – Горы черепов?
– Чтобы наваливать черепа грудами, не надо неббарим. Может, те люди завели какое уродское поклонение габбья. Или человеческие черепа – останки их величайших воинов.
– Возможно. – Некоторое время историк изучал ее лицо, потом снова отвернулся к стене джунглей. – Возможно.

46

Вступив с учебного двора в полутемное пространство под трибунами, они словно попали в огромный барабан. Над головой колотили по доскам десятки тысяч ног, пыль и сор сыпались в щели так густо, что трудно становилось дышать. Бьен скрючилась, откашливаясь, но за шумом наверху Рук не слышал ее. Грохот проникал сквозь кожу и рокотал в груди. Шедший в нескольких шагах перед ним Достойный пошатнулся, отступил в сторону, упал на колени, и его стошнило в грязь, после чего стражник грубо толкнул его обратно в колонну.
Вдоль темного прохода выстроились десятки охранников; еще больше, по словам Коземорда, оцепляли круг арены. «Когда доходит до дела, – пояснил мастер, – даже самым твердым в вере воинам случается пережить… упадок веры. Стража позаботится, чтобы вы остались тверды в стремлении к цели».
Цели Рука, само собой, не совпадали с целями тех Достойных, что пришли на Арену добровольно. Впрочем, напоминать об этом Коземорду он не собирался. При всем добродушии мастера, при всей его видимой привязанности к своим бойцам, Коземорд оставался составной частью мрачной религиозной машины – наравне со стражей, верховными жрецами, зелеными рубашками и кровожадными изуверами, заполонившими трибуны. Он не более самой Ванг Во одобрил бы попытку к бегству. Не то чтобы Рук надеялся сбежать прямо из бойцового круга: его охраняли еще строже двора, и это в те дни, когда с высоты на него не смотрели десять тысяч зрителей.
Положение их было безрадостным, и его не слишком скрашивало то обстоятельство, что тройке Рука, Бьен и Талала в ближайшие два дня драться не приходилось. Верховные жрецы, с их одержимостью числом три, растягивали поединки на три дня. Присутствовали на них все Достойные: толпе давали возможность присмотреться к ним, а самим бойцам – изучить будущих противников, но хотя бы сегодня Рук не ждал для себя более суровых испытаний, нежели сидеть в выделенном Коземорду отсеке, пока другие сражаются за жизнь на горячем песке.
И все же, когда их вывели под раскаленные бронзовые лучи солнца, сердце у него застучало сильней. Рук сдержал шаг, прикрыл глаза ладонью. В бытность жрецом ему доводилось работать на храмовых причалах, разгружать с барж полные бочки и закатывать пустые, которые предстояло наполнить заново. Иногда он находил в пустых бочонках мертвую лягушку или мышь – запрыгнув или свалившись в дощатую ловушку, зверьки медленно погибали от жары и жажды. Арена всегда напоминала ему такую бочку. Она и пустая внушала омерзение, а в этот день отнюдь не пустовала.
Целиком население Домбанга на трибунах не уместилось бы, куда там, но казалось, что весь город собрался поглазеть, как Достойные крошат друг друга. Мужчины, женщины и дети теснились на скамьях, самых маленьких держали на коленях или на плечах. Зрители принесли с собой флаги – сотни флагов: кто с тремя бронзовыми штрихами городского герба, кто с угловато выведенными именами избранных Достойных. Имена выкрикивали, когда воины вступали на Арену, – одних подбадривали, других осыпали насмешками и проклятиями. В реве толпы невозможно было выделить голоса, но масса багровых от натуги лиц с разинутыми ртами явно выражала восторженное, раскаленное докрасна нетерпение.
– Хороший день для поединка воль, – весело объявил Коземорд, склоняясь к своим и перекрывая рев толпы.
– Жарковат для клинка в брюхо, – буркнула Чудовище.
– А ты не давай себя пырять, – ответил Тупица.
– Не давай, – важно кивнул Мышонок.
Рук успел привыкнуть к таким перекличкам. Чудовище брюзжала, Тупица подзадоривал ее мелкими шпильками, бас Мышонка односложными репликами сглаживал волну. Брань и подначки кружили в почти танцевальном движении, стоило только поймать ритм и привыкнуть к мелодии. Рук с удивлением заметил, что музыка перебранок его успокаивает. Однако сегодня в голосах второй тройки прорезалось непривычное ожесточение. Ему пришли на ум клинки, которые все точат и точат о камень, стачивая на нет бронзовые лезвия.
Ничего удивительного, если вспомнить, что этим троим, возможно, первыми предстояло умереть. Рук понятия не имел, чем руководствовалась Ванг Во, составляя расписание схваток, но их бой выпал на первый день.
– Сюда, – сказал Коземорд, жестом указывая вслед расходящимся по кругу Достойным, словно на прогулку в саду приглашал.
Талал обращал на себя взгляды зрителей. И неудивительно. Его черная кожа бросалась в глаза среди моря смуглых лиц, да и прикованный к лодыжке чугунный шар привлекал внимание. Коземорд обещал, что, когда дойдет до боя, груз снимут, но пока что оковы выделяли аннурца среди остальных. Конечно, никто не узнал в нем пленного кеттрал, якобы казненного на ступенях Кораблекрушения после атаки на Пурпурные бани. Но довольно было и того, что Талал отличается от большинства домбангцев цветом кожи. Издевки и брань сыпались на него дождем.
– Тебя не назовешь всеобщим любимцем, – заметила Чудовище.
Солдат пожал плечами. У его ног разбился перезрелый плод.
Подняв глаза, Рук успел увидеть, как пара зеленых рубашек волокут с трибун визжащую женщину.
– Хоть стража за мной приглядывает, – усмехнулся Талал.
– Не за тобой, – покачал головой Коземорд. – Они охраняют святость Арены и поединков. Арена священна, как и вы все.
– Моя вера, – вставила Бьен, – не велит убивать то, что считает священным.
– Да, – покивал Коземорд. – Но, уверен, ты успела заметить, что твоя вера… во множестве частностей расходится с верой большинства домбангцев.
Он снисходительно улыбнулся и указал им на выгороженный над самым кругом отсек.
– Нам сюда.
Калитки не было, но даже малорослый мастер без труда перемахнул низкую загородку. Стена за их спинами поднималась выше голов – та самая, через которую они, казалось, много лет назад перетаскивали погребальную ладью. Сегодня они не сумели бы ее перелезть. Наверху расхаживали стражники, и, хотя смотрели они большей частью на зрительские места, никто не сумел бы проскользнуть мимо них незамеченным.
В отсеке стояла длинная скамья, но никто, кроме немедленно плюхнувшегося на место и укрывшегося под зонтом Коземорда, не думал садиться. Чудовище хрустела пальцами, сжимала и разжимала кулаки, словно давила в них маленькое, беспомощное создание. Даже Тупица, можно сказать, оживился: сбил шляпу на затылок и из-под полей поглядывал кругом.
Рук с трудом вспомнил бойцов и мастера в отсеке по левую руку. И подумал, что это плохо: надо было больше времени уделить вероятным противникам.
Разумеется, нельзя было не узнать Малого Као, расположившегося справа от них. Тот взмахнул двумя руками на приветствия толпы, запрыгнул в свой отсек, оперся ладонями на низкую перегородку и, небрежно мазнув взглядом по шестерке Коземорда, улыбнулся ему.
– Не твой год?
Коземорд из тени красного зонтика взглянул на соперника, потом осмотрел своих Достойных, поднял бровь, словно впервые их заметил, и обратился к Као:
– Мне случалось работать и с менее… обещающими воинами.
– Вроде той тройки, что разделал на котлеты Кочет? – закатился смехом Као.
– Тем… не посчастливилось, – помрачнел Коземорд.
– А как твоя пара новых придурков? – Као кивнул на Бьен с Руком.
– Рвутся в бой.
– Рвутся на отборочные после пары месяцев тренировок? – Као с широкой ухмылкой оглядел бойцов Коземорда. – Для людей с таким рвением есть свое название: тупицы.
– Не люблю, когда попусту поминают мое имя, – негромко заметил Тупица.
Он опять надвинул шляпу на лоб, так что видел из-под полей разве что собственные ступни. Повозившись со стеблем тростника, он расщепил его вдоль и принялся чистить зубы щепкой.
– Я и забыл, какие красочные имена у твоей тройки, – снова рассмеялся Малый Као. – Как их там? Тупица, Толстяк и Стерва?
– Толстяк? – с горечью повторил Мышонок.
– Ну если я – Стерва… – проворчала Чудовище.
– Да называйся, как тебе нравится, крошка, – подмигнул ей Као и отвернулся.
Трибуны уже чуть не ломились от наплыва зрителей, а народ все прибывал. Люди висели на стене, сидели на бортах накренившихся судов, взбирались на остатки мачт и рей. В отсеках вокруг арены бойцы исполняли привычные обряды: потягивались, повторяли приемы, бахвалились, погружались в размышления. Сколько людей, столько и разных способов встретить смерть.
Тень от восточных трибун совсем съежилась, покинув песчаный круг к тому времени, как на палубе самого высокого судна появилась и заняла свое место Ванг Во.
Зрители разразились ревом. Топот оглушал. Вопли ощущались как вода, со всех сторон сжимающая ныряльщика.
Но стоило верховной жрице поднять руку, установилась тишина, в которой Рук услышал, как хлопают флаги на ветру, скрипят доски и где-то невдалеке от Арены кричит, падая на добычу, болотный коршун.
– Люди Домбанга, – сказала Во, и легкий ветер разнес ее голос по рядам. – Вы меня знаете и знаете, что я не мастер говорить.
Это была не совсем ложь. Ванг Во вознеслась на вершину не только через свои подвиги военных времен, но и впечатляя народ призывами, однако и в самом деле она никогда не старалась приукрасить свои речи. Казалось даже, что простота ее слов после многих поколений пафосных аннурских чиновников была особенно мила народу.
– Я, пока не стала жрицей, охотилась на крокодилов, так что знаю, каково сражаться, убивать, стоять на краю смерти. В этом есть чистота, какой не найдешь в жизни. Пивовары разбавляют пиво водой. Лавочники обманывают покупателей. Работники лгут, рабы отлынивают. Таков наш мир. Но здесь не солжешь, не отсидишься в теньке. Этому учат нас наши боги. Они учат, что наше величие требует встречи лицом к лицу с гибелью. За много веков мы забыли этот урок. Нам и сейчас что ни день грозит опасность его забыть. Мужчины и женщины, собравшиеся там, внизу, – Ванг Во указала рукой на Достойных, – взяли на себя труд напоминать его нам. Нет слов, чтобы измерить то, что они совершат здесь сегодня, и потому я скажу – им и вам – одно: спасибо. Сражайтесь упорно, умирайте достойно.
Она подняла три пальца в старинном домбангском приветствии.
Едва жрица отступила от борта, в дальнем конце арены открылась дверь. В круг рысцой выбежали шестеро, вытащили на песок длинный дощатый стол. За ними еще шестеро вынесли традиционное оружие Достойных. Последним вышел глашатай: человек-бык, готовый прореветь порядок боев и имена поединщиков.
Выждав, пока работники разложат оружие на столах и уйдут из круга, он вскинул руку.
– Первая схватка отборочных боев! – Переждав приветствия и вопли, глашатай продолжал: – Бойцы Малого Као наступают от западного края арены: Данх Фау, Санг Там и Чинх Три Тро, известный так же как Синий Чинх.
Рук покосился на соседей. Синего Чинха он помнил по двору, а кто есть кто из остальных, перепрыгнувших загородку, не взялся бы сказать. Да и особой разницы не было: все трое мужчины, рослые и мускулистые, лишь немногим легче, стройней и моложе самого Као. На их лицах застыло презрение людей, которым поручена работа ниже их достоинства. Малый Као, по слухам, поощрял такое отношение к боям.
Мастер вслед за своими бойцами выскочил из отсека.
– Я уже говорил… – Грубовато хлопая их по плечам, Као повысил голос, чтобы слышали на трибунах, – и опять скажу. Для вас сегодняшние схватки – оскорбление. Вы порвете всякого, кого бы Во против вас ни выставила. Вы их на рагу покрошите.
Его Достойные согласно заворчали.
– Займите свои места! – выкрикнул глашатай.
Все четверо выступили в круг. Бойцы направились к столу, а Малый Као отошел на западный конец, где по короткой лесенке взобрался на дощатый помост над песком. Для мастера противников такой же помост имелся на противоположном краю арены. Предполагалось, что наставники смогут оттуда поддерживать своих воинов советами, хотя Рук не верил, что они сумеют перекричать толпу. Зато с помостов открывался отличный вид на победу или смерть.
– С восточного конца арены, – вещал глашатай, – наступают подготовленные Лао Наном Достойные, известные как Чудовище, Мышонок и Тупица!
Чудовище передернулась.
– Наступают, – покачал головой Мышонок.
Тупица, повернувшись к мастеру, шевельнул бровью:
– Лао Нан? Забыл, что у вас настоящее имя есть.
– Коземорд и есть настоящее, – ответил мастер. – А этим меня только родители называли.
– Вот дерьмище! – выбранилась Чудовище.
Ожесточенная досада привычного ругательства заставила Рука обернуться к женщине.
– Дерьмище? – уточнил Мышонок.
– Меня опять тянет поссать, – буркнула женщина.
Коземорд указал ей на глиняный горшок в глубине отсека.
– Обычное дело, – сказал он. – Облегчись, время еще есть. Лучше будешь сражаться.
– На глазах у этих долбоклювов? – рявкнула она, кивая на зевак за стеной.
– Они будут смотреть, как ты убиваешь, – напомнил мастер. – А может, и как ты умираешь. Чего уж тут стесняться такого пустяка?
Тем не менее он вручил ей свой красный зонт, которым она неловко прикрылась, присев над горшком.
И только когда женщина выпрямилась, отдала зонт и оправила нок, он снова заговорил.
– По-видимому, нам пора.
– Советы будут? – поинтересовалась Чудовище уже из-за ограждения.
Коземорд захлопал глазами, словно впервые услышал этот вопрос, и возвел глаза к небу.
– Двигайтесь, – наконец ответил он.
– Двигайтесь? – спросил Мышонок.
– Куда двигаться? – осведомилась Чудовище.
Тупица отбросил на скамью свою шляпу и прищурился на круг.
– Полагаю, против этих троих любое движение хорошо.
– У Синего Чинха повреждено колено, – сказал Рук. – Потянул несколько недель назад на тренировке.
– Это полезно учесть, – отозвался Тупица. – Спасибо.
– Всяко полезнее его «двигайтесь»! – Чудовище с ненавистью зыркнула на Коземорда.
Десять тысяч домбангцев следили за шагающими по песку бойцами, но Рук отвернулся в другую сторону, к горшку. В голове постукивала мысль – словно проклевывающийся птенец в яйце. Чудовище увидела в мочеиспускании на глазах у всего света лишь унижение. Но здесь крылось и кое-что еще.
Отсек Коземорда, как и вся Арена, был сделан из широких, с плечо Рука, досок. Набитых, судя по расположению шляпок гвоздей, на раму каркаса. Пока толпа орала, пока Коземорд поднимался на помост, пока Чудовище с Тупицей и Мышонком подходили к столу посреди круга, Рук отошел и прислонился к задней стене. Если кто смотрел на него с трибун, решил бы, что он просто прячется от солнца в узкую полоску тени. Впрочем, никто на него не смотрел. Главное действо разворачивалось в кругу, в добрых двадцати шагах от него.
Прислонившись к стене, он качнул ногой. Стука удара за гвалтом не услышал, но ощутил дрожь досок. Надежда резанула его так остро, что он не сразу ощутил боль. Выход! Опасный, может статься, безумный, но что безумнее – попытаться бежать или день за днем ждать своей очереди выйти на Арену?
Он еще трижды попробовал доски, отыскивая самое слабое место, а потом подошел к стоявшим в стороне Талалу и Бьен.
Достойные в кругу выбирали себе оружие. Чудовищу досталось копье, что было недурно. Мышонок получил кинжал и щит, а вот Тупице остался только крюк на веревке. Стало быть, люди Као взяли серпы, сеть и клещи плотогонов.
– Тупица с крюком обращаться не умеет, – сказала Бьен.
Она так вцепилась в ограду, словно готова была оторвать верхнюю доску.
– Но и тот рослый парень не умеет работать с сетью, – кивнул Талал.
– Откуда ты знаешь? – обернулась к нему Бьен.
– Вижу, как держит. – Талал нахмурился. – Я бы сказал, по вооружению они на равных.
– Есть выход, – сказал им Рук.
Бьен развернулась к нему. У нее на лбу было написано: «ничего не понимаю». Талал только поднял брови.
– Оторвем доски задней стены, – сказал Рук, – протиснемся в дыру. Стража почти вся на арене, следит, чтобы Достойные не взбрыкнули, и сдерживает толпу. Попадем под трибуны, найдем оттуда выход к лодкам. Или вплавь выберемся.
– А как насчет охраны? – угрюмо вопросила Бьен. – Той, что здесь следит, как ты выразился, чтобы «Достойные не взбрыкнули»?
– Они смотрят за гребнем стены, – мотнул Рук головой, – а что кто-то пройдет насквозь, не ждут.
– Откуда тебе знать, чего они ждут? – возразила Бьен.
– Чудовище, когда мочилась, прикрывалась зонтом Коземорда. – Он махнул рукой на прислоненный к стене полузакрытый зонт. – Вон тем.
– Любопытно, – поджал губы Талал.
– Ты меньше нас всех. – Рук смотрел на Бьен. – Тебя за зонтом никто не разглядит, даже если посмотрят, а смотреть не станут.
Он указал на Чудовище с Мышонком и Тупицей, возвратившихся на восточный край песчаного круга, шагах в пятнадцати от них.
– С них никто глаз не сведет.
Бьен метнула взгляд на заднюю стену.
– А как я за нее попаду? С той стороны могла бы выбить гвозди, только мы не с той стороны. А инструмента у нас нет.
– У меня есть. – Талал с улыбкой приподнял тяжелый шар, который держал на сгибе локтя.
– Думаешь, проломит? – Она с сомнением оглядела шар. – Невероятная глупость.
– Не проломит. Но трещину проделает.
– Рискованно, – заметил Рук, глотая досаду. – Если не сумеем выбраться, а Коземорд потом обнаружит в стене здоровенную дыру…
– Доски трескаются иначе, – покачала головой Бьен.
Она оторвала от бокового ограждения длинную планку, подержала в руках и переломила пальцами. А потом, прищурившись, составила расщепленные концы так, что разлом стал незаметен.
– Пойдет, – медленно кивнул Рук.
– Ты кеттрал, – обратилась Бьен к Талалу. – Скажи, это глупость? Безумие?
– Моя работа большей частью состояла из глупостей и безумия, – пожал тот плечами.
– Была не была, – кивнула Бьен. – Давайте.
Стол тем временем убрали из круга, и две тройки Достойных стали осторожно сходиться. Рук заметил, что Чудовище с Мышонком приотстали, а Тупица выступил вперед. Отдалившись от своих, он принялся раскручивать крюк над головой – бронзовые лапы вычерчивали в воздухе блестящие круги. Для замаха ему пришлось оторваться от поддержки, зато и тройка Као поневоле отступила назад. Пару раз Синий Чинх попробовал достать веревку мечом, но Тупица каждый раз отдергивал крюк.
Топот сотрясал Арену.
Талал попятился к задней стене, прикинул длину цепи и, раскачав на ней груз, пропустил его мимо себя, в стену. Рук, стоя в двух шагах от него, не услышал удара. Он нашел глазами стражников: они, как все, засмотрелись на бойцов. Талал небрежно, как рыбак подхватывает сеть, подтянул цепь, взвесил шар на руке и уронил перед собой так, что груз, откачнувшись, снова грохнул о доски.
Бьен, корчась от беспокойства, припала к уху Рука.
– Слишком заметно.
Тот готов был согласиться. Кеттрал и не думал таиться. Да, он стоял в тени, отчасти скрывавшей соприкосновение шара со стеной. Но стоило кому-то глянуть в их сторону, непременно заметил бы, как аннурец примеривается, раскачивает цепь, бросает. Удивительно, как еще никто не поднял тревоги.
Рук заставил себя отвернуться от Талала к арене. Другие Достойные, облепив ограду, выкрикивали кто насмешки, кто советы, а кое-кто следил за боем в угрюмом молчании. Но не меньше десятка, похоже, не интересовались разворачивающимся в кругу смертоубийством. Один блевал, согнувшись над горшком в своем отсеке. Достойные Не того Дао парой отсеков дальше горячо спорили, тыча пальцами друг другу в лицо. На их фоне забавы Талала с шаром выглядели не столь уж подозрительно. Перед боем кто расхаживает взад-вперед, кто молится. Почему бы одному из пленников не тревожить свои оковы?
И само собой, посреди круга убивали.
Тупица со своим крюком сумел вклиниться между Синим Чинхом и двумя другими. Но к тому времени стало ясно, что ничего другого, как крутить веревку над головой, боец не умеет. Пока что и того хватало, чтобы сдерживать наступление противника, но люди Као уже прощупывали оборону, ныряли под крюком, пытались перехватить его в воздухе.
– Пошла трещина, – сообщил Талал.
Рук даже не слышал, как тот подошел, но, подняв взгляд, увидел кеттрал у себя за плечом. Талал смотрел на арену, словно, кроме боя, ничто на свете его не волновало.
– Возьми зонт, – буркнула Бьен.
Рук кивнул, поднял и раскрыл стоявший у стены зонт, отошел с ним в глубину отсека. Бьен притворилась, что задирает свой нок, и только потом укрылась за красным матерчатым кругом. Вроде бы никакое укрытие: слой провощенного полотна и деревянные распорки не толще мизинца, но наклоненный зонт целиком скрыл женщину. Рук чувствовал, как она толкнулась по ту сторону, а потом зонт дернулся. Он рискнул заглянуть.
Бьен, лежа на спине, била в доски пятками. Каждый удар прогибал ограждение внутрь. Руку послышался визг выходящих из дерева гвоздей, но, может быть, это вопили на трибунах. Талал стоял в стороне, небрежно опираясь на ограду. Бьен снова вбила пятки в дерево, и на этот раз доска переломилась, обе половины ушли в тень.
В ее брошенном на Рука взгляде торжество смешалось с ужасом. Обратного хода уже не было. Рук на миг задумался, что будет с ними, если увидит стража или вернувшийся раньше времени Коземорд; если кто-то из Достойных в отсеке Малого Као вздумает заглянуть за зонт. Но те все сгрудились у перил, выкрикивая бесполезные советы стоящим на горячем песке товарищам.
К тому времени, как он вернулся глазами к Бьен, та целиком протолкнула в дыру нижнюю половину доски.
– Погляжу, что там, – сказала она. – Ждите здесь.
В груди у Рука вскипал безумный смех. Он загнал внутрь всплывающие пузыри. Вроде бы надо что-то сказать, но говорить было нечего. Либо они отыщут путь на волю, либо нет. Он кивнул. Она кивнула. Когда Бьен, извиваясь, полезла в дыру, Рук снова повернулся к дерущимся.
Достойным Коземорда пришлось туго. Один из людей Малого Као все же исхитрился выдернуть крюк, оставив Тупицу безоружным. Тот, отступив за спины Чудовища и Мышонка, дал противнику время перестроиться. Синий Чинх ухмылялся, и двое других выглядели довольными. Оно и понятно: теперь их трое на двое. Копье Чудовища и кинжал со щитом у Мышонка против серпов, клещей и сети.
Мышонок предал Тупице свой кинжал – теперь у малорослого бойца было оружие, зато Мышонок остался с одним щитом.
Талал кивнул, будто подтверждал, что так и надо.
Рук наклонился к его уху:
– Она пролезла. Посмотрит, что по ту сторону.
Солдат снова кивнул.
– Кому-то из нас надо идти за ней, – сказал Рук. – Если там стража, поможем.
– Если там стража, – возразил Талал, не отрывая взгляда от схватки, – мы покойники. И все равно нам нельзя всем исчезать, пока не уверены, что есть выход.
Он говорил дело. Зонт правдоподобно объяснял отсутствие одного: мочится в горшок – но двоим за ним было не уместиться. Бой – не бой, а на трибунах десять тысяч человек. Рано или поздно хоть один кинет взгляд в отсек Коземорда и заметит, что в нем что-то мало осталось Достойных. Пока неизвестно, есть ли проход за стеной, для них главное – выдержка. Рук это понимал, но понимание не избавляло от жгучего, как яд в крови, нетерпения. Казалось, каждый вздох затягивается на целую вечность, каждый удар сердца звенит гонгом.
Он принудил себя к неподвижности, отвел глаза от обходившей гребень стражи, от прислоненного к стене зонта, стал смотреть на смертный бой Достойных на арене.
Люди Малого Као пытались подойти вплотную, воины Коземорда не давали. Чудовище отбивала подступившего ближе копьем, а Тупица с Мышонком тем временем отходили. Потом женщина делала шаг назад, соединяясь со своими. Схватка получалась не слишком захватывающей – толпа злобно ревела – и не столь жаркой, чтобы вымотать тройку Као. Чудовище явно вышла из себя. Рук видел, как она орет, хотя слов не разбирал.
– Терпение, – бормотал Талал. – Терпение, Чудовище!
– Ей-то зачем терпеть? – покачал головой Рук.
– Дожидаться ошибки.
– Едва ли кто из них споткнется о собственную ногу.
– Зато могут второпях допустить промах. Ты слышал Као. Они считают, что этот бой ниже их достоинства. Им стыдно его затягивать.
То, что позорило бойцов Као, им троим давало надежду. Им ведь мало было скрыться за стеной до конца схватки – нужно было до того уйти. В шуме безумствующей Арены Коземорд, даже заметив побег, не сумеет сразу предупредить охрану, но уж когда поднимет тревогу, все развернется быстро и безрадостно для них. Что ни говори, Арена стоит посреди Старой гавани. Вокруг нее на сотни шагов тянутся илистые отмели. Можно укрыться за одной из мусорных куч, но их непременно обыщут. Подобие безопасности ожидало их только за пределами бухты. Лучше всего было бы украсть лодку, ведь чугунная гиря все еще висела на ноге у Талала, но, чтобы добыть лодку, нужно время. Пора бы уж Бьен возвращаться. Рук украдкой заглянул за зонт, все так же стоявший под углом к стене.
В его воображении, точно молнии в грозу, мелькали картины. Бьен по ту сторону стены схватила стража. Бьен застряла в каком-нибудь узком месте. Бьен в темноте сбилась с пути, потерялась, заблудилась… Под трибунами скрывался целый лабиринт: пещеры, сплетение проходов, запертые чуланы. Никак не угадаешь, что там происходит, но проклятые догадки так и лезли в голову.
– Вот оно! – подал голос Талал.
Рук снова повернулся к арене. Как будто ничего там не изменилось. Люди Као все наступали, тесня вторую тройку.
– Упустили, – покачал головой кеттрал.
– Что упустили?
Талал прищурился, медленно втянул в себя воздух, указал подбородком:
– Вот.
Рук почти сразу понял его. Синий Чинх в нетерпении на шаг-другой оторвался от своих. Боец за ним держал сеть. Он явно был непривычен к такому оружию, концы волочились по песку. Третий Достойный Као, с клещами, отставал еще на шаг и напряженно морщил лоб.
– Сеть где не надо, – сказал Рук.
– Мешает своим, – кивнул Талал. – Если Мышонок сейчас кинется на Чинха, тот, что с клещами, не сумеет обойти. Всего несколько мгновений, но если Мышонок…
Он еще не закончил, когда это случилось.
Мышонок, все время с начала схватки медленно отступавший, теперь ринулся вперед. Синий Чинх отмахнулся серпом, но внезапный рывок застал его врасплох, и кривое лезвие впустую скользнуло по щиту. Боец с клещами бросился на помощь Чинху, споткнулся о сеть, замешкался. Все заняло меньше удара сердца, но Чудовище уже двигалась: зашла сбоку, взмахнула копьем и всадила его в ребра Синему Чинху, связанному тяжеловесным напором Мышонка.
Крика Чинха Рук не услышал, но вместо раненого взревела от боли толпа, словно вопил весь Домбанг. Потом хлынула кровь, забрызгала бронзовую оковку щита в руках Мышонка.
Чудовище провернула копье, Мышонок поднажал, и Синий Чинх рухнул наземь.
Но Рук к тому времени смотрел только на Тупицу.
– Метни, – выкрикнул он, невольно вовлекаясь в творящееся насилие.
Когда кинжал – твое единственное оружие, бросать его не слишком умно. Но если в пыли валяются серпы – только подбери, – почему бы и не метнуть.
Тупица занес руку и метнул кинжал.
Бронзовый клинок, как вспорхнувшая с гнезда птица дельты, мелькнул в воздухе, завис на миг и вошел в шею бойца с сетью.
Пока тот падал, Тупица выбежал вперед и подхватил с песка серпы.
Синий Чинх корчился в предсмертных судорогах.
Теперь счет был: трое на одного.
– Времени у нас немного, – заметил Талал (он говорил спокойно и смотрел только в круг, но Рук заметил, как вздулись жилы на его шее). – Надо сейчас же уходить.
– Мы же не знаем, что по ту сторону, – покачал головой Рук.
– Зато знаем, что по эту, и знаем, что нам тут делать нечего.
– Если там нет выхода, нам конец.
Рук выговорил это через силу, но сказать было необходимо. То самое, что сказал Талал, когда Бьен скрылась за стеной. Рук представил себе: вот они все зажаты в тупике складов, Коземорд зовет стражу. Охрана припрет их к стене и, не торопясь, перережет. А скорее, вытащит на песок, чтобы медленно запытать перед толпой зрителей.
– Это не последний шанс. Нам до боя еще два дня.
– Уходим, – сказал Талал, отступая к зонту. – Если иначе не выйдет, уходим с боем.
– Чем будем биться? – одернул его Рук.
Ответить кеттрал не успел, потому что зонт качнулся.
Заглянув за него, Рук увидел скорчившуюся Бьен: лицо перемазано, волосы облепили лоб, глаза пустые.
– Заперто, – сказала она. – Здесь не пройти.
Солдат не возразил, не стал задавать лишних вопросов.
– Доску на место! – сказал он.
В кругу Чудовище с перекошенным лицом добивала последнего из тройки Као, снова и снова тыкала в него копьем и жутко завывала при каждом тычке.
– Они сейчас двинутся обратно, – предупредил Рук, – и тогда все будут смотреть сюда.
– Знаю! – рыкнула Бьен.
Половинки проломленной доски еще держались на каркасе. Погнувшиеся гвозди послужили подобием дверных петель: первая доска повернулась вверх, вторая отошла книзу. Бьен пошарила в темноте, сумела развернуть обломок и, потянув на себя, едва не вывернула его наружу. Отодвинувшись немного, она снова запустила руку и потянула верхнюю доску.
Посреди круга Чудовище, Мышонок и Тупица, потрясая окровавленным оружием, принимали восторги толпы. И Коземорд сиял на своем помосте. Из двери в северной стене показался глашатай, направился к ним.
– Застряла! – прошипела Бьен.
Силясь поставить на место доску, она задела ногой ручку зонта. Одно мгновение только узкая полоска тени укрывала ее от глаз десяти тысяч кровожадных зрителей. В висках Рука застучала кровь. Он поставил зонт на место.
– Времени мало, – сказал Талал.
Глашатай объявлял победителей – не то чтобы кто-то мог перепутать. Трое Достойных потрясали оружием под жарким солнцем, а трое валялись зарезанными на песке. Коземорд, дождавшись объявления своего имени, поднял руку и стал спускаться с мастерского помоста. Чудовище рысцой обегала арену – круг победы. Мышонок с Тупицей направились прямиком к своему отсеку.
– Есть, – сказала Бьен.
И отбросила зонт, снова явившись на свет. Рук заглянул за ее плечо: сделано было не лучшим образом. Обломки сходились не совсем ровно. Шляпки гвоздей на палец торчали из древесины. Сама трещина была почти незаметна, но вокруг нее выбило несколько щепок. Стоило взглянуть, разлом так и бросался в глаза. Поэтому Рук запретил себе туда смотреть. Арена, при всей ее святости, вся представляла собой сколоченный из подгнивших бортов сарай. К тому же на песке валялись трупы и ожидались новые схватки. На трибунах не до пары вылезающих из доски гвоздей. Теперь, когда Бьен вернулась, опасность представлял только Коземорд.
Впрочем, мастер был занят тройкой победителей, как раз добравшихся до отсека.
– Примерное выступление, – заговорил он сквозь гомон толпы, хлопнув Тупицу по спине. – Восхитительная выдержка. Прекрасный расчет.
– Примерное? – Мышонок оглянулся на рабов, уволакивавших тела с арены; за ними на песке оставались красные полосы.
– Охренеть какое примерное, – прохрипела Чудовище. – Что бы это ни значило! Где наш долбаный квей?
Ее взгляд упал на лицо Бьен. Женщина нахмурилась.
– Где это ты так перемазалась?
– В обморок упала, – объяснила Бьен, кивнув на землю. – Грохнулась, а потом весь бой блевала в горшок.
– Ну… – Чудовище обхватила ее за плечи. – Это до хрена как жаль, потому что на меня, скажу я тебе, стоило подивиться.
К боковой перегородке подошел Малый Као. Гибель тройки, как видно, не особо его расстроила.
– Недурная схватка, – сказал он и протянул Коземорду руку.
Коземорд ее принял.
– Твои погибли отважно, – сказал он. – Лучшего конца никому из нас не пожелаешь.
– Конца? – Малый Као, вздернув бровь, скользнул взглядом по Руку с Бьен и остальным Достойным Коземорда, сплюнул в пыль и покачал головой. – Ты не хуже меня знаешь, что до конца еще далеко.
– Да, – согласился Коземорд, – но…
Что бы он ни собирался сказать, договорить ему не пришлось, потому что толпа опять взревела. Рук, оборачиваясь, ожидал увидеть Ванг Во на высокой палубе ее корабля. А увидел возникшего в кругу одинокого человека: бледнокожего, светловолосого, с лепными мускулами, почти неправдоподобно прекрасного – и совершено нагого, не считая ошейника.
«Нет, – сообразил он, когда пальцы Бьен впились ему в плечо, – это не ошейник – аксоч».
– Вот это красавчик! – каркнула Чудовище и ткнула Коземорда локтем в бок. – Надеюсь, это моя премия за хороший бой?
– Я… незнаком с этим господином, – насупился мастер.
– Откуда он взялся? – спросил Тупица.
– Он мой, – зарычала Чудовище. – Хочешь себе такого же голенького, сам ищи.
– Из толпы, – пояснил Талал. – Сбросил с себя одежду и спрыгнул в круг.
Нагота, как видно, не смущала неизвестного. Впрочем, глядя на него, думалось, что он в жизни не знал смущения. Мужчина с надменным видом пробежал по песку, посреди арены задержался и медленно повернулся кругом, не столько показывая себя, сколько меряя глазами окружение и дожидаясь, когда на арену клочьями ваты опустится тишина. Дождавшись, он повернулся, вздернул подбородок, уставив взгляд на галерею самого большого судна – на шелковый навес верховных жрецов и городской знати. Глаза у него блестели шляпками вбитых в голову гвоздей. Улыбка – рыболовным крючком.
– Я принес вам новую весть от моего повелителя, – заговорил он.
Странный переливчатый выговор, не похожий ни на какое известное наречие. Как и у вестника на мосту.
– Вы не послушали моих сестер и братьев. Вы насмехались над ними, вы низвергали их. Напрасно. Они приходили предостеречь вас, как и я. От сего дня новых предостережений не будет.
Рук ждал, что толпа воем заткнет ему рот, забросает объедками. Однако было что-то в голосе или, может быть, в осанке этого человека, что принудило горожан к молчанию. Десяток ударов сердца длилась тишина, затем вестник продолжил:
– Ваш народ изломан, но мой Владыка вернет вам цельность. Вы низки, но он возвысит вас. Вы слабы, но он даст вам силу. Вы неприглядны, но он омоет вас красотой. Вам нужно лишь одно. – Он, замолкнув, снова медленно повернулся вокруг себя, затем нацелил палец прямо в верховных жрецов. – Покоритесь! Он уже близится, облечен славой и мощью. Он уже здесь. Я, как до меня мои браться и сестры, послан вас подготовить. Когда он вступит в город, вы преклоните колени, вы падете ниц, вы узнаете истину жизни, смерти и возрождения, и вы послужите ему.
Далеко наверху вскочил с места один из верховных жрецов – Хо Анх. Шагнув к борту, он гневно навис над говорящим.
– Кто ты?
– Я никто.
– Кто твой господин?
– Он – Первый.
– Империя снова лезет в наши дела? Какой-нибудь аннурский военачальник?
Вестник ответил со смехом:
– Аннур склонится, как склонится Домбанг. Такова моя весть.
– А вот наша весть, – объявил Хо Анх. – Домбанг – город свободных людей. Мы под защитой дельты, нашей силы и наших богов.
Вестник улыбнулся шире прежнего:
– Ваши боги будут пресмыкаться червями. Он уже ведет на них охоту. Он уже…
Оперение стрелы цветком раскрылось на его груди.
Мужчина вскинул руки. Его лицо выражало удивление, но не страх. И боли не было, когда он поднял глаза и нашел взглядом стоявшую над ним с луком в руке Ванг Во.
– Уберите этого болвана с моей арены, – велела она.
И, словно ее слова спустили стражу с цепи, в круг хлынули зеленые рубашки с мечами и копьями.
Вестник не сопротивлялся схватившим его, не пытался защититься, когда его повалили наземь и принялись топтать ногами. Рук в просвете между телами мельком увидел его лицо. Нос сломан, кровь ручьями, один глаз почти закрылся, но он не кричал, не корчился от боли. Кажется, он смеялся.

47

– Должен сказать, – заявил Чо Лу, вглядываясь в сумерки, – не нравится мне здесь.
С утекающим с неба последним светом они взобрались на невысокий пригорок – скорее, бугорок – в надежде устроить лагерь выше болотистых низин, по которым тащились уже не первый час. Здесь земля оказалась чуть плотнее и суше, зато от деревьев у Гвенны по спине ползали мурашки.
Вместо листвы у них были волосы – волосы в ее руку длиной, человеческие волосы, если глаза ее не обманывали.
Она срезала с подвернувшейся ветки пучок черных прямых волос, блестящих даже в полумраке, – такие отращивали куртизанки в Домбанге. Не на всех деревьях были такие же. В шаге от нее курчавились на ветке каштановые кудри, а чуть дальше кривое дерево с расщепленным, плакавшим соком стволом обзавелось тонкими, как паутинка, золотыми локонами. Бусинки дождя, скатываясь по льняным прядям, отстукивали неровную дробь по сырой земле.
– Деревья как деревья, – сказала Гвенна, отбросив срубленные волоски; коснувшись земли, они свернулись, словно опаленные огнем. – Или тебе больше нравится ночевать по колено в воде?
– Я не говорю, что там лучше. – Легионер хмуро взглянул вниз.
– Мы идем по отравленному континенту. Я бы не рассчитывала, что он мне понравится.
Возбуждение, охватившее всех при первом прикосновении болезни, схлынуло. Временами Гвенна еще ощущала невесть откуда взявшуюся силу и даже восторг, но они переплавились в болезненно острую восприимчивость, от которой кололо иголочками кожу и лезли из орбит глаза. Она сама себе казалась подвыпившей или слегка перебравшей жевательного корня яги. Похожим образом Гвенна чувствовала себя в первые мгновения боя, когда ее пробирало то жаром, то холодом, только сейчас не было битвы, а был лишь перебиравший волосы деревьев горячий, влажный ветер.
Они разбили лагерь, обнесли его низким плотным частоколом, поели вяленой рыбы и водорослей, запили тепловатой водой – почти без слов. Все предлагали себя на первую вахту – видно, как и она, не чаяли уснуть. Сторожить выпало Бхума Дхару. Гвенна уже направлялась к палатке, когда Крыса дернула ее за рукав.
– Драться!
– Хочешь учиться?
Крыса кивнула.
– Нет. Мы вымотались за день, а дальше будет труднее. Тебе надо беречь силы.
– Нет беречь. – Глаза у нее в темноте казались огромными. – Учить.
Гвенна хотела возразить, но передумала. Ясно, что девочка, как и остальные, испытывает противоестественное возбуждение. Занимаясь, они обе пригасят его усталостью. А если и нет, Крыса будет чуть лучше защищена, когда ее в следующий раз вздумает растерзать какое-нибудь чудовище.
– Хорошо, – кивнула Гвенна. – Поговорим о сухожилиях.
– Сухо… Жилье? – заморгала Крыса.
Гвенна повертела кистью, показала ей протянувшиеся под кожей жилы связок.
– Сухожилия, – повторила она, положив на них пальцы Крысы. – Они связывают мышцы с костями.
Гвенна согнула руку, показывая, что такое мышца.
– Кости, – закивала Крыса. – Как череп. Как ребра. Как…
Она постучала себя по тощей грудке, вспоминая слово.
– Грудина.
Уроки языка Гвенны Шарп: брань, оружие и анатомия человека.
– Верно, – подтвердила Гвенна. – А чем важны сухожилия в драке?
– Резать их, – без заминки ответила Крыса, оскалившись, будто собиралась вцепиться зубами.
– Правильно. Перережь их или порви, и тело не будет работать. Если пересечь вот эти… – она провела себе ногтем по запястью, – я не смогу сжать кулак. А если эти… – Она нагнулась, задрала штанину, показала толстые сухожилия под коленом. – Не смогу ходить. У животных тоже есть сухожилия. И у габбья, даже самых перекрученных.
– Атакуй сухожилия, – заключила Крыса.
– Не всегда. Не всегда это лучшее решение, но не стоит забывать, что бить можно не только в лицо и в грудь.
Крыса вытянула из поясного чехла свой нож.
– Атакуй сухожилия Гвенны Шарп?
Гвенна усмехнулась, царапнув зубами губу.
– Прошу. Попробуй.
Несколько часов они бились под мокрыми локонами деревьев: Крыса отрабатывала обманные ходы, нападала, рубила, резала, уклонялась, перекатывалась по земле, вскакивала и нападала снова с отливающими звездным светом глазами. Гвенна отбивалась срубленной с дерева короткой веткой, наказывала ученицу за каждую промашку ударом по плечам или по коленям. Крыса шипела, но редко повторяла ошибку. Девчонка двигалась быстро – не уступала ни одному кадету с Островов, была сильна для своего роста и совершенно неутомима. Хотелось бы списать это на менкидокскую отраву, не будь Крыса такой с первой ночи, когда их сковали вместе. До кеттрал недотягивала, но девятилетняя сирота просто не имела права быть такой прыткой.
Дождавшись передышки, Гвенна бросила на девочку изучающий взгляд.
– Расскажи мне про рашкта-бхура, – попросила она.
Крыса окаменела.
Килевание, буря, крушение, мятеж не давали им продолжить начатый в карцере разговор. Теперь нашлось время.
– Это такие воины? – настаивала Гвенна. – Тебя учили на такую? Поэтому при тебе Ютака? Поэтому ты уже неплохо умеешь драться?
Крыса вместо ответа кинулась на нее, выпадом в лицо заставила отшатнуться, попыталась подсечь колено, а когда Гвенна отдернула ногу, подкатилась в освободившееся пространство и замахнулась ножом, норовя оставить наставницу одноногой. Та парировала удар палкой, выбила нож, упала, всем телом прижав девочку к земле. Крыса отбивалась, нащупывала подходящий рычаг. За долгие дни в карцере она сильно усовершенствовалась в захватах, но против взрослой женщины еще не вытягивала. И все равно не сдавалась: извивалась, вывертывалась, и только убедившись – очень не скоро, – что вырваться не сумеет, уронила голову на влажную землю.
– На хрен.
Гвенна чуть отстранилась, осторожно заглянула девочке в глаза.
– Почему ты не хочешь мне рассказать?
– Зачем? – вопросом ответила Крыса.
– Затем, что я прошу.
– Аксочлин нет, – замотала головой девочка. – Всех нет.
– Но куда они делись?
Крыса отвернулась. Гвенна решила уже, что она так и будет молчать. Но девочка заговорила жалобным тихим голосом:
– Плен. Аксочлин были пленники.
– Ты вроде бы говорила: воины.
Гвенна покачала головой: учить пленников бою, снабжать их ручными чудовищами – какой в этом смысл?
– Пленники-воины. Счастливые пленники все равно пленники.
– Поэтому они носили… как ты назвала? Ошейники?
– Аксоч. – Слово хлюпнуло у нее в горле, словно вышло с комком мокроты.
– А ты к ним не хотела?
Теперь Крыса смотрела на нее.
– Нет.
– Почему нет?
– Нет ошейник. Нет кормить Крыса… – Она отчаянно искала слова. – Крыса дикая.
– Что правда, то правда, – невольно усмехнулась Гвенна.
Она откатилась, вернула девочке нож. Крыса вытерла клинок о штаны и вложила в чехол. Под горячим ночным ветром свивались волосы деревьев. Неподалеку от них метался во сне Паттик, словно рвался из невидимых оков.
– Чьи пленники? – после долгого молчания спросила Гвенна.
Крыса повернулась к ней, непонимающе свела брови.
– Ты сказала, аксочлин и те, кто там еще, были пленниками. Кто взял их в плен?
Недоумение девочки обернулось яростью.
– Драные неббарим!

* * *

На третий день пути они вырвались из леса на широкий простор, по колено заросший травой. В двух-трех милях снова маячили джунгли, но пока Гвенна впервые после морского берега смогла заглянуть вперед дальше нескольких шагов. Равнина понемногу переходила в холмы, а вдали за холмами в жарком мареве зубчатой чертой, будто выведенной по горизонту мелом, поднимались горы.
– Нам туда? – спросила Гвенна, повернувшись к Килю.
– К тем горам и за них, – кивнул историк.
– А где именно руины вашей кшештримской крепости?
– Того перевала отсюда не видно.
Все молчали. Одно дело разговор о сотнях миль впереди, а другое – когда это расстояние видишь глазами.
– Там река. – Паттик указывал чуть в сторону, к извилистой пологой долине между холмами. – Она ведет к тем вершинам. Может, по ней проще будет, чем ломиться напрямик?
– Похоже, и Джонон так решил, – отметил Чо Лу.
След, по которому они шли, сворачивал по траве в сторону долины.
– По-видимому, нам предстоит еще какое-то время следовать за адмиралом, – медленно проговорил Дхар.
Однако Гвенна, проследив глазами предложенный путь, насупилась.
– Почему на нас еще никто не бросился? – спросила она у Киля.
– Не бросился? – поднял бровь историк.
– Габбья. Чудовища.
– А про чешуйчатого кота забыли? – удивился Паттик.
– Помню, – ответила она. – Но на нем и кончилось. По рассказам, эта земля кишит габбья, шага не ступишь, чтоб тебе не отхватили ногу. А мы который день идем спокойно.
Паттика она, очевидно, не убедила, но Киль кивнул.
– Переход дается нам легче, чем я ожидал. Намного легче.
– Не по себе мне от такой легкости, – сказала Гвенна и, снова взглянув на след Джонона, покачала головой. – Хватит нам следовать за адмиралом.
Дхар поднял брови:
– Он выбрал не самый прямой путь, но, вероятно, самый быстрый. Компасы у него. Мы же, без компаса и без следа, в джунглях собьемся с пути.
– Заблудимся? – повернулась Гвенна к Килю.
– Тут я в силах помочь, – немного подумав, ответил тот. – Есть способы держаться прямого пути даже в лесу и без солнца.
– Тоже опыт ваших охотничьих времен?
Он скроил улыбку.
– Точно так.
– А почему не пойти по долине? – спросил Паттик.
– По долине протекает река, – покачала головой Гвенна. – К реке ходят на водопой… всякие.
– То есть габбья?
Она кивнула.
Кроме того чешуйчатого кота, их никто не атаковал. Киль объяснял это тем, что они держатся самого края зараженных земель. В глубине их, предположил он, могут встретиться чудовища больше и опаснее того хищника. Но и всего, что попадалось им до сих пор (волосатые деревья, двухголовые ящерицы; лианы, цветущие без конца лакавшими воздух красными языками; голубоватые растения с острыми, как сталь, листьями; плотные, не продохнуть, рои кусачих мошек), хватало, чтобы у Гвенны сводило зубы. Если в больных землях водились твари хуже этих, она предпочла бы их не видать.
– Вверх-вниз по этаким косогорам. – Чо Лу оценивающе озирал местность. – Зверская работенка.
Гвенна до сих пор ощущала в себе ту сверхъестественную силу, но теперь телесная радость перешла в беспокойное нетерпение. Ее беспричинно тянуло спешить невесть куда.
– Зверское – это когда тебя жрут с костями, – сообщила она легионеру.
Паттик все смотрел на долину.
– Тогда и адмирал, и его люди попадут в беду, – заметил он.
– Пусть адмирала чудовища жуй, – оскалилась Крыса.
– Пусть жуют, – согласилась Гвенна.
Она проверила клинки, снова вскинула на плечи мешок и махнула в сторону гор:
– Мы хоть видим теперь, куда нам надо.
По траве шагалось, как по воде вброд. Голубовато-зеленые полупрозрачные стебельки завораживали красотой. Они сгибались под легчайшим дуновением ветра и медленно, плавными волнами распрямлялись.
Только пройдя с милю, Гвенна сообразила, что они сгибались и без ветра.
И встала как вкопанная.
– Что?.. – Чо Лу до половины обнажил меч.
Она не ответила.
Воздух был совершенно неподвижен, а трава все колыхалась, шевелилась, будто землю под ней сводила судорога. Сперва движение казалось беспорядочным, но, поворачиваясь вокруг себя, Гвенна заметила: волны шли к ним, кругами сбегались к маленькому отряду, смыкались, отступали и снова сходились с легким шелестом. Опустив глаза, она увидела, как длинный стебель медленно обвивает ее колено. Она яростно тряхнула ногой – стебелек легко порвался, – и вот ее снова окружает обычная трава. Пока другой стебель не дотянулся до ее щиколотки и не начал закручиваться на ней.
– Свет Интарры! – выдохнул Паттик.
– Плохая трава, – сказала Крыса.
– Здесь такое бывает, – кивнул Киль.
– Это опасно? – спросил Дхар.
– Пока нет.
Гвенна подняла глаза. До стены джунглей оставалось еще не менее двух миль.
– Оно и дальше так будет или станет хуже?
– Непредсказуемо.
– А подсчитать вы не можете?
Историк вывел на своем лице сложную гримасу.
– Не все проявления болезни поддаются расчетам. Возможно, трава станет более свирепой и опасной, возможно, нет.
– С травой я готов рискнуть, – заявил Чо Лу, мечом срубая травинки вокруг себя. – Здесь хоть видишь, что на тебя надвигается.
– Ну, – уточнила Гвенна, указав ему глазами на доходящие до колена заросли. – Если оно достаточно высокое – видишь.
Положение складывалось не из лучших, однако они давно не надеялись на лучшее. Менкидок был до краев полон всяким опасным дерьмом. Если при встрече с чем-то непривычным всякий раз поворачивать назад, они умрут с голоду задолго до гор.
– Идем дальше, – распорядилась она. – Смотрим в оба, оружие наготове.
Не одолели они и полумили, как шедший впереди Чо Лу пронзительно вскрикнул от боли.
Гвенна, приняв защитную стойку, огляделась кругом, но увидела лишь Чо Лу, плясавшего, будто на горячих углях. У нее тревожно свело желудок. Неужто он так скоро сошел с ума? Если люди на третий день теряют рассудок, много ли у них надежды дойти до хребта и перевалить его?
Однако легионер, ввалившись в плотно сгрудившийся отряд, уже не приплясывал, а орал во всю глотку:
– Трава! Трава сраная!
Гвенна прищурилась. Вроде та же трава, по какой они шли весь день, но, встав на колени, она увидела отличие. Здесь стебли были острыми и зазубренными, как пилки краснодеревщика, только тоньше – хищные, живые.
Один стебелек стремительно, как лягушачий язык, метнулся к присевшей над ним Гвенне. Самую малость не достал до лица.
– Она хочет меня сожрать, – уверял Чо Лу.
Штанины у него свисали внизу лохмотьями. Кожа сапог впитывала кровь из десятка порезов. Ни одного серьезного – Гвенна тысячу раз видала хуже, – но ведь это просто трава. Она кинула взгляд на окутавший холмы покров джунглей. Киль верно сказал: не узнаешь, что ждет их там.
– Прорубимся, – заявил Паттик.
Он уже махал абордажной саблей, с безумным остервенением косил травинки, вслепую рвался вперед.
– Прекрати, – приказала Гвенна.
Он не остановился. Заработал саблей еще быстрее.
– Мы ее выкосим!
От него вдруг пахнуло торжеством, словно он впервые одерживал победу над старинным врагом.
– Отставить, боец! – добавила в голос металла Гвенна.
Паттик неохотно замедлил движение и наконец обернулся, держа клинок над собой.
– У них кровь идет. – Гвенна смотрела на его оружие.
Сталь была запятнана красным, и кровь сочилась из срезанных стебельков под ногами. Когда с травой столкнулся Чо Лу, они решили, что на стеблях только его кровь.
– Любопытно, – бормотал Киль. – Гибридная система кровообращения.
– Обойдем? – предложил Чо Лу.
– Насквозь пройдем, – настаивал Паттик, снова замахиваясь саблей. – Я прокошу дорогу до деревьев.
Гвенна окинула взглядом зеленое море. Трава колебалась, шептала что-то почти недоступное слуху, и Гвенна бы поручилась, что ее шепот не был бессмысленным.
Она дернулась, почувствовав на плече руку Киля, круто развернулась и наткнулась на его изучающий взгляд.
– Командир Шарп?
Гвенна стряхнула с себя чары травы.
– Не прокосим, – сказала она, – а прожжем.
На «Заре» Чо Лу отыскал ее снаряжение: кеттральские ножи и клинки, короткий лук, запасную черную форму и взрывснаряды. Джонон держал все это у себя в каюте.
Сейчас Гвенна вытащила из кобуры на поясе «фитиль».
– Огонь нас выдаст, – напомнил Дхар.
– Обычное зверье от огня разбегается, – ответила Гвенна и обратилась к Килю: – А здешние габбья?
– Не могу сказать. По всей вероятности, бегут. Но некоторых огонь может привлекать. Из огня тоже можно извлечь жизненные силы.
Она взвешивала риски, точно слепой купец с неисправными весами. Одни чудовища убегут, а другие, возможно, набегут. В случае нападения они сумеют отбиться – или не сумеют. Ничего не известно. Ей вспомнилась искалеченная лисица в ловушке и слова Блохи: «Никто не выберется, Гвенна».
– На хрен, – сказала она вслух. – Поджигаю.
Она проверила заряд, дождалась, пока остальные окопаются по широкому кругу, чтобы бегущий по траве огонь не добрался до людей. Ждать было тяжело. Работа со взрывснарядами и раньше ее увлекала, но сейчас было другое. Она поймала себя на том, что с жадным нетерпением ждет пожара.
«Фитиль» не «звездочка». Он не взрывается. Зато он дает жаркое высокое пламя, которое плавит металл, а уж сырую траву запросто подожжет. В другой раз она бы заслонила глаза. В этот раз не стала. В этот раз она смотрела во все глаза, не боясь обжечь роговицу. Когда ветер взметнул пламя стеной, ее люди разразились победными криками. Несмотря на вырытый ров, они – все – оказались слишком близко. Она видела, как искажаются в мареве их лица, сама чувствовала жар, но не отступила назад. Вместо этого она влила свой голос в общий хор, а пламя все росло, пожирало траву, ширилось, бушуя, и уже казалось, пожар поглотит целый мир…

* * *

В эту ночь они встали лагерем на краю выжженной земли, а утром прошли по горячему пеплу до джунглей. Гвенна готовила себя к тому, что от травы займутся и деревья, но благодаря странной прихоти ветра обуглились лишь крайние стволы. Дальше только пепел осел на листве, перекрасив ее в серый цвет. А через сотню шагов в глубину чащи о пожаре и воспоминания не осталось.
Без путеводного следа Джонона им самим пришлось рубить ветви и лианы. Работали до седьмого пота. Странная сила все еще струилась в жилах, но к ней добавилось иное, новое – нечто вроде зуда, хотя Гвенна не смогла бы сказать, в каком месте чешется. Она помнила такое по случаям, когда перебирала та перед ночным дежурством: бодрость такая острая, что от нее становится не по себе.
Не сказать чтобы беспокойство было сейчас во вред. Ей и в траве по колено все мерещился затаившийся враг, а уж во вновь сомкнувшихся джунглях тревога стала нестерпимой. Деревья со всех сторон перекрывали обзор за десяток шагов. Если бы они чудом и успели заметить зверя, все равно было бы поздно; рассчитывать на новый невероятный выстрел Киля Гвенна не могла. Деревья, слава Халу, ничем не напоминали траву, а вот лианы так и тянулись к ним, норовили спутать руки и ноги, отчего даже самые бдительные снова и снова спотыкались, и вскоре все с бранью рубили зелень, а вместо ожидаемой усталости на лицах Гвенна видела ярость.
Эта ярость только разгорелась, когда им попались трупные деревья.
Во второй половине дня вперед вышла Гвенна, она и увидела их первой. С первого взгляда ей почудился затаившийся под деревьями враг, может быть, засада Джонона. А приблизившись, она разобрала, что люди не стоят в тени листвы, а свисают с ветвей на тонких лозах.
– Свет доброй Интарры… – задохнулся догнавший ее Паттик; глаза у него были как блюдца. – Оно… как же эти люди?..
Гвенна долго рассматривала деревья, прежде чем подступить к ним, выставив перед собой меч.
– По-моему, это не люди.
Пока подтягивались остальные, она успела срубить один из жутких плодов. Да, это были плоды. Или то, что сходило за плоды в этом кошмарном Менкидоке. Они до ужаса напоминали голых мертвецов всех оттенков, от светлых до совсем темных. И кожура на вид и на ощупь походила на сморщенную кожу. Взрезав ее, Гвенна забрызгалась красным, как кровь, соком.
– Всего лишь растение, – невозмутимо заметил Киль.
– Верно, – признал Чо Лу. – Но мы уже малость знакомы со здешними растениями. Они, бывает, не прочь вас съесть.
– Эти никого не едят, – возразила Гвенна.
В сравнении с травой и цепкими лианами трупные деревья представлялись совсем безобидными, но идти под ними час за часом выматывало душу. Все равно что идти по лесу, заваленному мертвецами.
К тому времени, когда роща осталась наконец позади, Гвенна чуть не открутила себе голову, пытаясь смотреть во все стороны разом. В одном месте из-под ног шумно взлетела стая птиц – с жутковатым, неестественно голубым оперением. Немного дальше они вспугнули какую-то большую и грузную тварь, тут же скрывшуюся в тени. Отряд Гвенны отозвался на оба случая тревожными криками. Легионеры размахивали клинками. Крыса обнажила поясной нож. Киль поднял лук, хотя стрелять было не в кого.
И по-прежнему никаких габбья. Чудовища, которых она так боялась, не показывались.
Через два дня все люди были напряжены, как натянутая тетива арбалета, и готовы бросаться на каждую тень. К середине третьего дня после пожара Гвенна начала подозревать, что больна. Кеттрал редко поддавались болезни, но сейчас к пылавшей в ее жилах нетерпеливой силе добавилось новое чувство, гложущее нутро, – и это был не голод. Казалось, внутри у нее то ли свело, то ли сорвало или перекрутило какой-то орган. Видела Гвенна отлично, еще лучше прежнего – различала росинки на листьях, полупрозрачных муравьев на стволах, – но из-за обострившегося зрения все стало казаться каким-то ненастоящим. Как будто она блуждала внутри картины. Она все чаще ловила себя на том, что трогает на ходу ветки, цветы, стволы, полуобъеденный труп большой птицы. Она и за другими замечала такое же, как будто каждый сомневался в окружающем мире и хотел убедиться, что он все еще настоящий.
Когда они устроились на ночлег: расчистили подлесок, возвели грубый частокол и разожгли огонь; когда все взялись за еду, Гвенна нашла Киля.
– Нас накрыло, – сказал она, избегая повышать голос.
Историк оторвал зубами кусок рыбы, пожевал и кивнул.
– Но ведь мы едим и пьем только из своих припасов. Я следила. К воде из ручьев никто не прикасался.
– Это помогает, – ответил Киль. – Помогает замедлить отравление, но никакие предосторожности его не предотвратят. Рано или поздно рассудок рухнет, и вы погубите себя.
– Умеете вы утешить девушку, – покачала она головой.
– Я не пытаюсь утешать.
– Да ну? Сколько у нас времени?
– Через неделю станет опасно. Рассказывают о людях, проводивших в зараженной местности дольше и выживших, но эти сведения отрывочны и ненадежны. Общего правила из них не вывести.
– Я думала, уж это-то вы умеете. Выводить правила.
– Всякому умению есть пределы.
Гвенна покосилась на зажатый в руке сухарь и стала смотреть в сумрак под деревьями.
– Есть не хочется, – заметила она. – Даже нормальной еды.
Историк еще пожевал, проглотил кусок и снова кивнул:
– Это пока.

* * *

Назавтра стало еще хуже.
С каждым их шагом по земле болезнь давила сильней. Это чем-то напоминало движение под водой, как будто все сущее прогибалось под невидимым весом. Только давление воды было естественным, и таких как Гвенна, кто испытывал его всю жизнь, даже успокаивало, а это новое ощущение представлялось каким-то маслянистым, и привыкнуть к нему не получалось.
Конечно, по-настоящему это не мешало идти. Воздух остался воздухом, земля – землей. Давление тяготило не члены, а разум. Кто-нибудь из них то и дело вскидывал руку, смотрел на нее и, спохватившись, растерянно опускал. Гвенне и самой хотелось так сделать – удостовериться, что она еще целиком здесь, что никакая часть тела не отстегнулась. Она не удивилась бы, увидев, что у нее недостает ноги, или исчезла кожа, или что внутренности тянутся за ней по камням, блестящие и бесчувственные. Опуская глаза, она всякий раз испытывала вспышку облегчения: всё на месте, бледная кожа обгорела на солнце, рубцы от ран не открылись, ноги и руки никуда не делись и действуют как положено. Но облегчение улетучивалось, стоило ей отвести взгляд. Подняв голову, она опять начинала «уплывать».
Не только собственные ощущения выводили их из себя. Лес в чаще делался все необычнее. К примеру, птицы. Поначалу она не ломала голову над их сложной окраской – навидалась тропических птиц, они всегда яркие и даже вырвиглаз. Но здесь птицы были другие. Пучки перьев над головами и в хвостах – длиной в ее рост. Темные клювы кривые, как серпы. У одной над головой на локоть торчали два пера, расходились веером, расписанным воспаленными глазками. Про другую Гвенна решила, что у нее грудь кровоточит, а оказалось, эти толстые ниспадающие струйки – тоже такие вот перья. Птица все вскрикивала голосом, до жути похожим на человеческий, только что без слов.
Непристойность.
Это слово так и рвалось ей на язык. Она не сумела бы объяснить, что именно: окраска, завывающая песня или провожающие отряд непомерно наглые глазки, но было в этих существах что-то непристойное. Под ложечкой у Гвенны засело тянущее чувство – хотелось до них добраться, порубить в куски, сделать так, чтобы их не было. Ближе к вечеру она незаметно для себя вытянула до половины меч из ножен. Почти весь вытянула, но тут Киль твердо взял ее за плечо.
– Это просто птицы, – тихо сказал он.
– Не просто птицы, – прошипела она, но произнесенные вслух слова хоть ненадолго отогнали необоримый позыв их уничтожить.
– Просто птицы, – повторил историк.
Гвенна оставила меч в покое.
Чуть позднее Паттик вдруг уселся на камень и разрыдался. Пока подходила Гвенна, Чо Лу уже опустился рядом с ним на колени.
– Паттик, – позвал он друга. – Паттик!
– Разбудите меня, – зашептал тот. – Я сплю. Разбудите меня.
– Ты не спишь, – покачал головой Чо Лу. – С тобой все в порядке. Мы все в порядке.
Паттик глянул на него круглыми, отчаянными глазами и снова шепнул:
– Разбудите!
Киль присел на корточки.
– А если это сон, – спокойно спросил он, – что тогда?
Паттик уставился на него – будто привидение увидал.
– Не знаю.
– Ничего, – сам себе ответил Киль. – Ничего не случится. Сон – это игра, которую разум ведет сам с собой. Во сне все ненастоящее. Ничто не причинит тебе вреда.
Солдат оглядел каменистую землю, свод листвы над собой, посмотрел на собственные ладони.
– Все ненастоящее, – проговорил он. – Ничто не причинит мне вреда.
Паттик резко поднялся. Его хохот окаймляло безумие.
– Все ненастоящее! – выкрикнул он ветру – Ничто не причинит вреда!
Никто не успел его перехватить, он рванулся вперед, на север, тыча перед собой пальцем, как вдохновляющий войска на бой полководец.
– Вперед, вы все! – провозгласил он. – К победе!
Он скрылся за деревьями, и остальные поспешили следом. Чо Лу как будто заразился его восторгом. А вот Крыса все озиралась, покусывала щеку изнутри.
– Разумно ли это было? – спросила Гвенна, когда осталась с Килем наедине.
– Его надо было сдвинуть с места, – ответил историк. – Я сказал то, что ему требовалось услышать.
– А не полезнее было ему услышать правду?
– Которую правду?
– Что здесь многое способно причинить нам вред.
Она неопределенно повела рукой, указывая на камни, на тянувшиеся к ним кривые сучья. Ветер кусал кожу. Солнце палило ее огнем. В лесах таятся сотни смертей, тысячи. Паттик правильно боялся. Если на то пошло, он еще мало боялся.
Но Киль покачал головой:
– Сейчас для него опасней всего собственный разум. – Он взглянул Гвенне в глаза. – А для вас – ваш.
Последние слова он произнес обычным своим тоном – голосом хладнокровного ученого. Именно тем, какой она слышала от него с выхода из порта Пират, но сейчас на нее вдруг нахлынула злобная ярость, ненависть к его заносчивости, к его самоуверенности, к привычке, говоря с ней, глядеть куда-то мимо, словно она для него пустое место. Ей захотелось смять ему лицо кулаком, причинить какое-нибудь ужасное страдание. Хотелось хоть раз увидеть страх в этих пронзительных глазах. Ей стало позарез необходимо взять его за глотку и сожрать…
– Нет. – Слово, как якорь, удержало Гвенну среди бури, и она повторила: – Нет.
Киль наблюдал за ней. Глаза у него были с виду совсем как человеческие, но ничего человеческого в них не было.
– Вы чувствуете, – сказал он.
Гвенна кивнула. Ненависть как пришла, так и ушла. Во всяком случае, так ей сперва показалось. Но очень скоро она поняла: не ушла, а зависла, как гигантский маятник, махнувший поперек ее рассудка и застывший в верхней точке огромной дуги – неподвижный, но готовый каждую минуту качнуться обратно.
– Здесь без убийства не обойдется, – мрачно сказала она.
Киль кивнул.
– Вы не поняли, – покачала головой Гвенна. – Я могу кого-нибудь убить.
Он снова кивнул:
– И убьете, если мы не успеем раньше добраться до гор.
– Как мне удержаться? – Она прищурилась на него. – Как держитесь вы? Только не врите, будто медленно дышите.
Историк за все это время ни разу не дернулся, не выказал ни признаков опьянения, ни отчаяния, осаждавших весь отряд. Вместо ответа он опустился на колени, порылся в земле, откопал камушек. Слишком обыкновенный для этих джунглей: гладкий, черный, почти круглый, примерно с ноготь на ее большом пальце. Киль стряхнул с него грязь, покатал в ладони, будто проверял на вес, и вручил ей.
– Это что? – насторожилась Гвенна.
– Скажите сами.
– Камушек.
– Совершенно верно, – кивнул он. – А чем он будет завтра?
Она бросила на него внимательный взгляд, присмотрелась к камушку на ладони и снова взглянула на историка.
– Раз вы спрашиваете, здесь должен быть какой-то подвох.
– Никаких подвохов.
– Правда? – Она подбросила камушек и поймала другой рукой. – Тут ведь, в этом сраном Менкидоке, все дерьмо не как у людей.
– Верно. Однако болезнь касается только живого.
– В таком случае… – Она покатала камушек между пальцами, прокручивая через тыльную сторону (научилась этому фокусу еще на Островах). – Надо думать, завтра он, как и сегодня, будет просто черным камушком.
– Вы правильно думаете. Конечно, за тысячи лет мир перемелет и его, сотрет в песок, такой мелкий, что вы не почувствуете его в пальцах, но и песок сохранит ту же природу. Песчинки будут мельче, но в основе своей не изменятся.
– И зачем мне это знать?
– Вам, командир Шарп, чтобы выжить в переходе через Менкидок, следует понимать, что вы не похожи на этот камень.
– Кроме шуток? Я посветлее, малость помягче, надо надеяться, чуточку умнее…
– Вы – предмет совершенно другого порядка. Как и я. И наши спутники.
Маятник ярости качнулся обратно. Кругом джунгли, кишат чудовищные зверюги, до самой сомнительной безопасности много дней пути, а историк изводит ее загадками. Она стиснула кулаки, чтобы не схватиться за меч.
– Повторяю вопрос, – рычанием вырвалось у нее. – Как мне сдержаться, когда накатит безумие?
– Никак, – покачал головой Киль.
Растерянность на миг отогнала гнев.
– Что это вы несете?
– Вы представляете себе Гвенну Шарп, как камень, который можно удержать в руках. Вы представляете ее составленной из разных материй: гнева и сожалений, выучки и ужаса, воспоминаний о родных, друзьях, врагах. Вам кажется, что стоит только удержать все это на месте, сохранить равновесие и меру, противостоять переменам…
– Если под переменами вы подразумеваете безумие, так да, я точно постараюсь противостоять.
– Но не сумеете.
Она склонилась к нему, потеснив собой:
– Вы не представляете, на что я способна.
– Напротив, я весьма точно представляю ваши возможности. Никто на вас не нападает, Гвенна. Это просто факт, который мир пытается донести до вас с самых Пурпурных бань.
– Пурпурные бани объяснили мне, что дурь не обходится без последствий. И что из-за наших ошибок погибают люди.
– И вы в том числе, – кивнул Киль.
Она открыла рот для ответа, но Киль предупредил ее, подняв искривленный палец.
– Гвенна Шарп погибла в ту ночь. И снова погибла, когда Фром взял ее под арест. И еще раз – когда император лишила ее звания. Она погибла в бою с манджари, умерла потом в карцере, умерла, выскочив из пещеры, чтобы убить кеттрала. Так всегда бывает… – он чуть заметно замешкался, – с людьми.
– Если она столько раз умерла, что я здесь делаю?
– Вы возродились, – улыбнулся он.
– Оставьте это дерьмо свинячье для жрецов.
– Возродились не в том смысле, какой обещают пророки, не в раю. Это непросто объяснить… – Он наморщил лоб. – Человеческий разум создан, чтобы видеть предметный мир, но вы, Гвенна, не предмет. Вы – процесс. Вы – происходящие в вас перемены. Женщина, закончившая этот разговор, уже не будет женщиной, которая его начинала. Для человека не существует остановившегося мгновения. Вас не приколешь, как бабочку к дощечке, это так же невозможно, как удержать разворачивающуюся мелодию. Вся ваша суть в переменах.
Она уставилась на него. Рассудок бился в берега. Она не взялась бы сказать, в берега понимания или безумия.
– Люди с трудом воспринимают эту идею. Они смотрят на свои страсти и говорят: «Это я». Они заглядывают в себя, находят в себе убеждения и говорят себе: «Вот что я такое». – Историк покачал головой. – До Пурпурных бань вы называли «собой» свою силу, свою ярость, вереницу своих побед. Лишившись их, вы едва не рухнули. Вы заглянули в колодец страха и стыда и подумали: «Вот чем я стала».
– Так и было, – прорычала она.
Хотела прорычать. Вышел тихий шепот.
– Так и было. Но вы не закончили «становиться». Ни тогда, ни сейчас. Ваша радость – не вы, Гвенна. Ваша грусть – не вы. Ваша сила – не вы. Ваши поражения и ваши слабости – не вы. Ваша душа, ваши надежды – не вы. – Киль кивнул на окружившие их джунгли. – И когда придет безумие, оно тоже не будет вами. Вот что вы должны запомнить.
Его серые глаза были огромны, как небо перед штормом.
Вопрос сам вскочил ей на язык, словно всю жизнь того и ждал, напрашивался.
– Что же тогда я?
Он улыбнулся:
– Вы – движение, Гвенна. Вы – изменение. Вы то, что перед лицом несчастья, блаженства, растерянности продолжает двигаться вперед.
Гвенна еще долго смотрела на него, потом опустила взгляд к своим ладоням. Переломанные пальцы срослись не слишком ровно, загар исчертило белое кружево шрамов, на подушечке большого пальца мозоль, и еще одна поперек… Не те руки, что были у нее в детстве. И все же это ее руки.
Она наконец подняла голову, кивнула на своих отдыхающих на камнях людей.
– Паттику вы этого не сказали. И никому из них.
В ней цветком с удушливо сладким ароматом расцветало недоверие. Гвенна всмотрелась в него. Несомненно, ее недоверие, но не она. Под ним или вне его оставалось что-то большее, чем захлестнувшее ее чувство.
– Они не такие, как вы, – ответил историк. – Болезнь будет подтачивать их, уже подтачивает, но не так быстро.
– Почему?
– Их не кусали сларны. Они не пили их яиц.
– Это вам откуда известно? – покачала головой Гвенна.
– Работа историка – изучать мир и его обитателей.
– Это тайна кеттрал.
При этих словах через ее сознание снова махнул маятник ярости.
Он знал! Знал о кеттрал. Он все знает. Он опасен для нее, для Крысы, для всей экспедиции, он угрожает всему миру. Рука ее сжала рукоять меча. Так хотелось вспороть его, увидеть кровь…
– Кто вы? – спокойно спросил Киль.
Ей хотелось насквозь проткнуть его сталью, но вместо того Гвенна прерывисто вздохнула, закрыла глаза.
В ней была ярость, но она – не ярость. В ней был страх, но она – не страх.
– Неправильный вопрос, – пробормотала она.
Историк по-птичьи склонил голову набок:
– А какой будет правильным?
– Можешь ли ты идти дальше.
– А… – Он всмотрелся в ее лицо. – Вы можете идти дальше?
– Проверим, – ощерилась Гвенна.

* * *

В сумерках она остановила отряд.
Они до вечера месили топкую грязь, по колено в воде шли по руслам между деревьями, прорубались сквозь сплетение лиан. Гвенна предпочла бы идти и дальше – чтобы сосредоточиться на движении, отвлечься от происходящего в сознании, – но сгущавшаяся ночь была непроглядна в глазах ее спутников, а пригорок, где она приказала разбить лагерь, оказался единственным сухим пятачком за много часов пути. Посреди его росло дерево с листьями, совсем как человеческие ладони.
Гвенну от него тошнило.
Пока она выполняла свою долю работы: натягивала палатку, проверяла, не стерты ли ступни у Крысы, разводила костер, эти ладони, свешиваясь с тонких, как лианы, веток, все поглаживали ее по лицу и шее, совсем незаметно, будто просто под ветром шевелились. На двадцатый или тридцатый раз Гвенна развернулась как ужаленная, выхватила оба клинка и принялась рубить. Решив, что расправилась с самой мерзостью, она вложила мечи в ножны, но, когда склонилась над своим мешком, все началось сначала: по щеке, по волосам…
– Отдохните, – предложил Киль, кивнув на палатку.
– Я не устала, – мотнула она головой.
– Вы не чувствуете усталости, но тело ваше утомлено. Усталое тело будет усерднее извлекать питание из воздуха, потом из земли, а воздух и вода здесь скверные.
– Вахта…
– Первую вахту отстоят Паттик с Чо Лу.
Ей страшно было подумать: лежать и слушать, как эти листья щупают пальцами полотняную крышу. И спать не хотелось, однако историк был прав. Она должна была устать. Поэтому, снова заправившись черствыми галетами, сушеной рыбой и сушеными плодами, она раскатала одеяло, закрыла глаза и попыталась уснуть.
Ей приснился Талал. Во сне он был жив, придерживал рукой прикованный к его лодыжке железный шар, шагая по прокаленному солнцем песку. Она хотела попросить его остановиться, отдохнуть, положить этот шар, но не было у нее ни тела, ни голоса. Один раз он взглянул прямо на нее. Ей на миг почудилось – увидел.
– Талал, – заговорила она. – Прости, что я тебя бросила. Прости, что не вернулась за тобой.
Он прошел сквозь нее, как сквозь пустое место.
– Талал!
Тот не обернулся, ушел дальше по песку вместе с этим проклятым шаром.
– Талал!
На этот раз она выкрикнула его имя и повторяла снова и снова, пока не проснулась – привстав на постели, протянув перед собой руки, продавливая темную стенку палатки, словно бежать задумала. Рот у нее был закрыт, но крики все звучали – не во сне, в настоящем мире, в лесу за полотняной преградой гневно кричал Чо Лу.
– Отставить, я сказал! Первого, кто подойдет, Интаррой клянусь, перерублю надвое и сердце выгрызу.
Гвенна выбралась из палатки – Крыса тенью потащилась за ней, – шагнула в ночь, потянула меч из ножен. В нескольких шагах стояли Чо Лу с Паттиком – мечи наголо. Дальше в ночи обозначились полдесятка теней. Легионеры в такой тьме не могли разглядеть лиц, а Гвенна видела их достаточно отчетливо – лица под маской крови и изнеможения.
– Джонон. – Она выступила вперед, подняла меч. – Решили все же нас прикончить?
Она поймала себя на желании, чтобы это было так. Под кожей разгоралась жажда мести. Этот человек месяцами унижал и позорил ее, а теперь наконец можно его зарубить, упиться его предсмертными криками.
– Вы на него посмотрите, – негромко посоветовал возникший за спиной Киль.
Гвенна посмотрела. Кортик Джонон держал в руках, но людей не выстроил для атаки. Задумай они захватить маленький лагерь, разошлись бы кругом, чтобы напасть со всех сторон разом.
Вкус разочарования на языке был горьким.
С дальней стороны пригорка подошел Бхума Дхар. Он держал меч острием к земле, но не в ножнах.
– Зачем вы здесь? – тихо спросила Гвенна. – Где остальные?
Она потянула носом, ловя запахи других, но учуяла только грязь и болотную гниль.
– Остальные погибли, – покачал головой адмирал.
– Погибли?
– Кто-то на нас охотился. Шел по пятам, а каждую ночь, сколько бы часовых мы ни выставляли, выхватывал одного или двоих прямо из лагеря и пожирал живьем.

48

Лавка древностей Гелты Юэль стояла на тихой, затененной тополями улочке у северной стены Рассветного дворца. Здание не отличалось от соседних – из заплетенного плющом серого камня, с узкими окнами, с цветущими кустами, прорастающими сквозь полоску гравия по сторонам двери. Вывески не было. Гелта в вывесках не нуждалась; во всех рассказах, а их ходили десятки, она звалась только Гелтой и никогда – Юэль. Акйил еще ребенком слышал в Ароматном квартале, за несколько миль отсюда, и о ее заведении, и о хозяйке. В городе каждый воришка мечтал обнести ее, нажить состояние на ее древностях и до скончания дней купаться в роскоши, как принц императорской фамилии. Никому, насколько он знал, это не удалось.
Разглядывая дом с площади, он легко понял причину. Вывески-то не было, зато у двери стояла четверка здоровенных мужчин. По слухам, Гелта нанимала только бывших легионеров, и не рядовых. Эти люди и впрямь походили на солдат – стальная выправка, выпуклые мускулы, пересеченные шрамами. Но если обычные стражники коротали время на посту за курением или болтовней, эти бдительными взглядами обшаривали тихую площадь. Двое уже заметили Акйила. Тот кивнул им, простодушно улыбнулся и помахал рукой. По тем же слухам, кроме стражников, хозяйка прятала на крыше двух-трех арбалетчиков. Право, трудно было ее в том винить. Будь у Акйила лавка, набитая сокровищами в цену небольшого городка, он бы, пожалуй, тоже обзавелся стражей.
Конечно, его не только охрана лавки тревожила.
Он через плечо покосился туда, откуда пришел. Несколько недель назад он допустил промашку – расслабился, и шпики Адер выследили его в квартале. На сей раз Акйил не стал вылезать в окно, а открыто вышел в дверь гостиницы, по обыкновению, кивнул солдатам с копьями и направился к Шерстяному рынку. Копейщики тоже, по обыкновению, последовали за ним, отстав шагов на десять. Держались на почтительном расстоянии, но после той истории в квартале уже не делали вид, что он свободен.
Однако на полпути к рынку Акйил резко свернул к югу, нырнул за угол и, очутившись под широким пролетом Бычьего моста, ловко вскарабкался по каменной опоре под самую арку. Этим путем они удирали мальчишками, только захваты в те времена были удобнее для его пальцев, и сам он легче. Добравшись до узкого выступа, он закатился на него, прижался спиной, скрылся в тени, как раз когда из-за угла вывернул первый стражник. Тот, опешив, привстал на цыпочки, громко кликнул остальных и вместе с ними врезался в толпу. Акйил, втиснувшись в камень, позволил себе усмехнуться. Жепастик, своровав что-нибудь на Шерстяном рынке, чаще всего удирал этой самой дорогой. Вот бы он обрадовался, узнав, что его изобретение все еще действует. Обрадовался бы, если бы не Капитановы свиньи.
Эта мысль содрала с лица Акйила улыбку.
По его просьбе, больше походившей на требование, Адер отправила своих людей в «Дохлую лошадь». Ее посланцы, прервав картежную игру, сделали Крале предложение: «Идем с нами. Будешь сыта, в безопасности, получишь золото и надежное сопровождение, чтобы покинуть квартал, а если захочешь – и Аннур».
– Зачем? – спрашивала его Адер. – Кто тебе это женщина?
– Просто давняя знакомая. Она заслуживает большего, чем просчитывать расклады для Капитана.
Он представлял себе Кралю где-нибудь на побережье. Девочкой она целые дни проводила в гавани, уставившись за Разбитую бухту. На золото – золото, выторгованное Акйилом за использование врат, – она могла купить себе дом в Катале. А может, и лодку. Правда, ходить под парусом Тощая Краля не умела, но если кто и был способным учеником, так это она. Видение, в котором она, свесив ноги в воду, сидела на палубе собственного кораблика, согревало его, как горячее пряное вино в зимнюю ночь. Пока люди Адер не вернулись с отказом.
Он спросил, почему она отказалась.
– Сказала, она довольна тем, что есть, – покачал головой сержант.
Узкая щель под мостом показалась вдруг тесной, твердой, холодной. Едва солдаты Адер скрылись из виду, Акйил вылез и через город добрался до лавки Гелты Юэль.
За пять или шесть шагов до двери один из сторожей поднял руку.
– Прошу вас остановиться здесь, сударь.
Кажется, Акйила впервые в жизни назвали «сударем». Он остановился, с улыбкой показал пустые руки.
– Я пришел повидать Гелту.
– Госпожа Юэль принимает только по договоренности.
– Я бы хотел договориться о встрече.
Солдат покосился на его рваный балахон.
– Вы можете условиться через меня. Меня зовут Лорс. Я распорядитель госпожи Юэль.
Он с похвальным успехом скрыл сомнение в голосе, но кожа вокруг глаз натянулась и губы чуть скривились книзу, так что, увеличь этот изгиб раз в тысячу, получилась бы презрительная гримаса. Однако Акйил ожидал еще менее любезной встречи. Собственно говоря, он думал, что его тычками и угрозами – а может, и обнажив мечи, – погонят прочь, не дав и слова сказать. Достойно удивления, если с таким богатством хозяйка хотя бы задумается о свидании с безвестным монашком-оборванцем, но Гелта, конечно, и не задумывалась. Одно из преимуществ богатства: можно нанять людей, которые будут любезными за тебя.
– Должен вас уведомить, – сказал Лорс, – что госпожа Юэль очень занята. Встреча с ней возможна не ранее весны.
– Теперь как раз весна.
– Весны будущего года.
Акйил улыбнулся шире прежнего, запустил руку за пазуху – и застыл, когда сторожа по обе стороны двери обнажили мечи.
– Сожалею, – без тени сожаления в голосе проговорил Лорс. – Мои люди иногда проявляют излишнее рвение.
Весь опыт Акйила подсказывал, что стражники выхватывают мечи по одной из двух причин: чтобы напугать или чтобы убить. Судя по лицам, эти пугать не собирались.
– Как я заметил, вы не попросили их спрятать клинки.
– Я и сам порой страдаю избыточным рвением, – тонко улыбнулся Лорс. – Прошу вас медленно извлечь руку из-под одежды.
– У меня кинжал, – сказал Акйил.
– Если вы намерены мне угрожать…
– На продажу.
Он медленно, лопатками чувствуя нацеленные в спину арбалетные болты, извлек руку с зажатой между двумя пальцами рукоятью кинжала. От черенка в кожу просачивался холод. Вокруг черного как ночь клинка мир казался темнее.
– Год – это долго, – заговорил Акйил, приподнимая оружие. – Если Гелту мое предложение не интересует, я охотно отнесу кинжал в другое место.

* * *

Каждый, не только поднаторевший в искусстве наблюдения монах хин, заметил бы, что жизнь не пощадила Гелту Юэль. Ей наверняка было немногим больше сорока, но рядом с ее креслом под рукой стояла изящная трость.
Вернее было бы сказать, под уцелевшей рукой.
На месте второй шелковый рукав свисал к поясу от самого плеча.
Лицо от виска до ворота было обтянуто гладкой рубцовой кожей. Как будто кто-то сунул ее головой в огонь. Она выбривала половину черепа, хотя с другой стороны черные волосы ниспадали ниже плеч. Глаз на обожженной половине был стеклянным, но второй глядел умно и проницательно. И, к удивлению Акйила, женщина улыбалась.
– Вот уж не ожидала, – заговорила она. – Ты кто? Нищенствующий монах? Отшельник?
– Монах, – кивнул Акйил.
– Монах! Вот будет интересно!
Говорила она сочным, радостным, красивым голосом – такой не наскучит, сколько ни слушай.
– Надеюсь, – ответил Акйил, – это будет еще и выгодно для нас обоих.
– Выгода… какая скука, – пренебрежительно отмахнулась она. – Ты думаешь, я занимаюсь этим ради денег?
– Обычно купцы предпочитают, чтобы им платили.
– Разумеется. Справедливо. Я люблю вино и проводить зиму за городом, но это побочная выгода. А занимаюсь я этими вещицами прежде всего… – она подмигнула ему живым глазом, – ради историй.
– Ради историй? – поднял брови Акйил.
– Ну конечно ради историй. Разве монахи не рассказывают историй?
Она подняла трость и повела ею.
Таких магазинчиков он в жизни не видал и вообразить не мог. Здесь не было витрин, прилавков, шкафов, полок с товаром. Стены из белого мрамора, пол тоже, хотя его почти весь скрывали затейливые коврики. Тянувшиеся вдоль одной стены полки красного дерева были уставлены переплетенными в кожу томами, на вид древними, как сама земля. На стенах висели свитки со следами времени: один с рисунком цветущей ветви, другой с воином в каком-то незнакомом Акйилу церемониальном наряде, третий с горным водопадом. Посреди стола красовалась стеклянная миска невиданной величины. В ней выписывали ленивые круги переливающиеся голубым и розовым рыбы – большие, с ладонь. Акйил на сразу понял, на что указывала ему Юэль – на крошечный выщербленный нож в деревянной люльке на резном столбике.
– Этим ножом, – сказала женщина, – перерезали горло антерскому королю-волку.
– Не знал, что в Антере бывают короли-волки.
– С тех пор не бывает, – колокольчиком рассмеялась она.
– А с виду – глянуть не на что.
– В том-то и штука. К королю-волку не допускали ни с каким оружием. Этот нож, такой маленький, убийца спрятала в волосах. – Женщина указала под ноги Акйилу, на выжженное на ковре неопрятное пятно. – А вот еще: ожог от первого кеннинга Ришиниры. Она была совсем ребенком, не осознавала себя личем, пока брат не разозлил ее так, что девочка подпалила ковер. В каждой вещи сокрыта история.
Юэль перевела трость на него.
– История и в твоем одеянии. И не одна, как мне представляется.
На миг Акйил заново ощутил кожей жар горящего Ашк-лана, впитывающуюся в грубую ткань кровь своих ран.
– Я охотно его продам, – сказал Акйил.
– Может, в другой раз. После того, как покоришь мир или откроешь новую веру, построишь или разрушишь славную крепость. Пока же меня интересует… – Она кивнула на лежавший посреди стола кинжал. – Что это?
– Не знаю, – покачал головой Акйил.
– Откуда взял?
Именно этого вопроса он ждал и тщательно обдумал ответ.
– Нашел в келье настоятеля моего монастыря.
– Нашел? Или украл? – Взглянув на его лицо, она отмахнулась. – Пожалуйста, не строй обиженного. Глаз у меня всего один, но клеймо я разглядела. Монах ты или не монах, а вор наверняка.
– Люди меняются.
– Не замечала.
– Монастырь погиб. – Он скроил горестную мину. – Сгорел дотла. Всех монахов перебили. По-моему, взять у мертвого – не воровство.
– Лежащие по всему миру в могилах люди с тобой бы не согласились.
– Охотно выслушаю их доводы, – пожал плечами Акйил.
Юэль снова засмеялась:
– Знаешь, как я лишилась руки и глаза?
– В карты проиграли?
– Грабила могилу наложницы Хакти.
– Опасно недооценивать наложниц.
– Скорее, евнухов, которым поручено охранять гробницы. – Она поморщилась, тронув обожженную щеку. – Словом, мне нет дела, краденый этот нож или нет, но знать я должна. Чтобы принять… известные меры предосторожности на случай, если прежний владелец явится за своим имуществом.
Акйил вспомнил круглый зал с кшештримскими изделиями по стенам, неправдоподобную гладкость камня, невесть откуда льющийся свет, странную женщину, державшуюся так по-хозяйски…
– Не волнуйтесь. Никто за ним не придет.
Гелта помолчала, изучая его. А когда моргнула, стеклянный глаз не закрылся, продолжал смотреть.
– Пусть будет так, – сказала она. – Тогда вернемся к первому вопросу.
– Я думал, может, вы знаете, что это такое.
– Очевидно, кинжал.
– Едва ли вы меня пригласили бы, будь он простым кинжалом.
– Ни одна вещь не проста.
– Но эта штука… – Акйил едва-едва приподнял руку, – кшештримская.
Юэль вздернула уцелевшую бровь.
– Монах, знакомый с кшештримской письменностью? Любопытно.
– Никто из нас не прост, – улыбнулся он.
Гелта, не прикасаясь, рассматривала клинок.
– Странная игрушка для настоятеля.
– Там все было странное.
– Он на ощупь теплый или холодный?
Акйила до сих пор пробирал ледяной холод от рукояти.
– У монахов есть поговорка, – ответил он. – Пока не попробуешь, не узнаешь.
– Видишь ли, у меня всего одна рука осталась, – улыбнулась Гелта. – Хотелось бы ее сохранить.
– Не думаю, чтобы он подскочил и вас порезал.
– Приятная уверенность, но не слишком разумная.
Его снова пробрал холод.
– Он такой опасный?
– Оружие кшештрим зачастую опасно, особенно для тех, кто не понимает, с чем имеет дело.
Гелта взяла со стола стило, толкнула им кинжал – тот закрутился по гладкому дереву, как самый обыкновенный ножик.
– Я нес его всю дорогу, а руки пока целы, – сказал Акйил. – И глаза тоже.
– Покажи.
Он поколебался, передернул плечами и взял кинжал, заново подивившись его тяжести.
– Холодный, – сообщил он Гелте. – Как лед. Но я все еще жив.
– Я рада. Ты начинаешь мне нравиться.
– Отчего он, этот холод?
Гелта нахмурилась.
– С такими вещами не скажешь. Однако ты пока цел. Это хорошо. – Она всмотрелась в него. – Ты, пока держал его, что-нибудь видел? Слышал?
– Только вас.
Долго, слишком долго они сидели молча. Наконец кожа вокруг глаз Гелты смягчилась, мышцы шеи расслабились. Тогда стало ясно: она, при всем наружном спокойствии, все это время чего-то ждала.
– Так что, это обычный холодный нож? – спросил Акйил.
– У кшештрим не бывало обычных вещей. Никто из ныне живущих не сумел бы выковать такую сталь. – Она прищурилась на клинок. – Если это сталь.
– Но в нем же нет ничего… от личей?
– Вероятно, есть, – пожала она плечами. – Или он просто…
– Что?
– Делает свое дело. Возможно, только при полной луне, или если сказать верные слова, или при соприкосновении с кровью. Это подковы все одинаковые, а такие предметы не похожи друг на друга. Тем и опасны. А еще забавны, – подмигнула она.
– Я бы его забавным не назвал.
– Мне не раз говорили, что у меня странное представление о забавах.
Акйил провел пальцем по буквам.
– Что тут написано?
– Трудно перевести слово вне связи с другими, – нахмурилась Гелта. – Ближе всего, пожалуй, будет «необходимость». То, что должно случиться. Или «будет» во фразах вроде: «Будет зима» или «Ты будешь покойником». Точнее всего, наверное, «неизбежность».
– Странные сантименты для бесчувственного народа – давать оружию имена.
– Когда всякое оружие действует примерно одинаково, имена ему не нужны. А когда каждое обладает своими неестественными силами, лучше их четко обозначить.
Акйил поразмыслил. Адер в свое время говорила, но он не принял всерьез ее предупреждения о том, что опаснее всего для грабителя древних крепостей может оказаться добыча.
– Как я полагаю, – рассуждала тем временем Гелта, – ты мне его принес в надежде продать?
Он кивнул. Наконец дошло до понятных ему материй.
– Сколько?
– Я надеюсь, вы назовете справедливую цену.
Гелта подняла бровь:
– Неудивительно, что ты одет в лохмотья.
Акйил только улыбнулся. Он представления не имел, сколько может стоить такой кинжал. И Гелта об этом знала. Но еще она знала, что в городе найдутся другие торговцы древностями. Конечно, за ней была сила, позволявшая попросту присвоить кинжал, но она слыла честной женщиной: могилы, может, и случалось грабить, но не живых людей. Если нож ей нужен, она за него заплатит. Вопрос – сколько.
– Неповторимое изделие, – заметил Акйил. – Возраст, происхождение, предназначение неизвестны…
– Сто золотых солнц.
Немалые деньги, но он пропустил названную сумму мимо ушей. Он всматривался в лицо Гелты, в наклон ее головы, следил за частотой дыхания и биением жилки на горле. Наблюдал, а потом, как учили его хин, вылепил свой разум по образцу ее. В ней были алчность и желание эту алчность скрыть.
– Тысяча, – покачал он головой.
Она расхохоталась столь непомерной цене.
– Боюсь, ничего не выйдет.
Но Акйил в ее лице и осанке читал другое. Она хорошо таила свои чувства, и все же где ей торговаться с хин…
Он встал и подтянул к себе по столу кинжал.
– Приятно было познакомиться.
– Хорошо, – вскинула она ладонь. – Пятьсот.
Акйил снова покачал головой:
– Не будем морочить друг друга. Я мог запросить больше тысячи – вы бы заплатили. Но хин начисто отучили меня жадничать.
Гелта, фыркнув, откинулась в кресле и горестно присвистнула.
– Кто ты такой?
– Простой монах, мне много не нужно.
– Так эта тысяча пойдет на новый балахон?
– И на здоровую овощную диету, – улыбнулся он.
– А что, твой покойный настоятель ничего больше не припас у себя в дупле?
– Если вспомню что-то еще, – ответил Акйил, представив полный оружия зал, – вы первой об этом узнаете.

* * *

В чердачной комнатушке «Волчьей головы» было шумно, грязно, сумрачно и тесно. Весь день и полночи гудели голоса в общем зале, а в те несколько часов, когда гостиница затихала, обычно не спал Йеррин: бродил по комнате, бормотал себе под нос, пересчитывая пауков или наблюдая в окошко за полетом летучих мышей. Неподвижный воздух не остывал даже в самые прохладные дни, одеяла кусались, в матрасах были комки. И все же Акйилу здесь было спокойно, как нигде в городе, – настолько спокойно, что он без опаски достал из-за пазухи тяжелый кошелек и высыпал золото на постель.
Конечно, он принес сюда не все монеты. Большей части, по правде сказать, и не увидел. Гелта вручила ему запечатанное письмо, которое он передал человеку с каменным лицом в каменной цитадели банка Двух Львов. По этому письму ему готовы были выдать всю сумму, тысячу золотых солнц, но Акйил взял только полсотни – для проверки.
Только полсотни!
Небывалые деньги. Все равно что носить в кармане полсотни звезд. Ребенком он бы задохнулся от восторга при виде такой золотой россыпи. Но сейчас, оглядывая раскатившиеся по одеялу монеты, не ощущал ничего, кроме холода. Посидев немного, он сгреб деньги, высыпал обратно в кошелек и рухнул на кровать.
Йеррин, поджав под себя ноги, сидел в нескольких шагах и разглядывал половицы.
– Что там под ними? – не выдержал наконец Акйил.
– Все, – ответил монах.
– Вроде как маловато места для всего.
Йеррин не поднял глаз.
– Время все перемалывает в пыль. Пыль собирается под половицами.
Акйил вдруг разозлился. Не то чтобы ему неприятно было видеть старика довольным, но больно уж странные и неправдоподобные вещи доставляли тому удовольствие. Неужто и вправду можно наслаждаться, упершись глазами в пол и час за часом изучая пылинки? Что такое он видит, чего Акйил в жизни не замечал?
– Чего ты хочешь, Йеррин?
– Я не хочу.
– Каждому чего-то да хочется, даже хин.
– О, там, внутри, есть желания. – Йеррин указал на себя. – Но ко мне они не имеют отношения.
– Кто же тогда желает?
– Никто. Желание есть желание, оно во мне не нуждается.
– Камень ничего не желает, – заметил Акйил. – Пыль не желает. Желают только люди.
– Желания облепляют людей, как пиявки, – покачал головой Йеррин. – Но пиявка – не человек.
В этих словах было больше смысла, чем обычно у Йеррина. Обычно в его словах смысла вовсе не обнаруживалось.
Акйил с трудом поднялся на постели. От долгой неподвижности его разбирал зуд, так всего и дергало. Он глотнул воды из кувшина у кровати, выглянул из окна на улицу: приставленные Адер громилы на месте. Они распекали его за побег, пока Акйил не напомнил, что не его вина, если они потеряли его в толпе, и не ему надерут задницу, если об этом узнает император.
– Я прогуляюсь немножко, – сказал он. – Проветрю голову.
– Принеси персиков, – отозвался Йеррин.
Акйил закатил глаза. Денег у него сейчас хватило бы на телегу персиков, на целый персиковый сад, но Йеррин-то о том не знал. Он никогда не принимал во внимание, что здесь не Ашк-лан, здесь за все надо платить. В том числе за персики.
– Не ты ли сейчас сказал, что ничего не хочешь?
– Я не хочу, – пожал плечами монах. – Но желание есть желание.

49

Джонон отощал со времени их первой встречи на палубе «Зари». Отощал, заострился, истончился, как слишком долго бывший в работе нож. Глаза блестели чуть ли не лихорадочно, ярко отражали свет костра. Он не захотел сесть, расхаживал взад-вперед по занятому лагерем низкому пригорку, снова и снова нащупывал пальцами рукоять кортика, стремительно оборачивался на каждый треск ветки и каждый птичий крик, впивался взглядом в заросли.
Его люди – сколько их осталось – выглядели такими же издерганными. Чент выжил, и Вессик тоже, и Лури, а еще легионер по имени Хэвел и двое моряков, братья Булт и Раммель. Хэвел, сразу видно, сломался. Едва вступив в лагерь, он рухнул наземь и тихо плакал себе в бороду, пока остальные забивали дополнительные колья в редкий частокол. Маленькая команда Гвенны настороженно поглядывала на пришельцев, но людей Джонона явно не тянуло больше в драку. Они все поглядывали в ту сторону, откуда пришли, и смердели ужасом.
– Яйца мы сохранили, – сказал адмирал, указав на принесенные его людьми мешки, в которых угадывалась округлая цельная скорлупа. – Мы еще сможем исполнить приказ.
– Забудьте вы хоть на полвздоха о приказах, – покачала головой Гвенна. – Что с остальными?
Джонон глянул на нее, оскалив зубы, и заговорил, словно через силу:
– Эйген пропал в первую же ночь. – Он скользнул глазами от Гвенны к Килю и Дхару и поспешно отвел взгляд. – Он стоял на часах, но ни звука не издал. Я решил, что он дезертировал, но на выходе со стоянки мы наткнулись на его шлем. Добрая раалтанская сталь сплюснулась, как яичная скорлупа.
– А следы? – спросила Гвенна.
Джонон скрипнул зубами:
– Нашим следопытом был Эйген.
– Тот, кто способен целиком уволочь человека, оставляет заметные следы.
– Я всю жизнь прослужил на Западном флоте, а не шарил в поисках отпечатков лап по незнакомым джунглям.
– Может, и не лап, – покачала головой Гвенна. – Может, чего куда более скверного.
Гвенна с удивлением заметила, что с прибытием Джонона ей полегчало. Идущие по следам смертоносные габбья не радовали, зато отвлекали ее от зверей, рыскавших в ее душе: гнева, голода и жажды крови. Смерть солдат, неизведанная местность, ограниченные припасы – это то, с чем ее учили иметь дело.
Джонон замер, впившись в нее глазами. От него вдруг остро запахло подозрительностью.
– Вы знаете, кто это сделал.
– Откуда мне знать, во имя Хала?
– Вы не удивлены.
Гвенна покачала головой:
– Я чуть не полгода слышала, какая Менкидок сраная дыра, безумная и кишащая чудовищами, откуда живым не возвращаются. С чего бы мне удивляться?
Ее пальцы сами собой поползли к рукояти меча. Гвенна спохватилась, вернула их на место.
Рядом шевельнулся Киль.
– Вы видели животное? – негромко спросил он.
Гвенна впилась глазами в Джонона. Ей было показалось, что он сейчас выхватит свой кортик, но адмирал, вздрогнув, повернулся к историку.
– Мельком. Он появлялся не только ночами. Берина выхватил их цепочки средь бела дня. Двое моряков видели. Сорн описывал нечто напоминающее паука. Джи сказал – каракатица.
– Они здесь? – Гвенна окинула взглядом его поредевший отряд.
Джонон стиснул зубы:
– Они чуть не разодрались, споря, что это было. В ту же ночь Сорн убил спящего Джи. Задушил и вырвал ему глаза. Кода мы подоспели, он хохотал и орал, что Джи глаза ни к чему, все равно они у него слепые.
– А что с Сорном? – спросила Гвенна.
– Я его казнил.
– Больного, – вставил Киль.
Джонон стиснул кулаки:
– Что творит эта страна с моими людьми?
– То же самое, что с вами и с нами, – ответил ему Киль. – Она всех… раздувает.
Джонон тряхнул головой, покосился через плечо на жалкие остатки своей команды: люди жались к огню, не вкладывая клинков в ножны, и все всматривались в темноту.
– Она их ломает.
– Переполненный мех лопается, – кивнул Киль.
– Как вы нас нашли? – резко спросила Гвенна.
– После того как… та тварь унесла Хандлафа, мы убрались от реки. Четыре ночи назад. Я искал возвышенность, холм, место, пригодное для обороны. А нашел ваше пожарище.
Понятное дело. Горящая трава наверняка на много миль окрасила небо отсветами, и выжженный на земле шрам невозможно было не заметить.
– Значит, вы увидели огонь, – кивнула она. – А зачем пошли за нами?
Джонон моргнул, подтянулся, огляделся, будто только сейчас очнулся ото сна.
– Я не обязан отчитываться перед изменницей, – ответил он ледяным тоном. – Благодарите судьбу, что я вас не прирезал на месте.
Пальцы его стиснули рукоять оружия.
– Валяйте. – Гвенна заметила, что улыбается страшной, безрадостной улыбкой. – Меч к бою. Проверим, кто быстрее.
Перед глазами мелькнуло видение: голова Джонона катится по земле, из шеи струей бьет кровь, тело валится перед ней на колени.
– За вас, – Киль встал между ними, – говорит болезнь здешних мест.
– Вы тоже ищете смерти, историк? – сверкнул глазами Джонон. – Дело недолгое.
Люди подтянулись ближе на громкие голоса: Чент встал за плечом Джонона, Вессик с Лури и прочими – за ним, и все обнажили клинки. На берегу численное преимущество было за адмиралом, теперь нет. За плечом Гвенны выросли Чо Лу и Паттик, от них тянуло насилием. Запах Бхума Дхара был осторожнее, но и манджари поднялся на ноги и обнажил сталь. Даже Крыса сжала в ладони свой ножик.
Гвенна улыбалась все шире, пока не почувствовала, что вот-вот треснут щеки.
Она уже предвкушала, как удар меча крушит кожу и кости, как брызжет ей в лицо горячая кровь. Она чувствовала вкус этой крови, словно рвала зубами неостывшее мясо, жилистое сердце, горькую мякоть печени…
Раздался вопль.
Гвенна смотрела на свои пустые руки. Где меч? Она что, уже порубила Джонона? Она подняла глаза. Нет, вот он стоит на шаг от нее с перекошенным яростью лицом. И остальные на ногах. Никто никого не убил – пока не убил. Тогда кто же…
– Хэвел. – Киль указал на костер.
Из-за деревьев, почти уже неслышный, снова донесся вопль – протяжный, отчаянный, безнадежный.
– Что?.. – Чо Лу таращил глаза, будто только проснулся.
– Габбья, – ответил историк. – Вышла из-за деревьев и схватила его.
Они отыскали моряка в сотне шагов от лагеря. Вернее, то, что от него осталось: сапоги, ремень, меч, выеденную грудную клетку, безглазый пустой череп, вылизанный насухо и откатившийся в сторону.
Киль встал на колени, поднес поближе факел, изучил борозды на ребрах, повернулся к черепу, порылся пальцем в пустой глазнице и отбросил.
– Ага, – сказал он.
– Ага? – покачала головой Гвенна.
– Теперь понятно, почему до сих пор на нас не нападали.
– Не нападали? – Чо Лу указал на клочья кожи на земле. – Слышал бы вас этот бедолага.
– Как заметила ранее командир Шарп, вокруг нас должны были день ото дня кишеть габбья, – пояснил Киль. – Чем дальше вглубь материка, тем их становилось бы больше и тем они были бы страшнее. Между тем мы сталкивались до сих пор со сравнительно безобидными.
Гвенна услышала, как скрипит зубами Джонон.
– Это вы называете безобидным?
– Нет. – Киль выпрямился. – Это существо крупное, быстрое и чрезвычайно опасное. Оно же послужило причиной тому, что кругом нет других габбья. Оно их распугало.
– Вас послушать, нам крупно повезло, – осторожно заметил Дхар.
– Это, – ответил историк, – зависит от того, чем мерить везение.

* * *

Три дня они пробивались все дальше в горы. Гвенна так и не поверила до конца в обещанную Килем крепость, но даже на груде щебня, даже на продуваемом ветрами горном пике обороняться было бы легче, чем в чаще истекающих соком деревьев. Каждый выжимал из себя все возможное, преодолевая бессилие, и целых три дня прошли без нападений зверя. В другом месте это сошло бы за передышку. Только не в Менкидоке. Гвенна, не находя с кем сразиться, за кем охотиться, от кого защищаться, острее ощущала насилие над своим разумом. И чем выше они поднимались в холмы, тем тяжелее было за него бороться.
Случалось, опуская глаза, она не могла вспомнить, зачем оделась сплошь в черное. Или забывала, где у нее ножны с мечами, а то и вовсе – что у нее есть мечи. Воспоминания сделались скользкими, как угри. Удержать их становилось все труднее, и все труднее вспоминалось, зачем это надо – вспоминать.
Хуже этих провалов в сознании было то, что заполняло их, кипящими пузырями всплывая изнутри.
Иногда она ощущала дикий голод. Не то чтобы желание поесть – ее вовсе не тянуло жевать, упиваться вкусом, глотать, – а потребность поглощать. Наутро после гибели Хэвела какой-то длиннозубый зверек не больше сурка или крупной крысы юркнул поперек тропы. Все четыре его глаза почему-то слезились. Она взмахнула клинком, рассекла его надвое и уже тянулась за подергивающимися останками, когда рядом очутился Киль.
– Вам этого не хочется, – обронил он.
Она вытаращила глаза – сперва на него, потом на кровавую кашу, которую готова была сожрать.
– Еще бы мне хотелось такого дерьма! – огрызнулась она, все еще ощущая гложущую нутро потребность.
Иногда она закрывала глаза, потому что мир подступал слишком близко, прельщал, норовил все заслонить собой. Тогда приходили видения. Иногда ей виделись только лица, обрывки образов: знакомых и незнакомых, кричащих, или хохочущих, или просто уставившихся на что-то незримое для нее. Однажды она увидела Валина, первого командира своего крыла, и на несколько мгновений засмотрелась в его рассеченные черные глаза, а потом он, отвернувшись, резко выкрикнул что-то на незнакомом ей грубом языке. В другой раз она вроде бы снова видела Талала, как тогда, во сне, только в этот раз без железного шара. Талал, спиной к спине с незнакомым молодым парнем, дрался на арене.
– Нет, – сказала она себе.
Нет.
Нет.
Нет.
Хуже видений были живые люди, вместе с ней блуждающие по джунглям.
В последний раз она говорила с Джононом накануне – они тогда поспорили, по какой долине углубляться в горы. Он в двадцатый раз обозвал ее изменницей и шлюхой, и она в двадцатый раз увидела – пережила, – как прыгает ему на плечи, как впивается зубами в горло. Словно наяву. Она чувствовала горячий медный вкус его крови. Или нет – не его крови, своей: прокусила себе щеку изнутри. Было больно, но хотелось кусать еще сильнее. Вместо этого она сплюнула на камни кровавую слюну. Соприкоснувшись с кровью, серый лишайник зашевелился, взбух, растянулся на ладонь шире. Гвенна посмотрела и отвернулась.
Люди Джонона отворачиваться и не думали. Чент открыто глазел на нее, щерился, подмигивал, иногда облизывался. Но хуже него был Лури. Этот походил теперь не на нетерпеливого насильника, а на голодного крестьянина, нацелившегося ножом на кусок старой, жесткой солонины. В каком-нибудь другом месте, да где угодно, такие взгляды не особо бы ее встревожили. Она сумела бы позаботиться о себе, отбилась бы от нападения, Беда в том, что здесь «позаботиться о себе» означало не то, что в других краях. Гвенна и в себе чувствовала затаившееся нетерпение. Начни она отбиваться, не остановилась бы, сломав запястье или расквасив нос. Скорее всего, вздумай кто из них ее тронуть, она бы вовсе не смогла остановиться.
Даже в тех, кто был на ее стороне, она ощущала угрозу. Каждый день на пути вверх ловила на себе их короткие взгляды, словно каждый рад был ее поиметь или сожрать, а может, и то и другое.
Становилось холодней, листва на деревьях сменилась хвоей, а проснувшись однажды до рассвета, Гвенна обнаружила на пологе узкую полоску льда, а на земле – на пару дюймов снега. А ее сердце и рассудок заполнялись горячей тьмой, заполнялись дебрями вроде оставшихся внизу джунглей, слепой безумной свирепостью, оставлявшей лишь два выбора: прятаться или убивать. Из двенадцати выживших только Крыса не вызывала желания ее выпотрошить, поэтому Гвенна старалась держаться за девочкой, вслушиваясь в дыхание ребенка и считая удары сердца, частые и слабые, как у птички.
Три дня никто не пытался их убить, а на четвертое утро после нежданного явления Джонона она увидела следы на снегу – тысячи следов, похожих на беличьи, но с острыми опасными когтями. Ее затошнило от ужаса, потому что все они сходились к месту, где было сложено съестное. Откинув укрывавшее провиант полотнище, Гвенна обнаружила, что вспороты два мешка с пайками и прогрызен бочонок вяленой рыбы.
Она еще стояла, задыхаясь от ярости, когда подошел Киль.
– Осложнение, – тихо проговорил он.
Гвенна не могла оторвать глаз от расщепленных клепок бочонка и клочьев мешковины. Она словно забыла, зачем нужны слова.
– Пища еще осталась, – заметил историк. – И вода.
– Водой жив не будешь, – прошипела Гвенна. – Если вскоре не выберемся из зараженных мест, без охоты не обойдемся.
– Это было бы ошибкой.
– А подохнуть с голоду не ошибка?
– Голодание естественно. То, что сотворит с вами болезнь, – нет.
– Вы говорили, горы чисты, но мы уже в горах, а я по-прежнему чувствую в себе эту дрянь.
– Мы недостаточно высоко. – Он повел рукой. – Здесь почва, деревья, вся растительность больны. Нам надо подняться над ними.
Гвенна покачала головой. Они не первый день карабкались вверх по склонам, но настоящие горы, высокий хребет будто уходил от них.
– Сколько еще?
– Четыре-пять дней пути, – ответил историк. – Возможно, неделя. В чистой местности можно будет снова кормиться охотой и пить из ручьев.
– Неделя… – выдохнула Гвенна.
Талал говаривал: «День всегда можно продержаться».
В те времена Гвенна с ним соглашалась. Плыла она, сражалась или бежала, один день бы продержалась всегда. Но Киль сказал не «день». Он сказал – неделю. Она попробовала представить, как проживет неделю, и не сумела. Попыталась вспомнить, зачем это надо.
Лагерь зашевелился. Скоро все встанут. Скоро все узнают, что у них с припасами.
– Я видела Талала, – сказала Гвенна. – Сперва во сне. Потом… во сне наяву, на ходу.
Киль медленно кивнул, но не ответил.
– В первый раз он шел по песку, прикованный к железной гире. – Она сама не знала, зачем рассказывает, но остановиться не могла. – Потом он бился на арене с каким-то совсем незнакомым человеком. Как живой. Я чувствовала, что он живой, будто вовсе не умирал.
– Возможно.
Гвенне хотелось разрыдаться, хотелось перерезать пустослову горло.
– Что это вы говорите?
– Возможно, так и есть.
– Он погиб. Его убили. Зарезали на ступенях Кораблекрушения.
– Вы видели его смерть?
– Лазутчики Фрома видели, – неуверенно мотнула она головой.
– А какого вы мнения о разведке Фрома?
Кулаки у нее сжались так, что хрустели суставы. Из груди бурей рвался вопль.
– Сон – не явь. Здесь все лжет!
– Не все, – обронил Киль.
Она закрыла глаза, всмотрелась в сражающегося Талала, потом перевела взгляд ему за спину. Она узнала шаткие деревянные лесенки. Это на Арене в Старой гавани, где верховные жрецы устраивают кровавые состязания. Если Талал уцелел, если его не убили, он, пожалуй, мог попасть туда. Его могли заставить сражаться во славу их чокнутых богов. И конечно, заковали бы, понимая, как он опасен. И человека, прикрывавшего ему спину, она знать не могла. Надежда обжигала, как чумная горячка.
– Вдруг он выжил. – Открыв глаза, она увидела, что Киль ей кивает. – Или это сраный трюк, новый приступ заразы.
Он опять кивнул, будто ответ был ему безразличен.
Гвенна заскрипела зубами.
– Ну, Шаэль меня побери, если сдохну, пока не узнаю, где правда.

* * *

На следующий день они потеряли Булта: вот он прорубается сквозь заросли, а вот за деревьями раздается хруст костей. Пока Гвенна оборачивалась, его порвали пополам. Туловище пропало. Остались еще подергивающиеся в кровавой луже ноги до бедер. Не с кем было драться, некого догонять, не от кого бежать и сдаваться некому. Просто ноги. Куски мяса, только что бывшие человеком.
В ту ночь никто не думал ложиться, хотя солнце давно село. Казалось бы, все опасаются леса, все начеку, готовы встретить новую атаку, но невеселая правда состояла в том, что с такой же опаской все косились друг на друга, будто самая страшная угроза уже проникла в лагерь. Кто-то шепнул, что видел горящие в чаще глаза. Другие уверяли, что за ними охотится не одно чудовище, а целая стая. К полуночи снова едва не дошло до драки – каждый доказывал свое, описывая чудище, которого в глаза не видел, пока Гвенна не разогнала спорщиков. Чо Лу с Паттиком сели спина к спине и вглядывались в темноту, а Чент с Вессиком и Лури стаей голодных псов рыскали вокруг.
Гвенна хотела уложить хоть Крысу, но девочка отказалась уходить в палатку.
– Здесь, – сказала она. – Здесь с Гвенна Шарп.
Пришлось Гвенне сесть, позволив Крысе пристроиться рядом.
– Берегись, – прошипела та, глядя на Чента. – Берегись плохой.
– Знаю, Крыса, – кивнула Гвенна. – Я берегусь.
Яростной бдительности хватило ненадолго: веки у Крысы сомкнулись, ее сморила усталость, и девочка склонилась на колени Гвенне. Гвенна хотела ее подвинуть – ужасно неудобно она лежала, – но остановила себя. Среди больного, сплюнутого Шаэлем мира только тяжесть детского тела казалась настоящей. Все кругом уплывало, а неглубокое, ровное дыхание девочки связывало мир воедино. Вытянув короткий клинок, Гвенна положила его рядом. Если придется драться, придавившая ее к земле Крыса помешает, но все равно от драки до сих пор было мало толку.
Она нерешительно опустила руку на детское плечо. Девочка отощала даже в сравнении с днями в карцере – сказались джунгли, бесконечный путь и скудный паек. Если она выглядела дикаркой, когда они впервые увидели ее в пустом городе, то теперь – вдвое. Гвенна выпутала из свалявшихся волос прутик, потом колючку, потом раздавленного жучка. Безнадежно – вся голова превратилась в грязный пропотевший колтун, – и все-таки Гвенна не оставляла своего занятия. Ей пришла мысль, что никогда раньше она не занималась таким делом. Видела, может, ребенком, может, в праздничные дни, как родители приглаживают или расчесывают волосы своим детям, но отец у нее был лысым, а старшие братья чему только ее не учили: наточить ножи, подковать лошадь, убить ежа, – но волос никогда не касались. Гвенна час за часом, прядь за прядью разбирала спутанные кудряшки, пока в просвет ветвей не заглянула луна. Тогда она замерла, заглядевшись в бледное личико Крысы. И впервые за много дней почти почувствовала себя человеком.
А потом услышала шаги.
Она напряглась, перенесла руку от детских волос к рукояти меча. За краткий миг безумие болезни снова запустило в нее свои когти. Она готова была оттолкнуть Крысу и вскочить, но Джонон заговорил раньше:
– Я не убить вас задумал.
Звук голоса и запах показывали, что он стоит в нескольких шагах за спиной.
Слово «убить» отозвалось в Гвенне странным волнением. Как ей хотелось, чтобы он попробовал: бросился на нее, дал хоть малейший повод…
Крыса забормотала во сне, шевельнулась, обхватила ее колени, и возбуждение улеглось.
– Тогда лучше не стойте у меня за спиной.
Джонон хмыкнул и переступил так, чтобы она его видела. В руке он держал мех с водой, но другая все тянулась к кортику, словно ей чесалось ухватить оружие.
– Что вам надо? – спросила Гвенна.
Он поморгал, уставившись на нее, словно не ожидал здесь увидеть, и покачал головой. Утер пот со лба и глотнул воды из меха.
– Оно нас убивает, – сказал он. – Габбья.
Гвенна кивнула. Не дождавшись ответа, адмирал снова покачал головой.
– Больше десятка людей, моих людей, растерзаны в клочья. – Он разглядывал свои руки, словно это они рвали людей на части.
– Киль сказал, – отозвалась наконец Гвенна, – что выше в горах станет лучше. Еще два дня. Или три.
– Через три дня нас в живых не останется. Все украсим гребаные деревья кровавыми ленточками.
Гвенна подумала, что впервые слышит от него бранное слово. Впрочем, он только раз повысил голос и тут же перешел на полушепот:
– Я не могу этого допустить.
– Бывает, дело дерьмо, и поправить его не в ваших силах, – ответила Гвенна.
– Вот как вы себя успокаивали? – уставился на нее адмирал. – Когда потеряли птицу. Когда погубили своих солдат. Дело дерьмо, и не в ваших силах его поправить?
Она готова была ощутить в себе подступающую ярость. А нашла только бескрайнюю пустоту.
– Что бы я себе ни говорила, все равно. Мертвых не вернешь.
– Я не смирюсь! – Джонон рычал сквозь оскаленные зубы, как попавший в капкан зверь. – Я с этим не смирюсь.
Он прожег взглядом темноту вокруг.
– Если бы вам можно было вернуться, – забормотал он, – пожертвовать собой для спасения своих людей, вы бы это сделали?
– Вернуться невозможно.
– Вы бы это сделали?
– Да.
Он кивнул, отпил большой глоток и еще, еще, пока она с ужасом не осознала происходящего.
– Вы пьете воду!
Джонон кивнул, не отрывая взгляда от джунглей.
– Она вас погубит. Сведет с ума.
– Я и так сумасшедший. Мы все сумасшедшие. А вот это… – Он встряхнул мех, оглядел его и засмеялся. – Делает меня сильным. Быстрым. Я уже чувствую.
– Это превратит вас в чудовище.
Адмирал развернулся к ней лицом. По его щекам струились слезы.
– И хорошо. Хорошо! Потому что человеком… – Он провел пальцем по лацкану грязного мундира, поднял дрожащую руку, тряхнул головой. – Человеком я не в силах победить ту тварь. Мои люди гибнут, а я не могу их спасти.
Гвенна, покачав головой, крепче прижала к себе Крысу.
– Бывает, людей не спасти.
Джонон долго смотрел на нее, потом подтянулся, смахнул слезы, сложил губы в хищную улыбку.
– Слова труса. – Он сплюнул себе под ноги. – Как и следовало ожидать.

* * *

Деревья кончились внезапно. Только что на них давил лес, и вот ветки уступили просторному, холодному, голубому небу и блистающим пикам. В первое мгновение в жилы Гвенне хлынуло облегчение. После стены стволов и лиан она наконец видела, куда идет, могла оценить местность и таящиеся в ней угрозы. Но облегчение тут же прокисло, едва она поняла, что болезнь по-прежнему с ней, шевелится под кожей, буравит мозг.
– Так вот они, горы, – пробормотал Джонон.
С тех пор как он впервые выпил отравленной воды, миновала половина недели, и за это время адмирала совсем обтянуло, мышцы на руках, плечах, груди ссохлись, полосками проступали сквозь кожу. Пальцы скрючило в когти. При всем при том в голосе его звучала пугающая бодрость, глаза блестели остро, словно ножи, – совсем как у хищника, встретившегося наконец с добычей.
– Надо подниматься выше, – сказала Гвенна. – Там нет заразы.
– Как вы спешите! – сухо, без капли веселья рассмеялся Джонон. – Куда подевалась бесстрашная кеттрал?
– Бесстрашной я не была, даже когда была кеттрал, – покачала головой Гвенна.
– Какое разочарование!
– Разочарование было, – ответила Гвенна. – Бесспорно, было.
– А теперь нет? – вздернул бровь Джонон.
– Я привыкла.
– К страху или к разочарованию?
– К тому и другому.
Адмирал снял с пояса мех.
– Могли бы напиться. Я выразить не сумею этой… силы. Страх, разочарования… – Он небрежно махнул рукой. – Вы навсегда о них забудете.
Гвенна смотрела на мех, оценивая свое желание к нему потянуться, свою жажду, какой не бывает у людей.
– Да, забуду. – Она отвернулась. – Не останавливайтесь, пока не поднимемся в гору.
Несколько дней назад Джонон бы ощетинился, услышав ее приказ. Теперь, когда в его жилах гуляла болезнь земли, он просто рассмеялся. Слишком громко рассмеялся.
– Здесь столько гор! На которую подниматься?
– Туда. – Киль указал пальцем на щербинку между пиками в нескольких милях впереди и тысячами футов выше. – Та долина проведет нас через хребет. Близ вершин и на северных склонах болезни нет.
– Через… – буркнула Крыса, глядя вверх так, словно хотела взмолиться или выбраниться.
Историк уставил серые глаза на Гвенну.
– В крепости, возможно, найдутся изделия. В частности, одно, которое, вероятно, поможет адмиралу.
– Изделие… – Она покачала головой. – Вы хотите сказать, оно его исцелит?
– Я бы не назвал это исцелением.
– Могли бы раньше о нем вспомнить. Например, когда мы покидали корабль, поцелуй его Кент.
– Сказав о нем, я бы подкосил вашу решимость, – возразил он. – К тому же… оно не поможет всем – лишь одному или двоим.
– Да и то если ваша тысячелетняя руина еще стоит.
– Именно так.
Они весь день поднимались вверх по становившимся все круче осыпям, огибая большие, с дом, гранитные глыбы, а прохлада в воздухе сменялась холодом, а холод – морозом. С вершин по сторонам перевала дул студеный ветер, подстегивал людей, леденил сквозь штаны и камзолы. Хуже мороза была жажда. Последний бочонок иссяк накануне. Не так уж долго они обходились без воды, но эти сутки всех страшно измучили: языки пересохли и распухли, губы растрескались.
Впрочем, такие враги, как холод и жажда, Гвенне были понятны. Она училась выживать в горах, мили пробегала под солнцем пустыни. Страдание чем-то напоминало ей идущего рядом друга, старого знакомого в мире, который она почти перестала узнавать. Она цеплялась за этот холод, куталась в него и держалась за него. Сосредоточившись на холоде, она могла не замечать нараставшего внутри голода.
И вдруг, буквально посреди шага, голод пропал.
В первое мгновение она растерялась, как бывало, когда, нырнув на глубину, не понимала, где верх, где низ. Солнце все так же висело над головой, земля лежала под ногами, но и земля, и солнце показались неправильными, не на своем месте, опасными. Потом пришло чувство потери, как боль от гибели Джака, как рана в сердце от мысли, что и Талал мертв, – только это чувство было сильнее, стократ сильнее, и было настолько властное, что едва не заставило ее развернуться, броситься вниз по склону. А следом явился глубокий пробирающий ужас, потому что она впервые явственно увидела, во что превратилась; вспомнила, что сделала или на что была готова; поняла, что едва не выпустила из рук последние клочки себя.
Вот оно как – вырваться из менкидокской болезни.
Она еще проковыляла сотню шагов, прежде чем скрючиться вдвое и вывернуться наизнанку. На время весь мир для нее съежился до россыпи заснеженных камней прямо перед глазами. Она дрожала всем телом, корчилась, горела огнем. На Островах им преподавали действие различных ядов. Помнится, однажды заставили выпить «сумрака» и просидеть полдня, удерживая его в себе, прежде чем проглотить горькое противоядие. И тогда тело так же содрогалось, спеша очиститься, и тогда тоже хотелось умереть, лишь бы с этим покончить. Разве что в этот раз ей пришлось хуже.
Гвенна не помнила, сколько времени прошло, пока она сумела выпрямиться.
Солнце блестело на льду, грело светлый гранит.
В животе было пусто, колени дрожали. Она была слабее новорожденной. Каждого в отряде скрутило по-своему. Одних рвало мокротой и кровью. Другие лежали, уставившись в небо пустыми мертвыми глазами, и только дрожали. Киль, скрестив ноги, сидел на плоском камне. Этот выглядел совсем как обычно, и только присмотревшись, она заметила дрожащие пальцы и подергивающееся веко.
Джонон лем Джонон оправился, казалось, быстрее других. Первый адмирал со своими прихвостнями – Чентом, Вессиком и Лури – стояли в десятке шагов от остальных и смотрели вниз, в долину. Такая бесчувственность к перемене встревожила Гвенну, но тут она была бессильна. Киль предупреждал, что болезнь на каждого действует по-своему.
– Свет доброй Интарры! – вздохнул Паттик; он сидел у голубого, как лед, озерца, свесив голову между коленей. – Что это с нами?
– Это мы выжили, – сказала Гвенна, заставляя себя встать прямо.
Хриплый хохот взрезал холод гор. Обернувшись, Гвенна встретила взгляд Джонона.
– Вы так думаете? – вопросил он. – То создание… то прекрасное создание, что нас убивало… оно уже рядом.
– Откуда вы знаете?
– Чую, – прошипел Джонон. – И чувствую.
Гвенна закрыла глаза, почти приготовившись увидеть за веками Талала, продолжающего бой или мертвым распростертого на песке, но увидела лишь темноту. Она чуяла грязных мужчин, пропитанную потом кожу одежды, плесень. И кровь – на всех хватало порезов, царапин, ссадин. Их страх она тоже чуяла – ужас перед собой и не покинувшую Джонона лем Джонона жажду крови. Под этими запахами крылись запахи камня и близящейся бури, и еще, на один миг, пробился другой: страшный, гнилостный, чужой.
Она открыла глаза, присмотрелась к Джонону.
– Как понимать, вы его чуете?
Гвенна, кеттрал, едва не упустила тот душок.
Джонон только улыбнулся своей мертвенной улыбкой.
– Надо двигаться дальше, – сказал, спустившись с камня, Киль.
Она повернулась к историку:
– Габбья может последовать за нами через границу болезни?
Тот молча кивнул.
– Оно близко, – ворковал Джонон. – Бли-изко.
Чент схватился за живот от смеха. Вессик только кивнул с застывшим лицом.
– Идем, – позвал Киль. – Может быть, к ночи доберемся до крепости. Там наладим оборону.
– Ох… Ох, ох, ох-х-х. От него не оборонишься. Если бы от него можно было обороняться, не порвали бы ни Хэвела, ни Хандлафа. – Джонон, кивая в ответ на свои же слова, огладил ладонью рукоять кортика. – Нет, мы должны с ним схватиться лицом к его прекрасному лицу.
– Не здесь, – сказала Гвенна.
– Здесь, – пожал плечами Джонон, – или там. Никакой разницы.

50

Зеленая муха все летала над лампой, наворачивала круги в горячем воздухе, пока Чудовище, выбросив руку, не раздавила ее в кулаке. Она всю ночь накачивалась квеем – в честь победы, от радости, что осталась в живых, или просто по давней привычке, – но быстроты движений не утратила.
– Я только говорю, – с раздражением заявила она, – что надо было кой о чем расспросить этого вестника, пока его не удолбали на хер.
– Стражники превысили свои полномочия, – поддержал ее Тупица.
Он, надвинув шляпу на глаза, раскинулся на лавке в общей комнате.
– Превысили полномочия! – залилась женщина пьяным хохотом. – Они ему морду в мясо уделали.
– В мясо, – повторил Мышонок, хмуро оглядел куриную ножку и, поморщившись, отложил.
Руку была понятна его брезгливость. Стражники не просто убили посланца. После того как их толпа отвалилась от избитого, то, что осталось посреди круга, вовсе не походило на человека.
– Он знал, что умрет, – покачала головой Бьен. – Шел на смерть.
– Зачем же пришел? – спросил Талал.
– У него было послание, – напомнил Тупица.
– Склонитесь! – закатила глаза Чудовище. – Пресмыкайтесь! Падите ниц! Что там еще?
– Ну, послание он передал, – заметил Рук. – Но какой в том смысл? Он ничего не требовал. Ничего не предлагал. Не торговался. Просто произнес свою речь, схватил стрелу и позволил страже разорвать то, что осталось от тела.
– А какое было тело! – горестно протянула Чудовище, салютуя воспоминанию бокалом.
– На вид – аннурское, – предположил из-под шляпы Тупица.
– Явно аннурское. – Чудовище сдобрила последние слова ругательством. – Сукин сын был белей молока.
– У нас здесь есть аннурцы. – Бьен кивнула через стол на Талала. – Может, кого-то из них посетило прозрение?
– Не думаю, что он пришел от империи, – возразил солдат.
– Ты что, со всей империей знаком? – закатила глаза Чудовище.
– Империя сначала убивает, потом посылает гонцов.
– Ручаюсь, добрые граждане Домбанга не усомнятся, что его прислал Аннур, – сказал Рук.
– Легко во всем винить Аннур. Но не обязательно верно.
– А в аннурском войске есть звание Первого? – спросила Бьен, прищурившись.
– В армии нет, – покачал головой Талал. – И во флоте. И у кеттрал. Никогда о таком не слышал.
– А у кого другого? – Рук порылся в памяти. – У ургулов? Те вроде бы тоже белей молока?
– Так и есть. Но ургулы сплошь покрыты ритуальными шрамами. А этот нет. И выговор у него не ургульский. – Талал нахмурился. – Скорее… похож на манджарский.
– Видала я манджари, – фыркнула Чудовище. – Они темнее меня.
– А может, не все? – спросил Рук. – Не везде убивают за иной цвет кожи.
– Манджари почти все темнокожие, но даже не в том дело, – покачал головой Талал. – Прежде всего никакое войско, кроме аннурского, не сумело бы сюда добраться. Тем, кто подходит с запада или с севера, пришлось бы покрыть тысячи миль по аннурским землям, покорить десятки крепостей и гарнизонов, обороняя линии доставки от местного населения…
– А если морем? – спросил Тупица. – С востока.
– Это чуть более вероятно, – признал солдат, – хотя аннурский флот держит Ченнерский залив так же крепко, как армия – центральную Эридрою. Не говоря уже о том, что морским силам пришлось бы войти с океана в дельту. Домбанг перекрыл все крупные русла.
Бьен ковыряла подсохшие болячки на кулаках. Рук заметил, как она прикусила губу, срывая струп.
– А с юга? – тихо спросила она.
– Посланец был голый, – поддержал Тупица.
– Племена Поясницы не ходят совсем уж голыми, – мотнул головой Талал. – И темнокожие они, как вы. И еще в татуировках.
– А еще они – паршивые дикари, – добавила Чудовище. – Им Домбанга и не найти, куда уж там атаковать.
– Я подразумевала не племена Поясницы. – Бьен чуть запнулась. – Еще дальше к югу…
Все взгляды обратились к ней. Мотылек, подлетев слишком близко к светильнику, обжег крылышки и забился на столе.
– Ты что, о Менкидоке? – помолчав, спросил Рук.
– Менкидок, – с угрозой в голосе повторил Мышонок.
Чудовище разорвала затянувшуюся тишину смехом.
– Вы бы себя послушали, полудурки! – Она шумно глотнула квея и снова залилась смехом. – В Менкидоке пусто.
Бьен, подняв брови, обернулась к ней:
– Не знала, что ты там бывала.
– Мне и незачем там бывать, сука драная. Я сколько раз пивала с матросами, наслушалась рассказов. Там сплошь безлюдные дебри.
Рук не смотрел на Чудовище. Он наблюдал за Талалом. Солдат, обводя пальцем округлость своей гири, обдумывал какую-то мысль.
– На побережье пусто, – наконец заговорил он. – По крайней мере, на северо-восточном побережье. О других частях материка нам ничего не известно.
– Неужто кеттрал не все знают? – хмыкнул из-под шляпы Тупица.
– Составить карту пытались, – ответил Талал. – Вообще-то, неоднократно.
– И что? – заинтересовалась Бьен.
– Обратно никто не вернулся.
Рук вылупил глаза:
– Разве птицы?..
– Птицы не способны пересечь экватор, – покачал головой солдат. – Организм не выдерживает. Они и домбангскую жару едва выносят.
– А на кораблях ваши долбоклювы не пробовали? – поинтересовалась Чудовище. – Как все люди?
– Пробовали, – ответил Талал. – Впервые – больше ста лет назад. Последний раз, пожалуй, в прошлом поколении. Говорю же, никто не возвращался.
Чудовище повела глазами.
– Ты еще скажи, что моряки не брешут – все это свинячье дерьмо насчет проклятий, чудовищ и безумия.
– Безумие худо-бедно объяснило бы, – нахмурился Рук, – почему они вываливаются нагишом на арену и прилюдно гадят на чужих богов.
– Что-то нас далеко заносит. Я читал сообщения о нескольких малых рыбацких и китобойных поселениях, удержавшихся в Менкидоке на северо-западном побережье, но от них досюда пара тысяч миль, притом через весь континент. С центральными областями ни связи, ни торговли не бывало уже… – Талал помолчал и тряхнул головой. – Да никогда не бывало. На Пояснице никто оттуда не появлялся. Аннур держит там гарнизон, но обороняться ему приходилось только от местных племен.
– Да откуда бы он ни явился, – перебила Чудовище, – с какой бы стати нацелился на Домбанг? Есть места подоступнее. Не каждый город торчит посреди гребаной дельты Ширван.
– Домбанг совершенно одинок, – напомнила Бьен.
– С тех пор как мы порвали с Аннуром, – кивнул Рук, – никакая империя его не защитит, войска с другого края света на помощь не придут.
– И все равно взять его непросто, – отметил Талал.
– «Ваши боги будут пресмыкаться, – тихо проговорила Бьен. – Он уже сейчас ведет на них охоту».
– То есть… что? – спросила Чудовище. – За этим обалденным трупом маячит компания охотников на богов?
– Охотники на богов! – негромко присвистнул Мышонок.
– Да, – согласился с ним Рук. – Звучит не слишком утешительно.
– Все равно, откуда он взялся, – покачала головой Бьен. – Но зачем вздумал нас предупреждать?
– Чтобы разуверить народ, – предположил Рук. – Запугать.
– Чтобы запугать народ, устроили бы что-то более зрелищное, – нахмурил брови Талал. – Взорвали бы что-нибудь. Или сожгли. Побольше огня и крови. А вот так просто показать себя и умереть…
– Первый-то не умер, – напомнила Бьен. – Кем бы или чем бы он ни был. Тот бедолага на арене был всего лишь его вестником.
– Да… – Чудовище закатила глаза, – это мы уже проходили. Попробуй не сбиваться на хер. Наш солдатик говорит, что таким жалким посланцем народ не прижучить.
– Возможно, нет. – К Руку волной прилива подступило воспоминание. – А может, этот Первый – вроде рассветной гадюки.
Тупица чуть приподнял шляпу, в образовавшуюся щелочку устремил взгляд на Рука.
– Рассветной гадюки? – повторил Мышонок.
– Это еще что за хрень? – последней откликнулась Чудовище. – Рассветная гадюка?
– Змея из дельты. Вблизи города их не увидишь – не знаю уж почему. Она в цвет рассветного неба – оранжевая с розовым.
– Как поэтично!
Рук пропустил насмешку мимо ушей.
– Она ядовита, но яд не обездвиживает и не убивает – во всяком случае, не с первого укуса. Голодная змея кусает несколько раз подряд и тем быстро приканчивает добычу, но чаще укусит раз и отползет. Жертва бьется, катается по земле, вопит, если у него есть голос. Укушенного гадюкой ягуара в тихий день слышно за мили. К животному собираются падальщики, выжидают, а после обгладывают скелет.
– Зачем убивать, если не ешь добычу? – спросил Тупица.
– Не ради еды, – ответил Рук. – Если гадюка не голодна, она на крик приманивает себе пару.
– Сомневаюсь, – проговорила Чудовище, – чтобы командующий какой-то там армией явился к нам в поисках жарких объятий.
– И я сомневаюсь, – признал Рук, – но суть та же.
– Напомни еще разок, в чем там суть? – насупился Талал.
– Почти все живое, будь то змеи, ягуары или люди, все время сражается, чтобы выжить. Ягуар не бросит добычу – она нужна ему, чтобы насытиться. Полководец не тратит солдат зря, потому что солдаты ему нужны. А для рассветной гадюки, – Рук покачал головой, – это не важно. Она убивает просто так. Для этой змеи убитые ею и сама бессмысленность убийства – все равно что для птицы яркое оперение.
Долгое молчание прервала наконец Чудовище.
– Гадская хрень, но смысл в этом есть. – Она повернулась к Мышонку. – Помнишь, как мы выбирали, который дом грабануть?
Мышонок медленно склонил большую голову.
– По помойкам.
– Оценивай людей не по тому, что они хранят, – пояснил из-под шляпы Тупица, – а по тому, что выбрасывают.
– Этими дурнями Первый и впрямь разбрасывается, точно мусором, – согласился Талал.
– А значит, – мрачно заключила Бьен, – ему нет дела, запуганы мы или нет. И знаем ли о его появлении. И готовимся ли к его приходу. Пусть мы даже уничтожим его войско – ему плевать. Он так силен, что ему просто на это плевать.

* * *

Рук убил десяток мух – ловил в воздухе и с размаху давил о стол, но на жаре на запах пота налетали все новые. В Домбанге мухи не переводились. Они жужжали над фонарем – единственный звук в тишине их тесной спальни. Чудовище с Мышонком и Тупицей давным-давно разошлись по своим койкам, сдавшись наконец усталости. Рук с Талалом и Бьен не ложились. Они с рассвета не оставались наедине и не имели случая обсудить неудачную попытку побега. Вопросы жгли Рука огнем, но за стеной бормотала Чудовище, металась без сна, так что ему приходилось терпеть. Бьен ковыряла болячки. Талал водил пальцем по древесному узору стола, будто карту изучал.
Наконец тишину нарушил полночный гонг. В бронзовом звоне слышалось мрачное предостережение, но вторую тройку оно не разбудило. Рук через дощатую стену различал их тепло. Всех троих взял сон.
Он поднял глаза на Бьен, сказал негромко:
– Нам придется сражаться.
– Это с первого дня было ясно, – кивнула она, не сводя глаз с пляшущего огонька в фонаре. – Просто я все это время думала… думала, мы найдем выход.
– Что ты обнаружила там, за стенкой? – спросил Талал.
– Я же говорила, – пожала она плечами. – Кладовая. Темная. Запертая.
– А дверь мы не сумеем взломать?
– Может, и сумеем. Я пробовала колотить ногами. Она не подалась, но вы оба сильней меня.
– Похоже, выход рядом, – сказал аннурец.
Бьен покачала головой:
– Рядом – этого мало. Завтра нас снова выведут на круг, но схваток у наших не будет. То есть Коземорд все время просидит в отсеке. А послезавтра наш бой.
«Послезавтра наш бой».
Рука не напугало это откровение. Его ужаснуло отсутствие страха. Полжизни отдано Эйре, любви и состраданию, помощи ближним, да и врагам тоже – и что с того? Все заповеди, все благочестие, все молитвы ничего не стоят. Многолетние жреческие труды обернулись не более чем причудливой личиной. Он остался тем же кровавым хищником, с наслаждением выслеживавшим ягуара в тростниках. Все, от чего он хотел бежать: жестокость, алчный пыл, звериная радость охоты, – все было с ним и только выжидало. Он остался с тем, с чего начинал, встал перед тем же первобытным, изначальным выбором: убей или умри.
– Надо открыться остальным, – тихо сказала Бьен.
Рук не сразу вернулся к беседе. Ей хмуро ответил Талал:
– Кому – остальным?
– Чудовищу, Мышонку и Тупице.
– Зачем им открываться? – не понял Рук.
– Затем, – ответила Бьен, – что у них во время нашего боя будет шанс уйти за стену. Как я ушла. Они, пока сюда не попали, жили грабежом. Взламывали дома и все такое. Они сумеют выбраться.
– Если Коземорд не застанет их, вернувшись в отсек, нам конец, – покачал головой Рук.
– Когда Коземорд вернется, они будут в отсеке, – не сдавалась Бьен. – Мы им скажем, чтобы нашли выход: вскрыли замок, разведали, что там надо разведать – и возвращались.
– Я давно заметил, – поморщился Талал, – что люди не всегда поступают так, как им говоришь.
– Особенно, – подхватил Рук, – когда на кону их жизнь. Мы укажем им выход и дадим прекрасную возможность уйти…
К его удивлению, Бьен улыбнулась. На миг лицо ее стало едва ли не хищным.
– Им деваться некуда.
– В Домбанге сто тысяч народу, – напомнил Талал. – Место всегда найдется.
– Только не для беглых Достойных. Им никто не станет помогать. Никогда такого не бывало. Может, неделю они продержатся, а дальше что? Суда к нам сейчас не заходят и не уходят от нас. Все крупные протоки перекрыты зелеными рубашками. На мостках полно солдат. У того, кто отсюда выберется, два пути – прятаться или бежать. И оба ведут к смерти.
Талал поднял брови:
– Напомни еще раз, почему мы так рвемся отсюда выбраться?
– Потому что у нас есть вы двое. Он… – Бьен наставила палец на Рука, – знает мир дельты, а ты знаешь внешний мир. У того, кто бежит вместе с вуо-тоном и кеттрал, действительно есть шанс…
– Я не вуо-тон, – сказал Рук.
– Недалеко ушел.
– Так, – причмокнул языком солдат и покачал головой. – Допустим, мы им скажем. Допустим, они согласятся. И еще допустим, раз уж по твоему плану мы такие везучие, что, пока мы будем сражаться, кто-то из них отыщет выход. Дальше что? Когда мы им воспользуемся?
– В святые дни.
Рук внимательно взглянул на нее и покачал головой.
– Не выйдет. В каждой схватке будет участвовать одна тройка. Мы все вместе ни разу не останемся в отсеке без Коземорда.
– С Коземордом есть способы разобраться, – хмуро проговорил Талал.
– Разобраться на глазах десяти тысяч человек? – усомнился Рук. – Мы с попыткой одной Бьен едва не попались. Исчезновение Чудовища, Мышонка и Тупицы непременно кто-то заметит, а если ты еще возьмешься убивать Коземорда…
– Никаких убийств, – твердо и гневно произнесла Бьен.
– Он враг, Бьен, – сказал Талал.
– «У тебя один враг – ненависть в твоем сердце», – мотнула она головой.
Она, верно, тысячу раз повторяла эту заповедь, но сейчас в искажавшем черты зыбком свете фонаря ему почудилось, будто Бьен в отчаянии вздымает хрупкий щит старинных слов, заслоняясь от будущего и не сомневаясь, что защита рухнет под первым же ударом.
– Мой опыт говорит иное, – спокойно возразил Талал.
– Все равно, – вмешался Рук. – Это просто негодный способ. Если с трибун не заметят, как ты среди бела дня убиваешь самого знаменитого мастера…
Он осекся, потому что в голове медленно развернулась новая мысль. Рук покосился на Бьен и кивнул: она-то это сразу учла. Бьен тревожно улыбнулась ему.
– Только схватки святых дней не среди бела дня проводятся. А ночью.
– Кажется, ваши «святые дни» по ошибке так назвали, – свел брови солдат.
Рук покачал головой:
– Днем пируют, молятся, играют… Все это сходится к убийству, потому убийствами и заканчивается. Когда стемнеет.
– Арена ярко освещена?
– Сотнями факелов, – ответил Рук, – но свет факелов тусклее солнечного. Не говоря уж о том, что к этому времени все будут пьяны.
– Может сработать, – медленно кивнул Талал.
– Должно сработать, – упрямо поправила Бьен. – Послезавтра Тупица или Мышонок проложат дорогу. Потом будем ждать. Дождемся святых дней, устраним Коземорда… Ты сумеешь убрать его с дороги, не убивая?
Талал снова кивнул.
– Тогда так. Свалим его и уйдем.
Вызов на лице Бьен смешался с мольбой. Но мольба на глазах отступала, оставляя один вызов.
– Довольно рискованно, – произнес наконец Талал.
– Это говорит полоумный, влетевший в горящее здание на громадной птице, – накинулась она на него. – А потом пробивавшийся обратно!..
– На птице влетел не я.
– Все равно. Главное, ты кеттрал. Вы то и дело такое вытворяете.
– Только если нет другого выхода.
Бьен картинно вздернула бровь.
– А у тебя есть другой выход? – не получив ответа, она продолжала: – Тогда решено. Первым делом надо обдумать, куда отправимся, выбравшись с Арены.
– Нет, – сказал Рук.
Лицо Бьен стало каменным.
– Нет, я согласен, – отмахнулся он. – Но через два дня, пока Тупица или кто другой будет прокладывать дорогу, нам предстоит драться в кругу. А значит, первым делом надо обдумать, как будем убивать.

51

– Ты бы шла с Паттиком, – в сотый раз повторила Гвенна, указывая вверх по лощине.
Легионер опережал их шагов на пятьдесят, взбираясь к седловине; за ним двигались Киль и Бхума Дхар. Что ждало их впереди, никто не знал, но то, что следовало по пятам, наверняка было хуже.
Габбья не отставала. В каждом дуновении ветра Гвенна ловила тот тошнотворный гнилостный запашок, хотя теперь чудовище не показывалось из лабиринта осыпей, валунов и расщелин. Едва ли меньше, чем габбья, Гвенну тревожил Джонон со своими. Оглядываясь, она каждый раз встречала взгляд его неестественно блестящих глаз. Подъем, казалось бы, должен был его вымотать. Видит Шаэль, как вымоталась она сама, а вот Джонон – она все реже называла его про себя адмиралом – и его команда рысцой поднимались по круче, словно козы, а не люди. Чент, вскочив на большой камень, сплясал какой-то безумный танец. Такая выносливость, такая извращенная жизненная сила не могла быть природной. Гвенне хотелось убрать Крысу от них подальше.
– Ступай вперед, – твердила она, подталкивая ее вверх по лощине. – Я за тобой.
– Нет. – Это слово девочка выучила первым и предпочитала всем остальным. – Не бросаю тебя.
– Ты и не бросаешь. Просто пройдешь немножко вперед. Паттик с Чо Лу ведь там. – Она показала на огибающих валун солдат. – Ты – как они.
– Нет, – упрямо мотала головой Крыса.
Гвенна досадливо вздохнула:
– Я, знаешь ли, не всегда буду рядом. Учись самостоятельности.
– Самостоятельности?
От нее так и пахнуло подозрительностью.
– Быть одной. Самой по себе.
Крыса встала как вкопанная, развернулась к Гвенне, обожгла ее злым взглядом.
– Была одной. Была самой.
Гвенна виновато поежилась. Ей снова вспомнился пустой город чудовищных статуй, где солдаты Джонона обнаружили пирамиды из черепов и груды костей. Крыса жила там одна – не считая сомнительного общества Ютаки. Она выжила, когда множество других детей, да и множество взрослых пропадали в общей панике, голодали, умирали. Не ее бы учить самостоятельности, и все-таки…
– Если со мной что-нибудь случится…
– Что-нибудь? – перебила ее Крыса.
– За нами идет чудовище. Может, мне придется с ним драться.
Вопреки заверениям Киля, они не увидели пока никаких признаков кшештримских руин, не говоря уж о целой крепости.
– Мне тоже, – заявила Крыса.
Гвенна покачала головой:
– Нет. Если габбья нападет, ты беги, спасайся. Можешь доверять Чо Лу, и Паттику, и Бхума Дхару, и… – Она задумалась. – Наверное, и Килю. Если я не выживу…
– Не бросаю тебя.
Гвенна собрала все свое терпение.
– Крыса, знаю, ты думаешь, что я сумею тебя защитить, и я, конечно, постараюсь, но… – Она взяла девочку за плечо: думала утешить, а вышло, что опирается на ребенка. – Люди не всегда справляются, Крыса. Я много с чем не справилась.
– Да. – Крыса кивнула, словно ей попробовали объяснить, что вода мокрая. – Гвенна не справляется. Крыса ее спасает.
Гвенна выпучила глаза и чуть не подавилась смешком.
– Ты за меня беспокоишься?
– Да.
– Крыса, я – солдат. Я… взрослая. Я всю жизнь училась сражаться.
– Я тоже. Шава-бхура училась, потом Гвенна Шарп училась. Я научилась.
– Это другое дело.
Гвенна еще не договорила, когда Крыса рванула нож из ножен – так стремительно, что уложилась между двумя слогами, – и сделала выпад, целя Гвенне в живот. Следовало перехватить и выкрутить запястье, взять на излом, но Гвенна не собиралась ломать девочке руку. Она просто отбила выпад в сторону, как делала сто раз до того.
Как Крыса и ожидала.
Основанием ладони она попала Крысе по руке, но та прежде успела перебросить нож в другую. Пока Гвенна отбивала правую руку, кинжал в левой холодным змеиным туловом приник ей к горлу. Чтобы дотянуться, девчонке пришлось встать на цыпочки, однако нож она держала твердо. Гвенна заморгала.
– Я боец, – спокойно сказала Крыса. – Как Гвенна.
Гвенна много чего могла бы возразить. Правда, девочка победила, но только потому, что не ждала от Гвенны сдачи. Это был не настоящий бой. В настоящем Гвенна бы ее порвала. Схватка с наставником – не то что со смертельным врагом. И все же… на Островах говорили: «Сталь не солжет», а сталь сейчас касалась артерии у нее на шее, как она тысячу раз сама учила.
– Я боец, – повторила, опустив наконец оружие, Крыса.
– Понимаешь, какое дело, Крыса… бойцы погибают.
Весь мир заслонила картина – маленькое тело в крови. Представилось, как габбья вгрызается в детский живот, как дергаются под напором челюстей безжизненные конечности. Страшное предчувствие сдавило горло, встало тяжелым холодным клином. Руки просились обнять девочку, прижать покрепче, заслонить такую хрупкую фигурку собственным телом. Правда, толку вышло бы немного. Габбья бы сожрала обоих, только и всего.
– Все люди погибают, – сказала Крыса.
– Да, но только дети гибнуть не должны.
– Должны! Не должны! – Девчонка наморщила нос. – Глупые слова. Я живая. Я боец.
Гвенна разглядывала ее – бледную чумазую кожу, спутанные волосы, стиснутые зубы, дерзкий взгляд. И видела себя два десятка лет назад. Попробовала бы сказать той шальной рыжей малявке, что выбора нет, что она должна остаться дома, и пусть воюют отец с братьями, а ей незачем выносить безжалостную муштру кеттрал, незачем умирать и видеть, как гибнут друзья. К горлу подступил тяжкий, как свинец, смех. Та девчонка тоже не стала бы слушать.
А все-таки надо постараться.
– Тебе не хотелось бы стать кем-нибудь другим?
Крыса ошарашенно уставилась на нее:
– Как – другим?
– Ну не знаю… – Гвенна порылась в памяти.
Маленькая девочка, совсем одинокая, ни семьи, ни друзей, никого, кроме – пока что – Гвенны, кем ее ни считай. Кем она могла бы стать? Огородницей, швеей, лодочницей, торговкой, столяром? Сейчас все это представлялось просто смешным. Чтобы добраться до любого из этих ремесел, надо было сражаться. Чтобы куда-нибудь добраться, надо было сражаться. Может, для кого другого в другом месте жизнь не соткана из борьбы и крови. Надо надеяться, что так. Только Крыса не из их числа.
– Ладно, – уступила наконец Гвенна.
– Ладно? – недоверчиво переспросила Крыса.
– Ты – боец.
Настороженность растаяла под улыбкой.
– Как Гвенна Шарп, – кивнула Крыса.
– Нет. Ты меньше Гвенны Шарп, слабее и медлительнее. Если бы схватилась с Гвенной Шарп по-настоящему, Гвенна Шарп убила бы тебя десять раз из десяти.
Крыса оскалила зубы. Гвенна погладила ее по плечу.
– Зато ты быстрее почти всех, с кем мне приходилось драться, и ты крепкая и, если выживешь, когда-нибудь станешь еще лучше Гвенны Шарп.
К ее изумлению, девочка обхватила Гвенну руками. Эти тощие прутики держали крепко и цепко, выдавливали воздух из легких.
Гвенна запрещала себе раскрывать для нее сердце. Что ни говори, девчонка – боец, а она слишком часто видела, как бойцы умирают.

* * *

Чудовище нанесло удар в сумерках, на полпути по крутой каменистой лощине, откуда не было выхода: отступать можно было либо по неверной крутой осыпи бортов, либо обратно вниз.
Будь у нее время на размышления, Гвенна задалась бы вопросом: нарочно тварь выбрала место или такая у них дерьмовая удача, но времени гадать не нашлось. Просто повеяло мертвечиной, скрежетнули по камню когти над головой, и Гвенна едва успела поднять взгляд.
Слушая, еще в джунглях, невероятные рассказы людей Джонона, она представляла крадущуюся по их следу тварь, похожую на тигра или медведя. Конечно, хуже тех: больше, страшнее, до мурашек необычнее, но все же – знакомым хищником, изуродованным менкидокской отравой. Оставшиеся после него трупы выдавали необыкновенную свирепость, зато нежелание встречаться со всем отрядом разом навело Гвенну на мысль о робости. И эта мысль успокаивала. Опасается тот, кто уязвим, в чьей глубинной звериной сущности живет осознание смертности.
Когда габбья прыгнула с нависающего скального карниза, Гвенна поняла, как ошибалась.
Габбья не боялась.
Она вообще не знала страха.
И ни хрена не напоминала медведя.
Несколько мгновений рассудок судорожно подбирал сравнение.
«Многоножка, – решила Гвенна. – Это многоножка».
Длинное, гибкое, чешуйчатое, членистое тело – похоже на то. Только эта многоножка была шагов шести в длину и с Гвенну толщиной, так что не так уж похоже.
Головы не было – просто на одном конце щетинились, хлестали бичами щупы-усы, а с другого раскачивался в воздухе страшный, крючковатый скорпионий хвост. С обоих концов был ужас, а то, что между ними, и того ужаснее. Половина из сотни ног, каждая вторая, выглядели уродливо разросшимися лапками – черно-красными, ломкими, остроконечными. А другую половину составляли не ножки, а руки – безволосые и почти человеческие, только со множеством лишних суставов. Под туго натянутой кожей бугрились мускулы. Некоторые из этих рук заканчивались страшным подобием человеческой кисти, другие – щелкающими, зубастыми ртами, десятками жадных слюнявых ртов.
Чудовище обрушилось на Вессика.
Моряк разинул рот в крике, но звук не успел вырваться, потому что один из тех ртов накрыл его, прокусил губы, щеку, лицо. Пока Гвенна выхватывала клинки, в моряка впился десяток пастей – одни крепко держали, другие кормились, вырывали куски плоти из груди, бедер, из спины, разбрызгивали по выбеленным солнцем камням кровь и скользкий желтоватый жир. Тело отчаянно дергалось. Одна рука силилась оторвать впившийся в лицо Вессика рот, а тем временем другие рты отрывали ему руку от плеча. В теле наверняка уже не осталось жизни, но труп все плясал под свирепым напором.
Раммель с ревом бросился на чудовище. Его меч в лучах заката окрасился красным. Первый жестокий удар отрубил ближайшую к нему конечность.
Тварь завопила десятком ртов – издала страшный, стеклянно-тонкий детский визг и, взметнувшись всем телом, ударила моряка хвостом. Раммель, выронив меч, схватился за грудь, и тут зверюга оторвала его от земли. В глазах погибающего стыло изумление.
– Адмирал… – простонал он и обмяк.
Чудище терзало его полудесятком ртов: оторвало руку, голову, ногу по колено. Одни пасти тут же начинали жрать, щелкали друг на друга зубами, ссорясь из-за клочьев мяса. Другие потянулись вверх, гибкими темными языками пробовали воздух.
Мечи оказались в руках Гвенны в первые мгновенья атаки, но, глядя на ошметки Вессика и Раммеля, она не знала, что делать с оружием. Обычно при виде зверя сразу понимаешь, куда его пырнуть. В груди должно быть сердце, в голове мозг, где-то между ними легкие и кишки. А у этого… у этого и головы-то не было, а добраться до суставчатого туловища не представлялось возможным.
«Сухожилия, – напомнила себе Гвенна. – Руби связки».
Чем это поможет против чудовища о сотне конечностей, она не очень понимала. Многоножка отшвырнула жалкие остатки тел и, шевеля усами-щупами, развернулась к ней.
Краем глаза Гвенна заметила Крысу. Девчонка выхватила кинжал, сталь блестела в гаснущем свете. Какое жалкое оружие!
– Назад! – зарычала на нее Гвенна. – Отступай вверх по лощине.
– Драться… – начала девочка.
– Отступление – тоже бой. Пусть поползает. И бить будем сверху.
Так учила теория. Все трактаты по тактике дружно заверяли в ценности высоких позиций – их следовало занимать и удерживать. Гендран попросту советовал: «Займи высоту. Держи высоту». Только Гвенна поспорила бы на что угодно, что с такими зверюгами Гендран никогда не сталкивался. Чудовище водяной струей перетекало по камням и вверх продвигалось почти с той же скоростью, что вниз.
– Пошла! – поторопила Гвенна, разворачиваясь так, чтобы оставить Крысу за спиной, и стала медленно отступать вверх, держа клинки в защите ножницами.
Под ногами угрожающе шевелились камни.
Где-то позади щелкнула тетива – стрела мелькнула у самого виска и впилась в сустав членистой туши. Габбья замерла, вздыбилась, по-змеиному приподняв переднюю половину тела. Несколько слишком человеческих ртов взвыли. Другие шипели. Некоторые облизывали кровавые зубы кровавыми языками. Киль в короткие мгновения выпустил еще три стрелы. Все попали. Ни одна ничего не изменила. Чудовище дергалось, раскачивалось, вопило, но выглядело невредимым – только уронило на землю несколько капель вонючего гноя.
– Куда его бить, во имя Хала? – прорычала Гвенна.
– Я сам задаюсь этим вопросом, – невозмутимо отозвался Киль, выпуская следующую стрелу.
Нападение разделило их маленький отряд. Дхар, Киль, Крыса и двое легионеров отступали по лощине выше Гвенны; та, и не оглядываясь, слышала тяжелое дыхание, чуяла их переспелый страх. Джонон, Лури и Чент тоже держались вместе шагах в двадцати ниже: двое моряков укрывались за камнями, адмирал же вскочил на большой, высотой по грудь, валун – позиция не хуже других. Если бы им напасть с двух сторон, сверху и снизу разом… Гвенна только собралась окликнуть Джонона, когда габбья снова задвигалась, поползла за ней, лакая воздух лентами языков.
Гвенна сделала острожный шаг назад, еще один и налетела на Крысу.
– Дерьмо! – бранилась девочка. – Дерьмо. Вот дерьмо!
– Поднимайся выше! – прошипела ей Гвенна.
– Не могу, – всхлипнула девочка. – Застряла!
Гвенна глянула через плечо. Съехавшая по крутизне осыпь по колено засыпала девочке ногу, рассадила лодыжку. По светлым камням струилась кровь из раны, но что кровь? От такой кровопотери не умирают. А вот многоножка размером с кита…
– Иду! – крикнул Паттик.
Посыпались камушки – солдат спускался к ним.
– Гадская нога! – процедила Крыса.
Запах крови стоял в воздухе. Габбья помедлила, изогнулась, впивая сладкий аромат.
– Я здесь, – пропыхтел Паттик. – Уже здесь.
– Скорее! – рыкнула Гвенна.
В ушах стучала кровь. Все мышцы в теле натянулись и одновременно ослабли, растеклись водой. Мысль о своей смерти она могла переварить. А вот при мысли, что будет жива, когда этот ужас станет рвать Крысу, что ей придется слушать крик, смотреть, как корчится маленькое тело… вот эта мысль наполнила ее смешавшимися в равной мере яростью и страхом и таким отчаянием, что оно рвалось наружу, терзало грудь.
Гвенна шагнула вниз, навстречу чудовищу.
Булыжник мелькнул мимо, раздробил габбья лапу.
И еще камень. И еще.
– Каменюк здесь хватает! – прокричал Чо Лу.
– Перестань! – гаркнула Гвенна.
Зверю камни, похоже, не вредили и уж точно не могли его остановить. Казалось, они только пуще ярили его.
– Крысу вытащили? – спросила она, не решаясь обернуться.
– Почти, – пропыхтел Паттик.
– Вот… – раздался голос Бхума Дхара, который, как видно, тоже спустился. – Отвороти и тяни…
Заскрежетал камень по камню. Крыса взвизгнула, потом по склону скатился здоровенный булыжник, прошел в двух шагах справа от Гвенны.
– Есть! – крикнул Паттик.
Поздно.
То ли габбья почуяла, что добыча уходит, то ли просто аппетит разыгрался, только она рванулась вверх по лощине. Гвенна слышала, как поспешно отступают люди за спиной, но догнать их не успевала, ничего не успевала, кроме как принять боевую стойку и приготовиться к смерти.
Первая «рука» многоножки копьем метнулась к ней. Блеснули острые как бритва, жадные зубы. Гвенна поднырнула – откатиться по острым камням не могла, – извернулась, рубанула, отсекла ее клинком. Стрелы Киля оказались не слишком действенны, а вот ее дымчатая сталь врезалась в слишком человеческую плоть, как в прогнившую падаль. Из культи толчками била сукровица, зубы на обрубке еще скрежетали. Победа – если бы к ней не тянулись уже остальные девяносто девять рук.
– Поднимайтесь! – крикнула она своим. – Вылезайте из лощины! Попробуйте спустить оползень.
Дурная надежда, потому что склон был слишком пологим для серьезной лавины, да если бы им и удалось такую спустить, Гвенну накрыло бы заодно с чудовищем. Мерзко умирать, перемолотой валунами, но это много милей второй маячившей перед ней смерти.
– Я к вам! – задохнулся Паттик.
– Нет! – Ее голос гулом разнесся между крутыми стенами. – Бери Крысу и марш!
Она услышала, как бранится, отбиваясь, Крыса.
– Помогай Гвенна Шарп, – рычала девчонка. – Надо!
– Паттик, – зарычала Гвенна, отбив еще один рот, поднырнув под третьим, а в четвертый глубоко вогнав меч. – Не вытащишь девчонку, шкуру спущу и съесть заставлю!
Ответа Паттика, если он и ответил, она не услышала за визгом габбья. Ей словно ржавым ножом по черепу проскребли, и по позвонкам тоже.
Гвенна качнулась в сторону, уходя от выпада в лицо, срубила с пасти нижнюю челюсть, и тут же ей в икру впились зубы. Если бы не отменная выучка, наверняка лишилась бы ноги. А так взмахнула свободным клинком, разрубив зубастую лапу пополам, почувствовала, как хлынула в лицо горячая жижа, и едва не осталась без меча, когда тварь отпрянула.
Скрипнув зубами, Гвенна ощупала ногу. Мышца обмякла, но стоять было можно. По жилам огнем змеился яд, зато сухожилие уцелело, а оно важнее. Яд – если это яд – мог со временем убить, но в счет шло только «сейчас».
Мимо мелькнули еще две стрелы – Киль перенес прицел с тулова на конечности, – но звон тетивы почти сразу смолк. Кончились стрелы, или историк менял позицию. Все равно.
Она подняла меч, обдумывая новый способ атаки – такой, чтобы сработал.
Все сводилось к счету рук. У Гвенны их две. У твари их несколько десятков. Как ни маши мечом, всех не отобьешь. «Звездочка» за поясом могла бы задержать, а то и прикончить тварь, но раньше не было времени ее вытаскивать, поджигать запал, подносить к снаряду. А теперь и подавно не осталось. Пустая мысль еще вертелась в голове, когда чудовище снова ударило, выбросив разом полдесятка рук со щелкающими зубами.
Две она отбила, упала за валун и сильно ударилась плечом, а извернувшись, увидела гнусные жучиные усы прямо над собой. Стиснув зубы, Гвенна бросила клинки и потянулась за «звездочкой». Не успевала – и знала, что не успеет, но, если все же запалить и удержать, пока эти долбаные пасти ее рвут, может, взрыв отбросит тварюгу или сорвет лавину – даст оставшимся какой-никакой шанс. Скользкие от крови пальцы сомкнулись на заряде, дернули из-за пояса. Но поджечь она не успела – полный боли и ликования вой заглушил все звуки.
Она приняла этот звук за победный вопль зверя, приканчивающего жертву.
А потом увидела, что тварь дернулась, щупая усами воздух, снова вздыбилась, разинула безглазые пасти и развернулась вниз по склону.
Гвенна, не выпуская «звездочки», поднялась на ноги.
Вой прозвучал снова, громче прежнего, если это возможно. Такая безумная алчность слышалась в нем, что звериная часть ее существа готова была снова юркнуть за валун, обхватить голову руками, замыкая слух от всех звуков, от всех колебаний воздуха. Но Гвенна заставила себя оглядеть лощину внизу.
Вот оно что.
На том же валуне, в изодранном грязном мундире, с обнаженным кортиком в одной руке и окровавленным мечом Вессика в другой, запрокинув голову и раздувая горло, словно из него рвались не звуки, а сгустки крови, выл Джонон лем Джонон, бывший первый адмирал аннурского Западного флота.
– Сюда! – вопил он. – Сюда, моя красавица! Иди ко мне!
Габбья повернулась, задрожала в нерешительности. А потом словно тьма стекла по камню, заструилась вниз, к одинокому человеку.
– Свет доброй Интарры! – захлебнулся наверху, за спиной Гвенны, Паттик.
Она сто раз слышала от него это старинное аннурское присловье, но в том, что происходило сейчас, не было ни света, ни доброты. Габбья собиралась убить Джонона. Стечет по лощине, обрушится на него и расчленит. Нечем было ему помочь, никак не успеть, да он как будто и не желал помощи. Он сверкал зелеными глазами, раскинув навстречу чудовищу руки, словно в объятии. Он должен был умереть, страшно умереть, но его смерть спасла бы оставшихся.
Гвенна недрогнувшей рукой потянула из-за пояса запал. Хотела чиркнуть по камню перед собой, только камень оказался мокрым от крови – ее крови? – и огонек, брызнув искрами, погас.
«Не спешить», – напомнила она себе и достала другой запал.
Внизу габбья, словно передразнивая движения Джонона, широко раскинула бессчетные руки и потянулась к человеку.
Гвенна провела запалом по камню – на этот раз огонек занялся. Она поднесла его к фитилю, и тот зашипел, разгораясь.
– Он погиб, – шепнул Чо Лу.
Но Джонон лем Джонон не погиб.
Едва его обхватили эти кошмарные лапы, он пришел в движение. Такой быстроты Гвенна не знала ни за ним, ни за собой; ни Блоха, ни Ран ил Торнья не могли бы рубить, вертеться, резать с такой скоростью. Разве что Валин на пике своих сил, а ведь Джонона не учили, как Валина, к его крови не примешалась кровь сларна. Он не мог выстоять против чудовища, но выстоял – под дождем желтой сукровицы, улыбаясь во весь рот и кроша габбья кортиком, точно во сне.
«Болезнь!» – с ужасом поняла Гвенна.
Тот же яд, что сотворил эту габбья, бился в крови адмирала. Как он сказал? «Вода делает меня сильным. Быстрым. Я уже чувствую». Она тогда решила, что он говорит о безумии. Как же она ошиблась. Не про безумие, а по силу и скорость. Чудовище впервые отступило.
Джонон не промедлил, не дал себе передышки – он спрыгнул с валуна прямо на суставчатую спину и вогнал клинок между пластинами чешуи. Визг, корчи, попытки сбросить врага – но все это стало затихать. Весы качнулись в другую сторону. Слишком много рук и лап потеряла габбья. Из десятка страшных ран хлестала жидкость. Уцелевшие руки тянулись к адмиралу, зубы клацали в воздухе, не доставая его. Он, стоя на вертящемся чудище, все глубже и глубже загонял клинок в сочленение туловища, и наконец оно все поникло, содрогнулось и замерло.
Гвенна сделала глубокий вдох, усмиряя волнение.
Холодный ветер с гор резал ножом.
Мир смердел мочой и дерьмом, тухлятиной и кровью.
– Справился, – прошептал Паттик.
Она должна была испытать облегчение: зверь, что вел на них охоту, лежал мертвый на холодных камнях. Они выбрались – живыми прошли сквозь джунгли. Они уже оставили болезнь позади. Надо только выйти на перевал, а оттуда уже вниз до самого моря.
Но Гвенне все заслонило лицо Джонона лем Джонона: оскал улыбки сквозь липкую жижу сукровицы и его руки, проворачивающие меч в открытой ране, вгоняющие его еще глубже в мертвое уже тело. За спиной облегченно переводили дух Паттик и все остальные, а Гвенна слышала только хохот адмирала – восторженный и безумный, почти нечеловеческий.
Он наконец оставил в покое труп, поднял глаза, нашел ее взгляд.
– Видела? – прошептал он.
Злобно зашипел фитиль «звездочки».
Джонон ухмыльнулся.
– Вот! Вот для чего мы предназначены! – Он разразился оглушительным безумным смехом. – Не мелкие пресмыкающиеся твари, но боги! – Джонон надменно взмахнул рукой. – Задуй свою свечку. Зверь мертв.
Гвенна потянулась к фитилю, чтобы загасить, но удержала руку.
– Гаси, дурная сука! – приказал Джонон, сощурив глаза.
Бесконечное мгновение она вглядывалась в него – в того, кто был раньше аннурским адмиралом. Возможно, ему еще было спасение. Киль упоминал о каких-то предметах в горной крепости. Гвенна понятия не имела, как действует менкидокская болезнь. Они, что ни говори, вышли с зараженных земель. Может, если он перестанет пить больную воду и есть ядовитую пищу, если изделие кшештримских лекарей пережило эти долгие века…
– Гаси! – повторил он.
Вместо ответа Гвенна метнула снаряд.
– Ложись! – заорала она, откатываясь за валун. – Ложись!
Взрыв прозвучал почти сразу. Взрыв и скрежещущий грохот оползня, все усиливавшийся, будто лощина сминалась, как бумага. Камни бились друг от друга, наполняя воздух пылью и громом, от которого заходилось сердце в груди. Когда наконец утихло, она поднялась на ноги и посмотрела вниз.
Джонона не было. Габбья не было. Лури не было.
– Вы его убили, – пробормотал Паттик.
– Убила габбья, – прошипела Крыса.
– Да не габбья, – сказал Паттик. – Адмирала. Она убила адмирала.
– Глупый, – ответила девочка. – Адмирал был габбья.

52

Адер отчаянно нуждалась – хотя и умело скрывала отчаяние – в новостях из Домбанга, от гарнизонов вдоль Белой реки, из Моира и десятка других мест, медленно отваливавшихся от Аннура. У нее имелись конные гонцы и скороходы; военные рапорты ежедневно поступали в Рассветный дворец, капитаны доставляли запечатанные депеши. Беда в том, что все эти сообщения запаздывали на целые дни, а то и недели. При неблагоприятных ветрах и течениях вести из Антеры и из Изгиба шли больше месяца. Иначе говоря, Адер нуждалась в Акйиле. Он – бездомный воришка из квартала – стал единственной нитью, связующей империю, и потому, когда она снова послала его за кента, тот послушно кивнул и повторил приказ: как можно быстрее и осторожнее исследовать остальные врата.
После чего отправился прямиком в горную крепость кшештрим.
Не его это забота – чинить Аннурскую империю.
На сей раз, шагнув из кента в горную твердыню, он отпустил ваниате. Страх, нетерпение, раскаяние, жадность – знакомые чувства, возвращаясь, пробрали его дрожью. Был соблазн снова одеться скорлупой, укрыться в бесконечной пустоте, но ему, чтобы сделать все, как надо, чтобы выжить, требовались чувства. В ваниате Акйил ощущал себя в безопасности, но безопасность была мнимой. Все в этой выдолбленной вершине грозило бедой – это он понимал, даже ничего больше о ней не зная. Ему нужен был страх, нужны были отточенные с детства привычки: таиться и бежать.
Слушая гулкий стук собственного сердца, он спускался вниз, задерживаясь на каждой ступени. Поначалу сверху доносились завывания ветра в разбитых окнах верхней камеры. Но по мере спуска и этот звук заглох в пещерной тишине, столь глубокой, что казалось, она охватывает его, проникает в плоть, намекает, что он не совсем настоящий, не совсем живой. Все здесь походило на склеп. И оружие, и богатства нижнего зала могли оказаться погребальными дарами какого-нибудь древнего кшештримского князя, хотя, если он правильно запомнил легенды, князей у кшештрим не бывало. А если были, так умирали нечасто.
Добравшись до площадки, Акйил снова остановился.
Серебряный свет, проливаясь в открытый проем, растекался по камням.
Воздух стоял чуть едкий, как бывает в кузне, когда в горне перекалят сталь. В прошлый раз так не пахло. Значит… что это значит? Откуда ему знать?
– Медлят дураки, – пробормотал он себе под нос.
Так говорила Тощая Краля, когда они грабили дома в Кладбищенском квартале.
Он и тогда не соглашался с ней до конца. План, терпение, расчет времени дорого стоят. С другой стороны, когда ты уже там – влез в окно, вломился через черный ход или в чердачное окошко, – надо хватать, за чем пришел, и валить на хрен. Краля понимала это получше некоторых любителей поболтаться в доме, померить наряды, полакомиться, замазать дерьмом свитки или картины…
Сотня ударов сердца.
Этот срок всегда давала себе Краля, а он уже пробыл в кшештримской крепости раз в десять дольше.
Акйил с опаской заглянул в дверь: все, как ему запомнилось… Нет. Не совсем. По-прежнему отражаются в черной воде пронизавшие потолок серебристо-голубые жилки, а вот из ниш в стенах многие опустели. Пропали три меча, и что-то похожее на вазу, и латная рукавица, вырезанная вроде бы из кости… Многих сокровищ не хватает. Забрала та женщина? Или кто-то другой? Для дела или просто так украли? Ответ ничего не значил. Раз уж он решил сорвать еще денежек с Гелты Юэль, надо поторапливаться: хватать, за чем пришел, пока еще что-то осталось.
Он выбрал самое маленькое из сокровищ – вещицу, похожую на акулий зуб, только она вся переливалась, будто смазанная маслом, – и еще какую-то составную штуковину, не то ожерелье, не то ошейник. Мог бы унести и больше, но жадность губит вора почти так же часто, как медлительность. Кто хочет сохранить свободу и жизнь, не возьмет больше, чем может унести, мчась опрометью по изломам крыш. Правда, крыш в этой крепости не было, но суть от того не менялась. К тому же немало значила возможность протащить украденное в Аннур. Мечи, к примеру, так и манят взгляд, но, если он приволочет на себе кшештримский меч, у Адер наверняка возникнут вопросы.
Он был уже на середине лестницы, ведущей от сводчатого зала к вершине, и поздравлял себя с разумным решением, когда услышал шум.
Живот свело, в крови плеснул страх.
Ноги просились бежать, но Акйил заставил себя остановиться, медленно втянул носом воздух, задержал в груди и прислушался.
Шаги, как и в прошлый раз, только сейчас они раздавались наверху, между ним и кента.
И на этот раз – не одного существа.
Вторые – не стук кожаных подошв и не шлепанье босых ног, а частый скрежещущий топоток. Как будто кто-то волоком тянул по лестнице или по стенам кинжал, десяток кинжалов, задевавших остриями ступени. Или будто когтистый зверек рвался на волю. И шаги, и этот второй жутковатый звук быстро приближались.
Акйил развернулся и ринулся вниз.
В бегстве страх переплавился в чистую холодную сосредоточенность. Этот дар проявился у него с малолетства: собираясь на дело, он мог часы и дни проводить в страхе; взламывая запоры и влезая в окно, леденел от ужаса, но когда наступало время бежать, им правило древнее существо, не знающее сомнений. От жрецов Акйил узнал, что боги иногда вселяются в человека, и хотя никто не слыхал о воровском боге, но в такие минуты мальчику чудилось, что его ведет разум мудрее и уверенней его собственного.
С другой стороны, быстрее себя не побежишь.
Он камнем летел вниз, но то, что двигалось за спиной, настигало.
Еще двести шагов до зала. Сто пятьдесят.
Мысль пролететь мимо, броситься по лестнице в неведомые глубины крепости он отбросил. Звук ясно говорил ему одно: за кем-то идет погоня – и не только за ним. Если тот «кто-то» знаком с устройством крепости, должен знать, что сводчатый зал – тупик. И надо надеяться, проскочит мимо, уведет за собой треклятую погоню. Тогда Акйил сумеет благополучно добраться до кента. И может, ему хватит ума никогда больше сюда не возвращаться.
На площадке он поскользнулся на гладком камне и с разлету шмыгнул в проем. Подумал, не нырнуть ли в пруд, как в тот раз, но шаги звучали уже слишком близко. Если кто-то войдет, заметит волны на потревоженной воде, посмотрит, откуда они расходятся, увидит торчащую голову, и на этом все. Тогда уж не удерешь. И отбиться не сумеешь.
И Акйил не стал прятаться, а выхватил из первой же ниши кшештримский меч и прижался спиной к стене у самого проема. Ничего лучшего придумать не смог, хотя меч-то в руках держал, может, раз пять в жизни. Шьял Нина убил мечом, но старик-настоятель тогда стоял на коленях и не пытался защититься. Акйил быстро воспроизвел в памяти виденных в порту Изгиба стражников, неуклюже принял ту же стойку, занес оружие, как ему представлялось правильным. Люди только и делают, что бьются на мечах. Острая как бритва полоса стали длиной в руку… если это, конечно, сталь. Знать бы, насколько прочная.
По лестничному колодцу разносилось тяжелое дыхание – беглец дышал часто и неровно, со всхлипом. Сапоги стучали по камню. Судя по шагам, человек был ранен, прихрамывал, но двигался невероятно быстро. Следом скреб и стукотал второй, а потом поверх других звуков, словно голос фальшивящей флейты поверх барабанного боя, раздалось тонкое жадное повизгивание.
Шаги остановились за дверью.
Акйил перехватил рукоять, представил, как меч прорежет в воздухе холодную дугу. Даже в его неумелых руках орудие кшештрим ощущалось как надо, надежно.
Сердце не успело отбить второго удара, когда в открытый проем ввалилась женщина – та самая, что в прошлый раз приходила за копьем. Сейчас ее клинок беспомощно свисал в искалеченной руке. Другой рукой она держалась за живот – видно, зажимала рану. В жидком полусвете трудно было судить, но она показалась молодой – много моложе, чем он думал, и немногим старше самого Акйила. Не считая того меча – точного отражения меча в его руке, – она была безоружна и бездоспешна. Судя по слепившей темные волосы и залившей лицо крови, это она зря.
Акйил удержался от удара.
Как бы опасна ни была женщина, то, что за ней гонится, наверняка страшнее.
Беглянка забрала резко влево, прочь от него, упала, приподнялась, привалившись к стене по другую сторону двери. Израненная, с рассеченным подбородком, она поразительно скоро овладела собой, выровняла дыхание, неловко перехватила меч. При этом она повернулась к проему и увидела Акйила. Тот готов был встретить ее изумление, тревогу, пусть даже облегчение, но у женщины только чуть сократились зрачки, а в остальном – будто она давно его ждала и на него рассчитывала.
– Я отвлеку, – сказала она, – а ты убей. Меть в стык между тораксом и головой.
Акйил вылупил глаза. За пару ударов сердца отбросить прежний план и составить новый?
– Торакс? – переспросил он.
Она слабой рукой указала на свою грудь:
– Туловище.
Женщина поспешно поднялась, на шатких ногах отошла подальше по мосткам и повернулась, заслонившись мечом от того, что на них надвигалось.
Акйил открыл рот для вопроса, но прикусил язык. Та тварь была совсем рядом, скрежетала по камню, жадно, нетерпеливо скулила. Бывает время для разговора, а бывает время засунуть язык в жопу, и он отлично понимал, что сейчас второй случай.
Кивнув женщине, он снова воспроизвел в памяти движение меча, вообразил, как клинок врезается в плоть, и тут пришло время бить.
Ворвавшееся в дверь существо он мог описать только как «чудовище». Никакое другое слово не подходило для этих выпуклых фасетчатых глаз, для прозрачного панциря, под которым пульсировала светящаяся жидкость. Можно было бы назвать его насекомым, не будь оно вдвое больше Акйила и не будь его подрагивающие конечности ледяными или стеклянными на вид – прозрачными. Сквозь скорлупу просвечивало красноватое сияние ярче голубого света с потолка. Видно было движение внутренностей, словно что-то переваривавших. И нити наподобие сосудов или нервов испускали собственный маслянистый свет.
– Вот, – сказала женщина; сказала буднично, почти равнодушно.
Тварь повернулась, дрогнула. Усики, похожие на бледный папоротник, дернулись и замерли.
Женщина подняла меч, приготовившись защищаться. В движении не было ни страха, ни вызова. С таким видом берутся за скучную и сложную работу, результат которой работнику безразличен.
Веточки усов снова зашевелились, и тварь изогнула тонкую осиную талию, задрала переднюю половину тела, испустила вопль, который, взлетая все выше и выше, ушел за пределы человеческого слуха – словно безумный арфист перетянул струну, а потом и вовсе полоснул по ней ножом. Тварь разогнула хрупкие лапы – каждая заканчивалась зазубренным когтем – и медленно двинулась на женщину.
– Хвост ядовит, – хладнокровно предупредила та, не сводя с чудовища глаз. – И внутренние жидкости тоже. После удара держись на расстоянии. Выжди, пока оно не приблизится ко мне.
Кивнув, Акйил заставил себя бесшумно подойти на два, на три шага…
Когда чудовище сделало рывок, он рванулся следом, настиг его, и кшештримский меч, описав широкую сверкающую дугу, вошел в узкую щель точно позади жучиной головы.
Другой, державший меч больше пары раз, мог бы кончить дело одним ударом. В неумелой руке Акйила оружие вывернулось, едва войдя в тело. В лицо плеснула красная жижа. Чудовище, вместо того чтобы рухнуть замертво, снова взвизгнуло, судорожно извернулось и обратилось против него. Большие, с кулак, глаза, будто составленные из тысяч граненых рубинов, сверкали красным. В разинутой пасти завивалась спираль плоских зубов. Из-за этих зубов в него плюнуло густой вязкой жидкостью. Только звериное чутье спасло ему лицо: Акйил непроизвольно присел, и плевок прошел над головой. Он, неумело стиснув меч, отшатнулся в сторону.
Тварь наступала на него, выпуская и втягивая тонкие когти.
Ударить ее со спины и то было трудно. Спереди казалось – невозможно. Каждая лапа превосходила длиной его клинок и двигалась, несмотря на огромную величину, быстро. Он едва успел отвести в сторону один коготь, как к нему устремился второй, выбил из стиснутых пальцев меч, с плеском отбросил его в тихую воду.
Акйил, едва удержавшись на ногах, отшатнулся назад. Прямо за ним открылся проход к лестничному колодцу. Он полжизни провел, носясь вверх-вниз по горам у монастыря. Опередить чудовище хоть на два шага – и он доберется до кента. А тварь, упустив верткую добычу, вполне возможно, вернется к раненой, даст ему время уйти.
Бросив взгляд мимо уродливой жучиной головы, Акйил увидел, что женщина подступает сзади. Она сумела удержать меч – и явно лучше него умела с ним обращаться, – а вот шагала неровно, оступалась, будто была на грани обморока. Самое время бежать, но он не побежал. Вместо того упал на колени. Если уж отвлекать чудовище на себя, так нечего останавливаться на полпути. Акйил широко развел руки, запрокинул голову, подставляя грудь и горло. Тварь потянулась к нему, и Акйил решил уже, что просчитался, что сейчас этот зазубренный коготь вопьется ему в шею, вырвет гортань и сожрет.
Чудовище нависло прямо над ним, когда тошнотворно хрустнул проломленный сталью панцирь. Тварь дернулась, извергла на каменный пол струю ядовитой жижи. Шипя, исходя паром, она пыталась развернуться навстречу врагу, но женщина поворачивалась вместе с ней и все глубже, глубже вгоняла меч. Испустив тонкий воющий визг, тварь повалилась, проскребла панцирем по камню. Передние лапы в судороге протянулись к Акйилу и тут же сложились. Усы-папоротники еще дергались. Сквозь бритвы зубов сочилась темная пахучая слюна. Красное свечение в брюхе померкло и совсем погасло, оставив всю картину в холодным голубом сиянии.
Дрожащий Акйил поднялся и, стараясь не наступать в вонючие лужи, обошел чудовищную тушу. Женщина лежала навзничь, тяжело дышала. Кровь проступила сквозь ткань на груди, запачкала левую штанину. Внутри у нее хрипело и хлюпало. Она привстала, но не удержалась и, обмякнув, выпустила засевший в жестком панцире меч.
Акйил постоял у двери, заглянул в проем. Драка вышла шумной. Если в крепости есть кто-то – или что-то, – кроме них, должны были услышать. И может быть, уже на подходе. Самое благоразумное теперь – бежать, выбираться на свободу.
«Благоразумному, – угрюмо сказал он себе, – здесь делать нечего».
Выждав десяток ударов сердца и ничего не услышав, он отвернулся от тихой лестницы к распростертой на камне женщине.
Та темными глазами смотрела на него. Во взгляде не было ужаса, не было гнева, не было вызова, не отражалось страдание истерзанного тела. Даже вблизи он не взялся бы определить ее возраст. На первый взгляд молодая: ни одного седого волоса, гладкая, нежная кожа, но было в ней что-то неуловимое, нашептывающее о старости. Удерживая его взглядом, женщина попыталась заговорить, задохнулась, сплюнула кровью.
– Монах хин, – выговорила она.
– Как узнала? – вскинул брови Акйил.
– Одежда. – Она, указывая, приподняла подбородок. – Глаза.
– Ты кто?
– Не важно. Возьми семя. – Она с трудом протянула к нему ладонь, разжала окровавленные пальцы.
В ладони лежало… что-то. Что-то темное, с большой орех, но не орех. Как будто в мире пробили дыру прямо в ночное небо. Акйил видел по ту сторону звезды, десятки сверкающих звезд в такой тесноте… Голова у него поплыла. Закрыв глаза, он осторожно подышал. Со второго вздоха головокружение унялось.
Снова открыв глаза, Акйил заметил, что женщина наклонила ладонь, и стало понятно, что лежащее на ней «семя» – не дыра, а что-то наподобие гладкого камушка неправильной формы. Женщина слабой рукой кинула семя ему. Акйил машинально поймал, не дал упасть на пол.
– Что это? – в своем вопросе ему послышался голос Гелты Юэль.
– Оружие, – шелестом камыша отозвалась она. – Уничтожитель… самое опасное… неббарим…
Режущий кашель оборвал ее речь. Женщина повернула голову, стошнила кровью, сплюнула и хотела еще что-то сказать, но только простонала.
– Что за оружие? – склонившись над ней, спросил Акйил.
Он чуял ее кровь, пот и еще что-то – неправильное, страшное, как гниль.
– Зимой… – выдавила она. – Дождись зимы.
– Зачем? Что будет зимой?
Женщина невидящими глазами уставилась сквозь него. Потом снова нашла его взглядом.
– Ты… откуда?
Акйил молчал, не зная, солгать или ответить правду.
– Аннур? – В голосе появилась настойчивость. – Ты из… Аннура?
– Я от императора, – наконец решился Акйил.
– Нет… – Она снова смотрела мимо него, будто видела за его спиной всю громаду Рассветного дворца.
– Да.
– Ей нельзя… – Женщина выкашляла большой сгусток крови, сплюнула, очищая рот, и снова начала. – Ей отдавать нельзя.
Он нерешительно кивнул. Видно, этого показалось мало. Женщина приподнялась на локте, ухватила его за грудки, притянула так близко, что видны были прострелившие белки глаз сосудики.
– Спрячь его. Хорошо спрячь. Если император узнает… – Она захлебнулась, давясь, разинула рот, булькнула: – Конец…
– Чему? – добивался Акйил. – Чему конец, если она узнает?
В глазах женщины ему почудилось удивление.
– Всему, – шепнула она. – Всему.
Ткань балахона выскользнула из ее пальцев. Голова упала, стукнув затылком о камень, в глазах стало пусто. Он пальцем пощупал ей горло – пульса не было. Вглядываясь в мертвое лицо, Акйил врезал в память сама-ан.
Эта женщина – кшештрим. Правда, как зажатый в его кулаке предмет, была невозможна и неоспорима.
Если верить Адер, императоры Малкенианской династии веками не допускали к кента горстку уцелевших кшештрим. Но когда империя в огне, когда сидящий на троне не умеет пройти через врата, кшештрим снова вольны ими пользоваться. Один вопрос: зачем?
Он занялся камнем, который женщина назвала «семенем», покатал его на ладони. На вид – словно уголь, а на ощупь – как вода. Акйил, и держа его в руке, не мог уложить в голове, что это настоящая вещь, обладающая плотностью и весом. Семя представлялось пустотой, отсутствием всего. Только сомкнув пальцы, скрыв камень от глаз, Акйил ощутил его реальность.
«Оружие… уничтожитель…»
«Если император узнает, всему конец…»
Слова чиркнули по спине ледяным лезвием.
Поколебавшись. Акйил уложил предмет в кармашек за подкладкой балахона. Семя уместилось между зубом и ожерельем. Выпрямляясь, он пощупал ткань пальцами. Толстая и грубая, она скрыла даже украденный в прошлый раз кинжал, а эти вещицы намного меньше. Адер до сих пор его не обыскивала, с чего бы ей теперь начинать? Однако она ждет его возвращения, и ждет скоро. Чем дольше он задержится, тем больше у нее появится вопросов, а ответов у него нет.
Мертвая женщина, мертвая кшештрим, смотрела в темноту. Мальчишкой он успел бы обшарить покойницу в десять ударов сердца. И сейчас потратил немногим больше. Однако нашел только поясной нож – из простой стали, а не из невиданной материи меча – и что-то вроде птичьей косточки на шнурке вокруг шеи. Странно, зачем бы бесчувственному созданию носить украшение, но задумываться об этом было недосуг. Акйил резко дернул, порвал шнурок и сунул косточку в тот же потайной кармашек.
В голове мелькнула мысль, что делать с телом, да только что он мог сделать? Ни похоронить, ни сжечь. Мог бы спустить труп в воду, если бы не насмотрелся когда-то разбухших, полусгнивших утопленников в квартале. Да и какой смысл? Она, должно быть, многие и многие тысячи лет ходила по свету, накапливая опыт, мысли, воспоминания. И все это вырвано из нее когтями чудовища. От бессмертного существа осталось то же, что остается от всякого: кости и плоть, слепые глаза, неподвижное сердце, а остальное пропало, испарилось – похищено, утекло. Вся жизнь за миг между вдохом и выдохом свелась к гниющему мясу.

53

Рану жгло.
Зуб габбья не перекусил ни связок, ни мышц, которые, хоть и подранные, терпеливо выдерживали ее вес. Кровь уже запеклась, и наутро после схватки Гвенна почувствовала, как затягивается кожа. Казалось бы, надо радоваться – тело исцеляет самое себя, как и раньше. Если бы не это обжигающее, как лед, жжение. Гвенна изучила рану, пошевелила лодыжкой, потянула поврежденную мышцу.
Мутный предрассветный проблеск залил восточные вершины, но в расщелине, по которой они поднимались, еще стояла промозглая тьма. Остальные спали, закутавшись в одеяла: Паттик свернулся, как малый ребенок, спрятал руку между коленями; Бхума Дхар приткнулся в щели между двумя валунами; Чо Лу закатился под уступ; Киль сидел, поджав скрещенные ноги, – как всегда, на него даже смотреть было неуютно, – и ровно, медленно дышал; Крыса, пристроившаяся совсем рядом, топорщилась тощими локтями и коленками.
После стычки с габбья Гвенна нещадно гнала остальных из лощины к обещанной Килем безопасной крепости. Джонон погиб, Чент и Лури погибли. И гнавшаяся за ними кошмарная тварь издохла, но какое-то нутряное чувство не давало ей покоя. Даже если до крепости не доберутся, чем дальше от зараженных лесистых низин, тем спокойнее. Во всяком случае, так она объясняла себе. Но при виде воспаленного, едва затянувшегося укуса у нее в животе зашевелилось муторное беспокойство. Того ли она боится? Не несет ли опасности в самой себе?
– Рана заражена.
Рывком обернувшись, Гвенна встретила взгляд сидевшего в той же позе Киля. Серые непроницаемые глаза.
– У кеттрал раны обычно не воспаляются.
– Это не обычное заражение.
Его слова холодными пальцами взяли Гвенну за горло. Она замерла, не смея дышать, будто стоило затаиться, и опасность пройдет мимо.
– Насколько все плохо? – спросила она наконец.
– Плохо.
– Это… – Слова пугали, но она принудила себя их выговорить. – Это сведет меня с ума? Превратит в… в то же, чем стал Джонон?
– Со временем.
– Как скоро?
– Вы сильнее адмирала. И упрямее.
– А еще я не дура. Яд и сильных убивает. И упрямых.
– Этиология этой болезни изменчива и непостоянна.
– В смысле?..
– Вода действует опосредованно, кровь – напрямую. Изменение может занять сутки. Двое. Вряд ли более трех. – Он склонил голову к плечу. – Как вы себя чувствуете?
Она послала историку долгий взгляд, затем осмотрела схватившуюся струпьями кожу и перенесла внимание внутрь себя, в сумятицу мыслей и чувств. От блаженного восторга, памятного по джунглям, не обнаружилось и следа, и от лихорадочного жара, и от голода. Но вот это… как темная лоза, обвившая все остальное, – оно странное, чужое, неправильное.
– Оно во мне, – тихо сказала Гвенна.
Киль кивнул.
– Но ведь есть… средство? Там, в крепости. Какое-то кшештримское зелье, чтобы это вылечить?
– Это не зелье, и оно не лечит. Однако, если тот предмет еще там, он сдержит развитие болезни.
– Тогда давайте двигаться. – Гвенна вскочила.
От резкого движения голова пошла кругом, следом подступила тошнота, потом острый голод. На миг все чувства затмились запахами: подсохший пот на коже людей, немытые тела, заскорузлая в ранах кровь…
– Этот голод – не вы, – тихо произнес Киль.
Гвенна моргнула, вспомнив об историке, и кивнула ему.
– Вы должны продержаться, пока мы не дойдем до перевала, до крепости.
– Джонон не продержался.
– Джонон и не пытался. Он выбрал болезнь. Он отдался ей.
– Тогда… – Она сбилась. – Что мне надо делать?
Голос был сухим, как зола:
– Вы сами знаете ответ на свой вопрос.
– Бороться, – устало ответила она. – Бороться и не сдаваться.
Киль кивнул.
– Будут ли когда-нибудь другие ответы?
– Может быть, когда-нибудь.
– Но не сегодня.
– Нет, – ответил историк. – Не сегодня.

* * *

– Брось. – Гвенна вскинула Крысу себе на плечи. – Брось спорить, прокатись.
– Могу идти!
Но на этом ее упорство иссякло. Девочка с полудня спотыкалась, оступалась на камнях, бормотала что-то на своем языке – наверное, ругательства.
Гвенне полагалось бы ужасно страдать. Лощина делалась все круче. Ее загромождали скатившиеся камни – размером с собаку, с лошадь, с воз сена, – так что карабкаться приходилось чаще, чем ступать ногами. Крыса на вес была вроде мешка с зерном, да еще Гвенне приходилось тащить свой мешок. Провиант они почти доели, зато яйца кеттралов оказались тяжелее, чем выглядели: каждое – как обкатанный гранитный булыжник. Новый груз должен был превратить в мучение каждый шаг, но после укуса габбья сил у Гвенны прибавилось. Тело жаждало помериться силами с целым светом. Она пока еще смутно сознавала, что поясница ноет, икры и бедра на каждом шагу дергает боль; что в разреженном ледяном воздухе высокогорья она, как рыба на песке, ловит ртом каждый вздох, но Гвенна поймала себя на том, что наслаждается болью, ищет ее, упивается ею.
Лучше болью, чем кровью. Лучше сражаться с собственным изнеможением, чем с идущими рядом людьми.
Жжение в икре ослабло, распределилось по всему телу, и теперь она ощущала под кожей что-то вроде зуда. Гвенне вспомнилась жуткая крапивница, которую она подхватила в детстве. Добрую неделю она, не слушая уговоров брата, расчесывала кожу, перемазывала простыню кровью, потом и гноем. Так же было и сейчас, только что чесать нечего, на вид кожа как кожа – загорела за долгие дни под солнцем, покрылась веснушками. И ничем не выдает, что под ней расползается зараза.
«Бороться», – сказал Киль, но она понятия не имела, как с этим бороться, и просто делала то, что всегда умела: шла вперед и вверх, тащила на плечах Крысу, переливала себя в усилие, как будто, поднимаясь по склону, могла выбраться из болезни, из безумия, из прошлого.
– Она была здесь, – прервал голос Киля ее мысли.
Гвенна остановилась, утерла пот со лба, придержалась за стену расщелины и подняла взгляд. Она так внимательно смотрела под ноги, что не заметила, как приблизилась седловина. Земля стала положе. Еще несколько сотен шагов, и они взойдут на перевал, на самую хребтину материка.
Крепости не было.
Ее пронзило отчаяние. А ведь она вовсе не ожидала увидеть эти кшештримские руины. Столько лет прошло. Столько тысячелетий. Но историк излучал уверенность и столько раз оказывался прав, что она посмела надеяться…
– Где же оно? – прошипела Гвенна, довольно грубо ссадив с плеч Крысу.
Краем глаза Гвенна замечала настороженные взгляды спутников. Она им не говорила об укусе и о пожиравшей ее болезни, но все присутствовали при сражении и видели кровь у нее на щиколотке.
– Где лекарство? – добивалась Гвенна.
Паттик в замешательстве таращил глаза. Чо Лу попятился, словно от бешеного пса. Все в них криком кричало: боятся! Даже ветер с хребта не относил запаха разгорающегося страха.
– Гвенна Шарп? – позвала Крыса.
– Вы больны, – заключил Дхар, его обветренное лицо было сурово. – Укус габбья.
Она подавила порыв: ударить, прирезать его, пока не выдал остальным.
– Да, – признала Гвенна.
Паттик отшатнулся на полшага, как от удара.
– В крепости, возможно, найдется средство от этой болезни, – спокойно остановил всех Киль.
Гвенна медленно повернулась вокруг себя, раскинула руки. По обе стороны были отвесные каменные стены: светлый, выглаженный водой и ветрами известняк в сотнях шагов над головами вставал вершинами. Здесь могла бы выситься грозная крепость. Перегороди ущелье стеной, и десяток добрых бойцов удержит его против войска. Если бы кто догадался выстроить стену. Но стены не было.
– Крепости нет, – хмуро обронил себе в усы Бхума Дхар.
– Может, не тот проход? – предположил Чо Лу.
Руку он держал на рукояти меча. При взгляде на него у Гвенны все зачесалось. Она прикрыла глаза, вслушалась в биение крови в его жилах. А когда открыла, взгляд остановился на артерии под немытой кожей на шее. Неужто он вздумал с ней драться? Она едва не подавилась смешком.
– Уходите, – прошептала она. – Все уходите!
– Куда? – спросил Паттик и указал назад. – Буря накатывает.
Занятая собой, Гвенна не заметила клубившихся ниже по ущелью облаков.
– Валите куда хотите! – зарычала она. – Лишь бы подальше от меня!
– Нет, – объявила Крыса, взяв ее за руку.
– Не тронь меня! – Гвенна вырвалась.
Ее пробрала дрожь, страшная и сладостная. Она с усилием обуздала ярость, заставила себя повторить медленно, чеканя слова:
– Не тронь меня.
Чо Лу обхватил девочку за плечи, хотел защитить, но та стряхнула его руку. В ее глазах стояли слезы.
– Гвенна Шарп.
– Вот, здесь, – сказал Киль.
Она развернулась. Историк стоял у скальной стены, прижимая к ней ладонь. Подождал, чуть передвинул руку, кивнул и, закрыв глаза, запел. Сперва показалось – запел, но Гвенна очень скоро поняла, что он тянет одну ноту, низкую, широкую, тянет неимоверно долго, и звук скребет стены, отдается в ущелье. У него уже должно было закончиться дыхание, и тут он наложил на первую ноту другую. Гвенна в жизни не слышала, чтобы кто-то пел одновременно на два голоса, а Киль уже добавил третий, высокий и странный, много выше первых двух. Созвучие длилось и длилось, билось в небо и камни. У Гвенны на такое ни за что не хватило бы вдоха.
А потом с уверенным щелчком, будто что-то встало на свое место, кусок стены беззвучно повернулся на петлях.
Паттик отпрянул, чертя одной рукой защитный знак аннурского солнца, другой нашаривая меч.
– Вы лич!
– Нет, – покачал головой Киль.
– Это же кеннинг! – настаивал легионер. – Что я, не видел?
– Это не магия, а технология, – ответил историк.
Он указал им на дверь. Толстая, в руку Гвенны, створка держалась ни петлях, с виду слишком хрупких для ее тяжести. Петли блестели свеженачищенным серебром. В заднюю поверхность створки был встроен сложный механизм: рычаги, стерженьки.
– Это гармонический замок, – сказал Киль.
Чо Лу не сводил глаз с темнеющего проема.
– Что бы это значило?
– Он отзывается на определенный набор частот. Нот.
– Откуда вы знаете такие вещи? – спросил Бхума Дхар, вглядываясь в лицо историка.
– У историков такая работа – знать, – улыбнулся Киль.
В груди у Гвенны вскочила на ноги надежда – больной зверь слепо потянулся за ней.
Она провела ладонью по изнанке двери. За свою жизнь она повидала много видов кладки: чтобы подорвать здание, надо понимать, как оно построено. Гвенна осматривала башни и бастионы, стены и укрепления, мосты и надвратные постройки от Фрипорта до Поясницы, но подобной работы не встречала. Гладкий, как стекло, камень выровнен заподлицо с дверной рамой. Известняк – мягкий материал. За десять тысяч лет в трещины должна была проникнуть вода, разъесть породу. Но и дверь, и рама словно вчера вышли из-под рук гранильщика. Она обвела взглядом громоздившуюся над ними скалу.
– Эта гора и есть крепость?
Киль кивнул.
– Зачем это? – спросил Дхар.
– Когда-то здесь хранили знание, позднее она встала бастионом против великой угрозы.
– Да, – кивнула Гвенна. – Но… как я понимаю, не устояла.
– Почему вы так думаете?
Перед глазами пронеслось видение: разбитые тела кшештрим на камнях перевала, выпотрошенные, кишки блестят на солнце…
– Потому что все, кто ее строил, мертвы.

* * *

Чо Лу заглянул в узкий темный проход.
– Откуда нам знать, что там никого нет?
– Как заметила командир Шарп, все обитатели этой крепости давным-давно мертвы, – ответил Киль.
– Да, а как насчет новых обитателей? Тех, у которых много морд и мало глаз?
– Если только габбья не выучились петь, – историк указал на замок, – здесь должно быть вполне безопасно.
– Вполне безопасно… – хмуро повторил Дхар. – Я научился не доверять этой фразе.
Углубившись в коридор, Гвенна ощутила над собой тяжесть горы – чудилось, она теснит, давит, не дает дышать. Она слышала, как задыхаются остальные, еще не оправившиеся от долгого подъема.
«Здесь погибали люди».
Мысль как будто явилась извне, хоть и не посредством слуха.
Проход очень скоро вывел их в большое круглое помещение с куполом около десяти шагов в поперечнике. Гвенна ожидала, что внутри окажется непроглядно темно, как в склепе, но в воздухе было рассеяно холодноватое водянистое сияние. В нем бесшумно и невесомо плавали хлопья пыли. Она словно под воду погрузилась. Источник света удалось отыскать не сразу. Светились крупные камни в потолке преддверия.
– Уж это-то точно кеннинг, – буркнул Паттик, проследив ее взгляд.
– Всего лишь дневной свет, – возразил Киль, – переданный сверху линзами через заполненные стекловидным материалом каналы.
– Стекловидный материал, – тихо повторил Дхар.
Гвенна прищурилась, силясь представить проведенные в сердце горы рукотворные сосуды. Какое же требовалось строительное искусство! Какая наука! И какое терпение…
– С хрена ли мы их победили? – вырвалось у нее.
– Кшештрим? – уточнил Паттик.
Киль всматривался в голубоватое сияние.
– Это, – после долгого молчания отозвался он, – одна из великих загадок истории.
Солдат проследил его взгляд.
– Крепость осталась от тех войн? – Он робко понизил голос. – От войн людей с кшештрим?
– Она старше. Много старше.
– Если ее не для войны с людьми строили, так зачем?
– Она первоначально строилась не для войны.
– Зачем тогда потайные двери? – покачал головой Паттик. – Зачем было высекать ее в горе?
– Вам приходилось охотиться? – спросил Киль.
– Ходили за утками. Били влет из коротких луков.
– А из засидок охотились?
– Мы с братом построили такую на краю болота, – кивнул Паттик. – Ничего особенного: навалили камыша на жердины, только бы скрыла нас…
Он осекся, распахнул глаза.
– На языке кшештрим это место называлось Охтонк. Что означает: «засидка».
– Это вам не камыши на жердинах, – заметил Дхар. – На кого же они охотились?
– На габбья? – шепнул Паттик.
– На куда более смертоносную добычу, – покачал Киль головой. – Кшештрим, выстроившие эту засидку, пришли сюда за неббарим.
– Не за теми ли сборщиками черепов из городка Крысы?.. – натужно хихикнул Чо Лу.
– Не думаю, – ответил историк. – Хотя…
Слово повисло в воздухе, невесомое, как пылинка. Несколько мгновений никто не нарушал молчания. Наконец Гвенна скинула с плеч мешок.
– Вы все оставайтесь здесь, – приказала она, шагнув к дальней стене.
Открывшаяся засидка на время отвлекла ее от пылающего в крови огня, но в зале он разгорелся заново, пузырил изнутри кожу.
– Мы с историком пройдем дальше.
– Здесь? – переспросил Паттик, оглядываясь вокруг.
В зале не было ни дров для костра, ни места для очага, но помещение не казалось холодным – по крайней мере, не леденило кровь; будто сам камень излучал слабое ровное тепло.
– Не закрыть ли ту дверь? – предложил Паттик.
Снаружи билась о горный проход туча. Порыв ветра разнес по коридору несколько снежинок. Они растаяли, коснувшись пола.
– Нет, – слишком громко и поспешно ответила Гвенна. – Та дверь для вас – единственный выход.
Ей представилось, как люди колотятся в каменную плиту, пока она расчленяет их одного за другим.
– Он знает мотив. – Чо Лу указал на Киля. – Выпустит нас, когда попросим.
– Выпустит, – негромко согласился Бхума Дхар, обратив к Гвенне потемневший взгляд. – Если будет жив.
– Дверь не закрывать, – повторила приказ Гвенна.
Паттик взглянул мимо нее в дальний конец камеры, откуда уходил в глубину горы второй проход.
– А с той дверью как? – опасливо спросил он.
– Если через любую из дверей войдет что-то, чего вы не знаете…
– Мы его убьем, – договорил за Гвенну Чо Лу.
Та кивнула.
– Пусть даже оно покажется не опасней котенка. Пусть даже безобидней мышки. Пусть даже… – Она тряхнула головой. – Все, что войдет в эту дверь и покажется каким-нибудь странным, убейте на хер.
Чужое эхо ее слов отдалось от голого камня. Паттик кинул на нее опасливый взгляд. Гвенна спохватилась, что успела потянуться за клинками, будто уже пришло время бить. Медленно, обдуманно она опустила руки.
Капитан-манджари не сводил с нее глаз.
– А если вы не найдете средства от болезни?
– Исполняйте свой дави, – мрачно процедила Гвенна.
– Дави? – Паттик покрутил головой. – Как понять «исполняйте дави»?
– Мы будем охранять обе двери, – не слушая его, объявил Дхар, чуть выделив слово «обе».
– И Крысу, – вставила Гвенна.
– Я с тобой, – отчаянно замотала головой девочка.
– Нет.
Детское лицо застыло.
– Гвенна Шарп…
– Мы ее сбережем, – встрял Паттик.
Гвенна решила сперва, что это он о Крысе. Потом поняла, что солдат обращается к девочке.
– Мы остаемся здесь, – сказал Паттик, – чтобы оберегать Гвенну.
На лице Крысы большими буквами отобразилось недоверие.
– Здесь?
– Прикроем ей спину, – кивнул легионер. – Проследим, чтобы никто за ней не прошел. Никто не прокрался.
Девочка прикусила губу, повернулась от Гвенны к открытой двери и снова к Гвенне.
– Мы не слишком задержимся, – пообещал Киль. – Должны вернуться до сумерек.
– Вернись, – сказала Крыса.
– Все будет хорошо. – Гвенна пригладила ей волосы.
Крыса отмахнулась от ее руки.
– Ничего не хорошо. – Она наставила тощий грязный палец в грудь Гвенне. – Вернись.
– У тебя есть дело, – сказала Гвенна. – Стеречь дверь. Справишься?
Крыса, распрямившись, коснулась ножа за поясом и серьезно кивнула:
– Все, что входит, убить на хер.
– Убить на хер, – согласилась Гвенна.

* * *

Крепость, хоть бы и возведенная кшештрим, была устроена без лишних затей. Короткий переход вывел от преддверия к винтовой лестнице, которая вилась сквозь камень вверх и вверх, на сотню шагов, на две сотни. Ни площадок, ни дверей. Они словно карабкались из глубоченного колодца, разве что наверху не было ни просвета, ни воздуха, ни свободы – конца не видно.
Поднимаясь, Гвенна вела сражение с ядом.
Все было похоже на болезнь, накрывшую их в джунглях: то же возбуждение, тот же голод, то же чувство, что мир не вполне реален, – только хуже. Та, прежняя, проникала в нее постепенно, день за днем, залетала внутрь с каждым вздохом, впитывалась в кожу с каждым прикосновением, а эта пробирала огнем насквозь, пожирала кости и кровь, охватывала горячкой мозг.
«Борись, – твердила она себе. – Борись и не сдавайся».
Произнесенные под огромной чашей неба, эти слова показались ей здравыми и разумными. А теперь, в тесноте лестничного колодца, она начала забывать, с чем ей надо бороться. Внизу были люди. Она еще слышала слабое эхо голосов. Люди называли себя ее друзьями, но как только люди себя не называют. Их четверо, вооруженные, но кеттрал среди них нет, и нет… таких, какой стала она.
Гвенна, одного за другим, воображала их перед собой.
Чо Лу силен, быстр, но действует необдуманно. Паттик медлит там, где медлить нельзя. Бхума Дхар стар. Крыса еще ребенок.
Последнее видение на миг привело ее в себя.
– Вы должны меня убить, – тихо сказала Гвенна.
Киль не задержал шага.
Она чувствовала заливший лицо пот, чувствовала, как ее трясет. Руки требовали сперва клинков, потом – вцепиться в глотку историку, давить, пока не посинеют губы, не выкатятся глаза, пока он не перестанет дышать.
– Если не найдем, – прохрипела она. – Если лекарства здесь нет, убейте меня.
– Я сделаю, что следует, – кивнул он.
Гвенна схватила его за плечо. Не хотела, а схватила. И медленно, с болью разжала пальцы.
– Вы не поняли. Если не убьете меня сейчас, потом не сможете убить.
– Я понял, – ответил историк и показал вверх по лестнице. – Уже недалеко.
Прошла целая вечность, пока они достигли площадки.
Киль напел им путь за следующую дверь – ноты в этот раз были новые, но тоже на три голоса, и историк тянул их так, как не смог бы ни один смертный.
Коридор за этой дверью был шире оставшегося внизу, и по обе стороны от него открывались комнаты. Гвенна вытянула из чехла на поясе нож, бросила взгляд спутнику. Тот кивнул, поднял копье, и они бок о бок двинулись по проходу.
У первой двери – металлической, блестевшей, как начищенная сталь, – Гвенна прижалась спиной к стене.
– Не здесь. – Киль кивнул вперед по проходу. – Дальше.
Она медлила. Предусмотрительность требовала проверять комнату за комнатой – не затаился ли кто внутри, выжидая случая ударить в спину. Впрочем, пахло здесь – не считая камня и, возможно, отполированной стали – только ею и Килем. И слышала она два сердца: его (медленное и размеренное биение) и ее (безумный галоп). Что бы ни затаилось в засаде, ничто не могло быть опаснее той, в кого превращалась она.
Они прошли еще пять дверей из того же блестящего металла, закрытые, без окошек. Словно тюрьму осматривали, только в тюрьмах бывает темно и сыро, все ржавое, грязное. А здесь – в Засидке, как назвал ее Киль, – совершенно пусто и чисто, словно кто-то каждое утро подметал, намывал длинный коридор, стирал пыль… Сквозь не-стеклянные вставки в потолке сочился тот же серебристо-голубой свет. Ей бы радоваться, что не пришлось тащить в руке факел и шарахаться от каждой тени, а Гвенна вместо того скалила зубы и с излишней силой сжимала оружие.
Наконец Киль задержался перед одной из дверей, провел пальцами по вставленному в створку устройству наподобие рычажка.
– Замок? – спросила она.
Историк кивнул и медленно повернул рычаг. Звякнуло, будто металл задел камень, повеяло сквозняком. Дверь чуть отошла наружу.
– Хорошо. – Она судорожно вздохнула.
– Хорошо, – кивнул Киль.
С мечом в одной руке и ножом в другой она скользнула в щель.
В мозгу «звездочкой» взорвалась мысль: «Как я обманулась!»
Ее обмануло чутье. Обманул слух. Обманула уверенность в безопасности. Засидка вовсе не была необитаемой. И безопасной. Она кишела жуткими пауками. Твари расселись рядами на блестящих металлических столах, подогнув хрупкие суставчатые лапы длиной в ее руку, изготовившись к прыжку. Другие уже тянули к ней острые как бритва когти.
Гвенна отступила на шаг, подняв клинки. В жилах кипела кровь. Но пауки не бросились на нее – сидели неподвижно, словно окаменев в движении. И теперь она разглядела, что никакие это не габбья. Длинные членистые лапы не хитиновые – стальные или из того, что в Засидке заменяло сталь, и не сидели они на этих блестящих столах, а составляли с ними единое целое, врастали в поверхность.
– Они не представляют опасности, – сказал вошедший вслед за ней Киль. – Просто старые инструменты.
Пауки не казались старыми и уж точно не походили на известные ей инструменты, хотя одни лапы заканчивались лезвиями, другие вроде бы пинцетами, булавками, линзами.
– Для чего инструменты? – проворчала Гвенна, пытаясь усмирить бешеный галоп сердца.
Все столы были привинчены к полу, каждый доходил ей до пояса и позволял удобно улечься самому рослому мужчине. Удобно, если тот рослый мужчина не прочь полежать на холодном металле.
– Для исследований, – ответил историк.
Он прошел к стене, заставленной шкафчиками, полками, ящиками из стекла и стали. Одни полки были пусты, на других стояли стеклянные сосудики странной формы, для питья слишком мелкие. Тут же висели на крючках другие инструменты: ножницы, бритвы, металлические линейки с невразумительными значками.
Киля все это не интересовало. Узловатым пальцем он сдвинул защелку шкафчика. Внутри обнаружились выдвижные ящики глубиной всего в несколько пальцев. Под рукой историка, выдвигавшего их один за другим и задвигавшего на место, ящички отзывались шепотом. Гвенна успела заметить мотки тонкой материи вроде шелка или муслина; инструменты, похожие на перья, а может, и вправду перья; еще линзы и тонюсенькие, запаянные с обоих концов стеклянные трубочки с поблескивающей серебром жидкостью внутри. Все было ей незнакомо, и от необычности увиденного Гвенна сперва насторожилась, потом начала сердиться.
Напрягшись до дрожи, она отложила мечи и нож на металлический стол и осторожно отошла. Не хотела держать их в руках, когда ярость нахлынет в полную силу. В ее мысли прорвался голос Киля.
– Вот, – сказал он, доставая что-то из самого нижнего ящика.
– Кольцо? – Гвенна прищурилась.
Кивнув, он перебросил находку ей.
Ее рука сама собой перехватила вещицу. Кольцо было холодным, как осколок промороженного столетиями ледника. Холод проник в пальцы, разошелся к ладони. Она ждала, что с ним придет онемение, но вместо бесчувствия в ней зародилась глубинная, кровоточивая боль.
– Наденьте.
– Это и есть лекарство? – спросила она, разглядывая кольцо.
Черное, словно лакированное, и перекручено так, что мозги сворачиваются, тщась проследить множество граней и изгибов.
Часть Гвенны не хотела лекарства. Большая часть.
– Ради Крысы, – тихо сказал историк. – Наденьте.
Гвенна надвинула кольцо на средний палец левой руки.
И провалилась.
Смутно, отдаленно она ощущала щекой каменный пол, упавшие на лицо волосы, врезавшийся в тело ременной пояс. Но все ощущения затмевал, почти начисто гасил проникший в тело полярный холод, разлившийся по жилам и гигантской волной захлестнувший пламя яда. Пламя это при соприкосновении полыхнуло, разгорелось чистейшей, нестерпимой болью. В уши хлынул вопль, яростный жуткий вопль, в котором она очень не скоро узнала свой голос. Она тщилась высвободиться, бежать, но насилие творилось у нее внутри – шла война между ядом габбья и страшным холодом кшештримского кольца.
Ее посетило видение. Она стояла высоко в горах, по бедро в снегу. Ветер резал кожу, но ее обнимал огонь, костер выше всякой башни. Уши заложило ревом. Она чувствовала, как плавится кожа, как обращаются в шлак глаза в глазницах, как трескаются от холода кости. Она умирала, без сомнений умирала, и не знала только, огонь ее убивает или холод. Во все стороны мир обрывался из-под ног скалами. Бежать было некуда, ничего не сделать, только ощущать, как спекается промерзшая плоть, как обращаются в лед ее крепкие кости; слушать свист ветра в небе и слепо таращиться вглубь себя, наблюдая собственную гибель. Казалось, сражение огня со льдом длилось вечно, но вот медленно, очень медленно пламя замерцало, захлебнулось, опало и погасло.
Она одна, нагая, стояла на вершине.
Лед в жилах от бритвенной чистоты сошел в глубокую и жуткую ноющую боль.
Гвенна открыла глаза. Киль стоял на коленях, его серые глаза впились ей в лицо.
– Едва успели, – сказал он, опустив ладонь ей на плечо.
– Это… – Она сорвалась, вздрогнула и начала сызнова. – Эта вот дрянь у вас называется лекарством?
– От этого яда не существует лекарств, – покачал он головой. – Считайте его… противовесом.
Она посмотрела на него и уронила голову на камень.
– Ничего не понимаю.
– Он уравновешивает действие яда.
– Охрененно больно.
Киль кивнул.
– Когда это пройдет?
– Никогда.
Гвенна уставилась в серый каменный потолок: точно выверенные углы, свет, сочащийся сквозь это кшештримское вещество, только похожее на стекло.
– Никогда… – повторила она, голос показался далеким, тусклым.
– Яд от укуса габбья невозможно вывести из организма. Огромное усилие матцкела лишь сдерживает его действие.
Гвенна приподняла слабую руку, рассматривая кольцо. Его чернота перешла в глубокий, как тень, красный цвет, и все равно оно выглядело… как-то не так.
– Матцкел. А просто кольцом нельзя назвать?
– Это не кольцо, как маска – не лицо.
– Лицо живое.
– И матцкел, можно сказать, живой. Яд в вашем теле будет двигаться, меняться. Оно… – Киль узловатым пальцем легко коснулся кольца, – будет меняться вместе с ним. И защищать вас.
– Почему от этой защиты так больно?
Ей казалось, тело режут ножами, выматывают жилы.
– В вашем организме идет борьба. Война. Всякая война имеет свою цену. – Историк всматривался в ее лицо. – Вы сможете вытерпеть?
Гвенна приподнялась на локтях, потом медленно встала. Тело болело, но не как болит от настоящей раны. Она несмело испытала свободу движений – не нарушена. Если честно, после ударных тренировок ей бывало и хуже, но та боль проходила…
– Это навсегда? – спросила она.
– Будут приливы и отливы. Иные дни будут лучше других, но… да, пока вы носите кольцо, боль останется с вами.
– А если сниму?
Он не ответил, просто взглянул ей в глаза.
Гвенна расправила плечи, хрустнула суставами пальцев, кивнула.
– Придется, стало быть, привыкать. – Не дав историку ответить, она отвернулась, забрала со стола нож и клинки. – Что это за место?
– Лаборатория.
От его ответа что-то перевернулось у нее внутри. Или от кольца. Или от яда. Она не знала от чего, но осмотр помещения и разговор отвлекали от боли.
– Зачем лаборатория в крепости? Или в охотничьей засидке, если на то пошло?
– Чтобы на кого-то охотиться и побеждать, его следует понимать, – ответил Киль.
Помещение было длинным, широким, и Гвенна с удивлением отметила, что в одну стену встроен ряд наклонных окон.
– Снаружи я их не видела.
– Благодаря наклону они незаметны снизу.
– А почему они не разбились? Если здесь все такое древнее, должны были десять тысяч раз растрескаться.
– Наука, – неопределенно пояснил Киль.
Она обратила внимание на ближайший стол, погладила металл пальцем. Ни пятнышка ржавчины.
– Скажете, ему тоже тысяча лет?
– Многие тысячи.
– Надо думать, кшештрим умели делать сталь получше нашей.
– Умели. Только это не сталь.
Под столом были устроены полки с разнообразными стеклянными сосудами и банками, на подносах лежали инструменты, предназначенные резать, пилить, обдирать, – все из того же неподвластного времени металла. Гвенна взяла в руки короткий нож – в пальцах он был легче перышка.
– Как я понимаю, здешние кшештрим были не простые солдаты.
– Самые молодые из кшештрим прожили тысячи лет. Никто их них не посвящал все эти тысячелетия исключительно войне. – Киль помолчал и добавил: – Почти никто.
– Так эти, в крепости, половину жизни охотились за неббарим? А другую половину проводили здесь… – Понимание окутало ее холодным свинцовым плащом. – Разбирая их на части.
– Они алкали знаний.
Гвенна повертела в пальцах короткий нож и отложила его на стол. По краям столешницы и по середине тянулись желобки, видно для стока жидкости в проделанные в торцах отверстия.
– И не тех знаний, что ищут в книгах, – угрюмо заключила она.
– Откуда, вы думаете, берется книжное знание?
– Вы так говорите, будто восхищаетесь ими.
Историк не ответил. Обернувшись, Гвенна увидела, что он опять смотрит в пустоту. Глаза его, в задумчивости или нет, всегда оставались одного цвета, цвета стали. Она не поняла, на что он смотрит – если на что-то и смотрит.
– Это была интересная раса, – наконец ответил Киль.
– Вам интересны чудовища, уничтожающие целые народы?
– Стать чудовищем способно любое существо.
– Надо думать, и мы себя не сдерживали, когда настал наш черед их убивать.
– Нет, – ответил историк, все так же глядя в никуда. – Мы себя не сдерживали.
Гвенна еще немного посмотрела на него, щуря глаза, и отвернулась. У нее скрутило живот. Она отошла к металлическим шкафчикам.
– Что здесь еще есть?
– Точно не знаю.
– Знали же про это… – Она взглянула на свою руку. – Про этот матцкел.
– Дедукция. Экстраполяция.
– Не хотите еще поэк-стра-по-лировать?
– Нет надобности, когда можно посмотреть.
– А если его открыть, ничто не меня не напрыгнет или не взорвется в лицо?
– Маловероятно.
Она все же отступила в сторону, прежде чем кончиком ножа сбросить защелку.
Дверца открылась медленно и так беззвучно, словно петли смазали только утром.
Ничего не взорвалось. Никто на нее не напрыгнул.
Внутри снова полки. Еще флаконы и бутылки. Острые инструменты совершенно обескураживающих форм и размеров. На аннурском рынке за один такой она бы выторговала целое состояние. Все были не длиннее ее ладони. Гвенна присмотрелась к орудиям, прикинула, для чего они могли служить. Сдирать кожу? Пилить кости? И отвернулась к следующему шкафчику.
Из-за открывшейся дверцы на нее уставился череп.
Некоторое время она просто смотрела на него, потом протянула руку, подцепила пальцем за глазницу и вынула. В кадетах она месяцами изучала человеческую анатомию. Десятки раз держала в руках черепа. Однако этот показался ей тяжелее и крепче. Зубы в челюстях без щербинки, целые, чистые. И острее обычного, будто приспособлены рвать и терзать мясо. Ей подумалось, что это не череп, а скульптура, вырезанная из материала белее, прочнее, чище – лучше кости.
– Макет?
– Неббарим.
Гвенна покачала головой:
– Ни в коем случае. Я имела дела с древними костями. Они бурые, хрупкие. А этот… – она ножом постучала по макушке, – крепче стали.
– Я уже говорил, что неббарим напоминали нас, но не были нами. Быстрее, сильнее. И скелеты их соответствовали силе.
Киль протянул руку, и Гвенна отдала ему череп. Историк немного подержал его на ладони, заглянул в глаза и, вдруг развернувшись, метнул в стену. Гвенна отступила, вскинула руку, чтобы заслонить глаза, но кость не разлетелась – череп с основательным гулким стуком отскочил от стены и упал шагах в шести, где, покрутившись вокруг своей оси, медленно остановился.
Гвенна подняла его, поискала трещины, щербины, хоть какие-то следы повреждения, но купол черепа остался гладким, как мрамор.
– И вы хотите меня уверить, что он настоящий? – Она перевела взгляд от пустых глазниц к историку.
– Не имеет значения, чего я хочу. Череп настоящий, настоящими были и неббарим. Потому кшештрим и создали это строение.
В следующем помещении вместо длинных металлических столов стояла одна каменная плита по пояс высотой, отполированная до блеска. Склонившись над ней, Гвенна увидела свое отражение: грязное, осунувшееся, обожженное солнцем лицо в брызгах крови. Она отступила. В камень через каждые несколько шагов были вделаны цепи. На некоторых остались обручи оков.
– Здесь, надо понимать, они занимались пытками?
– Кшештрим никого не пытали – в человеческом понимании этого слова.
– Тогда зачем им цепи?
– Они хотели понять своего врага. Им нужно было знать, чем можно ранить неббарим, чем замедлить их движения или привести в замешательство.
– И здесь они проводили опыты на живых. – Гвенна ткнула пальцем в сторону предыдущей комнаты. – А когда перебирали с опытами, трупы разбирали на части вон там. – Она покачала головой. – Никакая это не засидка, а бойня.
– Все было не так, как вам представляется, – заметил Киль.
Гвенна хотела ответить, но осеклась, когда в голове заметалась новая мысль. Она медленно обернулась к историку. Правда вошла между ребрами холодным клинком.
– Вы из них, – сказала она. – Вы кшештрим.
Киль кивнул, как на незначительный пустяк.
Она мгновенно отскочила, бессознательно увеличив дистанцию, выхватила клинок из ножен, выставила в нижнюю защиту. Она сумеет его убить…
«Нет, – поправилась она, – мне кажется, что я сумею».
Его изломанная фигура казалась такой бессильной, безобидной, но лишь потому, что он хотел так выглядеть. Он не погиб в сражении с манджари. Он пережил хамакшу. Он, хоть и хромой, не отставал от самой Гвенны на подъеме в гору. Она с ужасом поняла, что представления не имеет, на что способен бессмертный историк. Тот, не замечая твердо выставленного ему навстречу клинка, взглянул ей в глаза.
– Я вам не враг.
«Убей его, – шепнул внутренний голос. – Убей сейчас, пока не поздно».
Она не знала, говорит в ней мудрость или болезнь.
– Не враг? – Гвенна переступила в сторону, давая себе возможность зайти под углом. – Вы и неббарим так говорили, прежде чем пристегнуть их к тем столам?
– Я здесь никогда не служил.
– Однако много чего знаете об этом месте.
– Я знаю многое о многом.
Он двигался в такт с ней, непринужденно, как бы невзначай, но она теперь видела – видела то, чего не замечала долгие недели совместного пути: как он всегда оставлял себе возможность парировать или уклониться, с какой неощутимой легкостью согласовывал свое движение с ее.
– Почему вы дали мне понять?
Киль именно позволил ей увидеть правду. Это было ясно. Он не одну неделю, месяцами болтал этой правдой у нее перед носом. Не будь она так тупа, так занята собой, гораздо раньше бы поняла.
– Так легче взаимодействовать, – ответил он. – Понимая, кто я такой, вы поймете суть моих познаний и возможностей.
– Что же вы прямо не сказали? Какого хрена Адер не скрыла?
– Это разрушило бы основы доверия.
– Я вам и так не доверяю.
– Доверяете, – убежденно возразил историк. – За прошедшие месяцы я помогал вам не раз и не два. Прежде чем узнали, что я кшештрим, вы убедились, что я силен, полезен, надежен.
– Надежные люди не проводят всю жизнь во лжи.
– Надежные люди лгут постоянно. Ни одно из моих умолчаний не угрожало вам, кораблю, команде или цели экспедиции.
Она методично перебрала в голове каждое его утверждение, каждое действие со времени выхода из Аннура. До сих пор все его сообщения о Менкидоке и болезни подтверждались. При атаке манджари он был на палубе, не жалел стрел. Во время бури помогал Бхума Дхару держать «Зарю» на курсе. Желай он повредить экспедиции, у него была уйма возможностей. Он спас ее от яда габбья.
Все это не давало оснований ему доверять. Надо сойти с ума, чтобы увидеть в нем союзника. Но и с тем фактом, что он не действовал как враг, приходилось считаться.
– Вы здесь, – медленно проговорила Гвенна, – в этой экспедиции не из праздного любопытства.
– Любопытство не бывает праздным.
– Непременно попрошу высечь эти слова на вашем надгробии.
– Люди очень давно дожидаются моей смерти.
В его голосе не было самодовольства.
– Давайте-ка я спрошу прямо, – сказала Гвенна. – Зачем вы здесь? Зачем отправились с нами? Кеттралы вам, конечно, на хрен не нужны.
Он разглядывал ее своими серыми глазами.
– Напротив. Меня очень интересуют кеттралы. Но вы правы в том, что меня интересуют не только они.
– Жду не дождусь уточнений.
– История…
– История была и нету, – перебила Гвенна. – Что бы ни было здесь раньше, оно прошло.
Киль строго взглянул на нее:
– История никогда не кончается. Порой она засыпает, не более того.
– Что бы эта чушь ни значила.
– Поймите, с Менкидоком что-то не так.
– Кроме шуток? – Она вылупила на него глаза.
– Что-то, помимо болезни. Найденный нами на юге город… Его не должно там быть. И тела в Соленго… – Киль покачал головой. – Мир вывихнул сустав.
– С миром всегда так. Вам ли, историку, не знать? Всегда где-то что-то идет кувырком.
– В данном случае просматривается закономерность.
– Какая закономерность?
– Я еще не могу представить цельную картину.
– Вот чем вы тут занимаетесь? Ищете недостающие кусочки?
– А также веду подготовку к различным бедствиям.
– Каким еще бедствиям?
Он долго не сводил с нее серых, как камень, глаз. А когда наконец ответил, голос был холоднее стен этого склепа.
– К войне. – Он поднял Хал знает сколько раз переломанный палец. – Голоду.
Еще один палец.
– Мору. Безумию. Хаосу. – Растопырив все пальцы, Киль уставился на свою ладонь, словно впервые увидел, и стиснул пальцы в кулак. – Уничтожению.

54

Третий день отборочных боев раскололся надвое. В небе на севере чернела туча. Дельту секли молнии. По всему небосклону раскатывался гром, соперничая с шумом собравшейся толпы. Но прямо над ними сияло яркое немеркнущее солнце. Рук потянулся к воде. Он все утро не мог напиться.
Его тело, как и этот день, словно раскололось надвое. При мысли о смертоубийстве беспощадный кулак больно сжимал желудок. Месяцы бега, подъема тяжестей, учений привели наконец к убийству. Убей или умри. Стоило представить зажатое в руке копье, вообразить, как оно входит в чужое тело, к горлу подступала тошнота. Представлялись большие глаза Эйры, глядящей на его отступничество. И все же – не только тошнота. Под ней струей знойного ветра растекалась почти судорожная готовность, как если бы, пережив тошноту и раскаяние, он должен был обрести чистоту и волю к охоте.
Отхлебнув еще воды, он усилием воли вернулся к настоящему, напомнил себе, что бой – еще не конец. Его просто надо пройти, чтобы достичь истинной цели – побега.
Чудовище, Мышонок и Тупица встретили план с недоверчивым восторгом.
– Вот уж тупое дерьмо, – хихикала Чудовище. – Глупо, глупо, глупо! Да что уж там, сколько глупостей сделано, нечего и менять.
Она прищурилась:
– Вы наверняка понимаете, каким искушением будет, вскрыв ту дверь, уйти без вас.
– Куда уйти? – негромко осведомился Рук.
– В таком большом городе хватает укромных мест, – картинно пожала она плечами.
– И охота тебе прятаться до конца жизни? – Он покачал головой. – Уйти с Арены – это даже не первый шаг. Бежать – значит совсем покинуть город. А для этого вам нужен я.
– Умеешь ты разрушить девичьи мечты, – помрачнела Чудовище.
– Мечтай, я разве против? – Рук потрепал ее по плечу. – Просто хочу, чтобы в твоих мечтах нашлось место нам с Талалом и Бьен.
После долгих переговоров женщина согласилась выбраться за стену, посмотреть, сумеет ли взломать замок кладовой, и вернуться с докладом. Станет ли она соблюдать соглашение – другой вопрос, и над ним перед боем не осталось времени ломать голову.
Талал, прислонившись к загородке отсека, смотрел на засыпанный песком круг. Он долго стоял так, прежде чем покачать головой.
– В городе что ни день гибнут сотни людей – тонут, умирают от паучьего яда, от старости, а им еще это понадобилось.
– Жертвоприношение, – пожал плечами Мышонок и в который раз покосился на нужной горшок у стены с трещиной.
– Ложная жертва ложным богам, – проворчала Бьен.
Она сгрызла ноготь до мяса, до крови в лунке. Спохватившись, удивленно осмотрела, вытерла руку о нок и повернулась к Талалу.
– Каково было расти там, где никто никогда не слышал о Троих?
– Люди есть люди.
– Как эту хрень ни понимай, – бросила Чудовище.
– Понимать надо так, что люди любят смотреть на смерть. Для убийства изобретают разные поводы: ради богов, ради императора, ради детей, ради чести. И способы изобретают разные: войны, рабство, резня во имя освобождения окраин империи от целых племен… – Талал помолчал, качая головой. – Но без убийства нигде не обходится. Никогда.
– Не верю, – вытаращилась на него Бьен. – Должен быть лучший путь.
Талал наконец перевел взгляд на нее:
– Конечно, он есть. Только лучший путь никому не нужен.
Солдат кивнул на трибуны, заполненные тысячами домбангцев. Они висели на перегородках, лезли на опоры, колотили пятками в настил, наполняли воздух тяжелым, как груз, шумом.
Рук заставил себя вглядеться в толпу, выделить лица.
Он остановил взгляд на лысоватом мужчине с родимым пятном на щеке. Его обнаженные руки по локоть были лиловыми. Красильщик, значит. День за днем проводит у красильных чанов, тихо трудится, окрашивает ткани, как умеет добавляет миру красок. Сейчас он вопил в лицо соседу, брызгал слюной.
Через несколько человек в том же ряду маленькая, не старше семи, девочка смастерила себе куклу из початка сладкого тростника. И нарядила в лоскутки, придав ей сходство с одним из Достойных: обрывок сети в руке, прутик-копье в другой. На глазах у Рука девчушка начала медленно, старательно, с нескрываемым наслаждением расчленять куклу, швыряя оторванными конечностями в нижние ряды.
– Эйра указывает лучший путь, – сказал Рук.
Слова прозвучали фальшиво и походили на плохо обожженный горшок, готовый развалиться под собственным весом.
– В том, что ждет нас сегодня, Эйре места не будет, – отозвался Талал, встретив взгляд Рука.
Тупица захихикал из-под полей своей шляпы.
– Просто напоминаю: ты здесь, чтобы сражаться, а не сочинять трактат о божественной подоплеке человеческой нравственности. – Он кивнул на круг, куда рабы выносили стол с оружием.
– Когда же мы узнаем, с кем бьемся? – обратилась к Коземорду Бьен.
– Скоро, – ответил мастер. – Но прежде верховная жрица… Удостоит нас нескольких слов.
Чудовище сплюнула на песок. Впрочем, никто, как видно, не разделял ее презрения. Когда у высокого корабельного борта появилась Ванг Во, арену накрыла тишина, словно женщина, просто явив свое лицо, преобразила буйную толпу в нечто иное, почти святое. Она дала себе время оглядеть собравшихся, после чего заговорила:
– Мясо.
И на этом единственном слове замолчала. А потом, к удивлению Рука, улыбнулась.
– Так и есть: мясо. Два дня назад в этот круг вышел человек, наплевавший на наших богов… – Жрица переждала беспокойный ропот в толпе и взмахнула рукой, словно отгоняла муху. – Он говорил, говорил и говорил: о своем Владыке и его войске, какие они сильные, какие ужасные. И что дальше?
Рук услышал в ее голосе улыбку.
– Мы превратили его в падаль, – заключила женщина.
Трибуны взорвались ликованием, но жрица жестом утихомирила крикунов.
– Его смерть на Арене была лишь началом. В ту же ночь я забрала его тело, швырнула в челнок и вывезла в дельту. Я разделала его: пальцы, затем по кистям, по локтям, по плечам. Обычное дело. Так разделывают свинью, козу или курицу. Я кусок за куском швыряла мясо в воду, крокодилам. Они собрались к моему «ласточкину хвосту», а знаете, как хозяин этого дурня, этот его Первый, защитил изуродованное тело? – Она покачала головой. – Никак. Закончив, я вымыла руки и вернулась домой, как вернулась бы, забив скотину. Тот полоумный не первым дерзнул отрицать Трех и издеваться над нашей верой. Могущественнейшая империя мира двести лет тщилась сокрушить дух Домбанга. Не сумела. Можете поставить последний медяк на то, что всякий, явившийся сюда, в наш дом, требуя покорности, встретит ту же судьбу.
Жрица снова покачала головой.
– Домбанг не покорить. – Она указала пальцем вниз, на Арену. – Эти Достойные – напоминание для нас. Напоминание, что наши боги – боги борьбы и стойкости. Кем бы ни был тот Первый, я надеюсь, он явится, и явится скоро. Я охотно покажу ему, что дельта всегда голодна.
Толпа взревела. Волны звука прокатывались по горячему песку, сотрясали небо. Рук, вопреки себе, ощутил вздымающуюся в сердце гордость.
Он пытался уйти от Кем Анх и Ханг Лока, свернуть с кровавого пути борьбы и смерти, но никого ближе них у него не было. Звери, да, но прекрасные звери. Что-то в нем щетинилось от мысли, что некий иноземный захватчик посмел им угрожать. Он со стыдом понял, что согласен с Ванг Во: и ему хотелось увидеть атаку на дельту – целую армию, вторгшуюся в камыши. Ему хотелось увидеть, как гибнут выродки. Рук Лакатур Лан Лак, жрец богини любви, желал приложить руку к их убийству.
– Кого-то из этих Достойных сегодня ждет смерть, – снова заговорила Ванг Во, когда шум сменился тишиной, – но мы не поклоняемся смерти.
– Чушь свинячья, – буркнула Бьен.
– В этих Достойных мы чтим отражение Трех – красоту, отвагу, искусство, силу. Вот что делает нас великими. Вот что хранит нашу свободу.
– Красноречива она для охотницы на крокодилов, – ухмыльнулся Тупица, дослушав речь.
– Бывшей охотницы, – уточнил Коземорд; он стоял рядом с ними, по обыкновению укрывшись в тени зонта. – Никогда не забывайте, что одержанная на арене победа… возвышает.
– Как ни рядись, другим человеком не станешь, – сплюнула Чудовище.
Кажется, ей было что добавить по этому поводу, но в круг уже выступил глашатай. Сегодня им был мужчина с грудью-бочонком, в пурпурном жилете и черном ноке. Выйдя на середину, он воздел руки и возвысил гулкий голос так, что слышно было и на острове Утонувшей Кобылы.
– В первом поединке сегодня с восточной стороны арены наступают подготовленные мастером Лао Наном Достойные, известные как Рук Лакатур, Бьен Кви Гай и Талал Аннурец.
«Но не кеттрал», – отметил про себя Рук.
Эту малость Ванг Во утаила. Не то чтобы это что-то меняло. Никому не было дела, откуда взялся Талал, кто он: прятавшийся на чердаке купец или солдат, захваченный на подступах к городу. В любом случае упоминание Аннура привело толпу в бешенство. Трибуны сотрясались так, что Рук решил – сейчас рухнут. Прямо над отсеком Коземорда стражники Арены сыпали ругательствами, удерживая рвущихся к кругу древками копий.
– Вот уж ненависть так ненависть, – бодро заявила Чудовище, хлопнув Талала по плечу.
Солдат кивнул. С виду он не особо напрягся, но ведь он никогда не выдавал волнения. Не глядя на ряды, он повернулся к Коземорду, приподнял прикованный к лодыжке железный шар.
– Я так и буду драться?
– Что ты! – Мастер поцокал языком. – Такое обременение было бы… оскорблением справедливости отборочных боев.
За шнурок вытащив из-под рубахи ключ, он опустился на колени и разомкнул обруч на щиколотке кеттрал. Талал молча смотрел, потом поднял глаза, перехватил взгляд Рука. Один удар этим шаром по затылку, и мастеру конец. Диву даешься, как долго живут люди при своей хрупкости. На секунду Рука посетило безумное искушение проделать это самому: выхватить у Талала гирю, убить мастера и проломить стену за спиной. Конечно, все увидят. Стража мигом пустится в погоню, но, по крайней мере, они бы что-то делали. Погибли бы, но погибли при попытке бежать, а не выплясывая на раскаленном песке на потеху домбангским зевакам.
Он затоптал соблазн, словно уголек.
Видел он попавших в силки птиц: те бились и бились, бессмысленно, бесконечно, натягивали беспощадные узы, пока не лишались последних сил, так что даже дернуться не могли, когда их вынимали из петли. Животное не способно вообразить мгновенья за пределами «сейчас», он же не мог позволить себе такой ошибки.
Они будут драться – он, Бьен, Талал. За стену пойдет Чудовище, отыщет выход. Они вырвутся с Арены, но не сегодня.
Его мысли прорезал голос глашатая:
– С западной стороны арены наступают подготовленные мастером Гок Ло: Юон То, Нунг Рыбак и Санг Бычиха.
– В этой схватке победа возможна, – одобрительно кивнул Коземорд.
– Я думал, она возможна в любой схватке, – возразил Рук.
– В одних… – мастер поморщился, – более достижима, в других менее.
– Мне бы просраться, – объявила, обращаясь в пространство, Чудовище.
Рук скривился. Слишком резкий переход. Только что она смеялась и пошучивала. И вдруг крючится, схватившись за живот, натужно морщится и говорит ненатурально громко.
Впрочем, Коземорд ее и взгляда не удостоил. Все внимание он уделил Бьен.
– Тебе в этой схватке желательно проявить некоторый… такт, – заметил он.
– Держаться подальше, чтоб не убили? – мертвенным голосом отозвалась она.
– Твое искусство совершенствовалось быстрее, чем растет месяц… – виновато развел он руками.
– И все равно я никуда не гожусь.
– Это ничего, – вмешался Талал. – Ты получишь оружие. Хорошо бы копье. Пусть ты и не прирожденная воительница, но проткнуть острием чью-нибудь глотку сумеешь. Им придется это учитывать. Одного ты отвлечешь на себя.
Бьен покусывала щеку изнутри.
– Которого?
Рук через арену смерил взглядом троих противников. Он их, конечно, видел во дворе, но случая сойтись не подвернулось. Женщина, Санг Бычиха, не зря получила свое имя. Она была огромна, на ладонь выше Рука, с бычьими плечами и широкой, плоской, злобной рожей. У него на глазах она ладонью рубила стопку глиняной черепицы, а вот двигалась неуклюже, медлительно.
– Если ты встанешь против Бычихи… – заговорил он.
– Знаю, – проворчала Бьен. – Близко не подпускать.
– Этот совет для всех хорош, – заметил Коземорд. – Сражаясь за жизнь, люди становятся… непредсказуемы. Трусы преисполняются отчаянной смелости. Слабые находят в себе кладезь силы…
– Рыбак не слаб, – сказал Талал.
Рук перевел взгляд на Нунга. Мужчина ростом уступал Санг Бычихе – ей все уступали ростом – и выглядел не столько громоздким, сколько жилистым. Зато у него были жилы рыбака, всю жизнь работавшего веслами и тянувшего сети.
И лишь последний Достойный не производил впечатления. Юон То был почти мальчик, лет восемнадцати или девятнадцати, щеки в ямочках. С виду не из тех, кто рвется положить жизнь во славу богов, но Домбанг полон неожиданностей. Не первый тощий юнец здесь возмечтал о славе. Этот, верно, записался в Достойные, когда до святых дней оставался целый год. Воображал восторги и любовь горожан и, похоже, убедил себя, что за год успеет дорасти до своей роли. Судя по его лицу, сейчас он раскаивался в давнем решении.
– Я беру мальчика, – сказала Бьен.
Голос звучал твердо и даже дерзко, и все же она не сумела выговорить: «Я буду драться с мальчиком» или «Я убью мальчика».
– Ты бери мальчика, – отозвалась Чудовище, – а я пошла срать. Хренов вчерашний тростник кишел червями. Тупица… – Она кивнула на сложенный Коземордом зонт. – Прикрой, а то я стесняюсь.
Коземорд оглянулся на нее – у Рука свело живот. Если мастер заподозрит… Но тот, видно, не заподозрил.
– Не в сладком тростнике дело, – ответил он. – Это нервы. Арена на многих так действует.
– С нервами у меня полный порядок, не извольте беспокоиться! – огрызнулась Чудовище.
Коземорд пожал плечами и перепрыгнул низкое ограждение отсека. Рук не в первый раз подивился его ловкости: выглядит, как плохо набитый мешок, а двигается, словно тростниковый кот. Дождавшись, чтобы Рук, Талал и Бьен последовали за ним, мастер улыбнулся.
– В таком сражении лучшие друзья – ваше терпение и поспешность врагов.
Он от души потрепал Талала по плечу, словно щенка приласкал, и направился к своему насесту на восточном краю круга.
Две тройки Достойных сошлись на середине, по сторонам оружейного стола.
Санг Бычиха обвела их глазами и, сплюнув на песок, покачала головой. Она все сжимала и разжимала тяжелые кулаки, словно руки чесались схватить оружие. Рыбак смотрел в песок. Мальчик – Юон То – не сводил взгляда с противников, но смотрел мутно, будто не совсем проснулся и не понял еще, куда попал.
Глашатай взял со стола бронзовый кинжал, поднял, показал зрителям и, положив на место, раскрутил. Несколько мгновений солнце взблескивало на сверкающем диске, потом движение замедлилось, и остановившееся острие указало на восток, между Руком и Бьен.
– Первый выбор оружия, – провозгласил, кивнув им, глашатай, – за вами.
Это была удача, и Бьен, не теряя времени, шагнула вперед за копьем.
Рыбак крякнул, но не изменился в лице.
Рук ожидал, что Бычиха выберет кинжал со щитом. Рослые и сильные воины могли применять бронзовый диск не только для обороны, но и в атаке. Но женщина, к его удивлению, взяла клещи плотовщиков. В ее руках бронзовые крючья выглядели тонкими, едва ли не изящными. Она со свистом взмахнула оружием и оскалила зубы в чем-то похожем на улыбку.
Остались серпы, сеть, абордажный крюк и щит с кинжалом. Рука подмывало взять серпы. Ему не хватало сил размахивать щитом, как хотелось бы, а серпы удлиняли руку и не сковывали движений. Но и щит мог оказаться полезен и даже необходим, особенно если мальчишка опаснее, чем выглядит. Щитом Рук мог бы заслонить и себя, и Бьен, пока та будет бить копьем из-за прикрытия или поверх. Шагнув вперед, он снял со стола щит и кинжал.
Нунг выбрал сеть. Такой поворот был опасен. Мало кто из Достойных умел обращаться со сплетением веревок. Нунг же владел им, как подобало рыбаку, всю жизнь облавливавшему дельту.
Руку очень хотелось спросить, что его сюда привело. Скука? Кровожадность? Потаенная жажда власти? Так или иначе, время вопросов давно миновало.
Мальчишка, взяв серпы, разглядывал их, будто впервые видел.
Талал, пожав плечами, забрал оставшийся на столе абордажный крюк, и с выбором было покончено.
Полдесятка рабов выбежали на середину, подняли и унесли в открытые ворота тяжелый стол. Бьен взглянула им вслед с тоскливой завистью. Рук рискнул через плечо скоситься на покинутый отсек. Там, скрестив руки на груди, стоял у задней стены Мышонок. Тупица, болтая с ним, зонтом прикрывал Чудовище и деревянную бадью. Оба держались на удивление спокойно – как разговорившиеся на рынке старые приятели.
«Как бы не слишком спокойно, – подумалось Руку, – если учесть начало схватки».
Он гадал, успела ли Чудовище пробраться за стену. По времени казалось, должна быть уже там, но, стоя на песке, трудно было вести счет времени – все утро он здесь или лишь несколько ударов сердца?
– По местам, – призвал глашатай, указывая на противоположные края арены.
– Ну? – спросила Бьен, отступая с остальными через круг.
– Я мог бы убить их всех, – деловито сообщил Талал, – но выйдет слишком быстро.
– Очень уж ты уверен в себе, – заморгала Бьен.
Кеттрал в ответ просто кивнул. Бьен в недоверчивом ужасе уставилась на него.
– Ты так просто говоришь: «убить всех»…
– Убивать человека просто не бывает, – покачал головой Талал.
– Просто или не просто, – вмешался Рук, – а нельзя. Сразу нельзя. Ты сам сказал: Чудовищу нужно время. Значит, нам придется тянуть.
– Я сумею не подпустить к себе Санг и мальчика, – сказала Бьен. – Хоть этому Коземорд меня выучил. А вот сеть меня тревожит.
– С сетью будет сложно, – согласился Талал.
– Оружие у нас подходящее, – успокоил Рук. – Твой крюк удержит их на расстоянии. И копье Бьен. Если мальчишка метнет серп, я прикрою щитом. Нам просто надо отступать, пока не увидим Чудовища.
– Симпатий толпы так не завоюешь, – заметил солдат.
– На хрен толпу, – прорычала Бьен; в ее голосе был страх, но и гнева не менее.
Время, отпущенное на обдумывание стратегии, истекло. На палубе корабля голый по пояс мужчина ударил в большой бронзовый гонг. Рук нашел глазами стоявшего на высоком помосте Коземорда – мастер весело ему помахал.
Началась первая схватка третьего дня отборочных боев.
Бычиха выступила вперед, безостановочно раскручивая перед собой клещи. Рыбак и мальчик держались по сторонам от нее. Они недурно сработались: двигались так близко, что трудно было бы вбить между ними клин, но и место для замаха друг другу оставляли.
Рук, только ощутив на своем плече руку Бьен, понял, что шагнул навстречу атакующим.
– Кто собирался тянуть время? – прошипела она.
Он кивнул и заставил себя шагнуть назад, и еще раз. Отступать было непривычно. Все яркое бессловесное детство из Рука делали охотника, а не беглеца. Кем Анх сейчас щелкнула бы на него зубами и скинула в воду за то, что уступил такой жалкой компании смертных, но ведь Кем Анх всегда требовалось одно: яркая горячая кровь. Даже владей она даром слова, такие понятия, как «медлить» и «уклоняться», остались бы ей чужды.
Когда Рук шагнул назад, вперед выдвинулся Талал. Он не вращал крюком над головой, как делал Тупица, вместо того, когда трое противников приблизились, он метнул сверкнувший в воздухе трехлапый якорь под ноги Бычихе.
«Под ноги, – отметил Рук, – а не в ноги».
Женщина отшатнулась в сторону, но в том не было нужды. Крюк ударился в песок справа от нее. Талал отдернул оружие обратно. Чуть дальше, и бронзовая лапа зацепила бы женщину за лодыжку, подсекла бы ноги, порвала бы мышцу или связки, а так со свистом мелькнувший в воздухе крюк ее даже не задел.
Талал выбранился. Рук рискнул оглянуться на него. Лицо солдата выражало беспокойство – сведенные брови, недовольная гримаса, – но тепловой рисунок его тела говорил о другом: сердце билось медленно и ровно, словно Талал и не думал о бое. Вернув себе крюк, аннурец отступил на шаг.
Неудачная атака произвела задуманное действие. Те трое замедлились, опасаясь новой угрозы. Бычиха опустила одни клещи в нижнюю защиту и приготовилась отразить новый бросок Талала. Нунг, припадая к земле, с опаской выдвинулся вперед. Мальчишка отставал от него на полшага, а серпы выставлял перед собой не как оружие, а как оберег от смерти.
Бычиха осторожно шагнула вперед. Тройка Рука отступила.
С началом боя зрители настороженно притихли, но продержалась тишина недолго, вновь сменившись подначками. Не для того люди стекались на Арену, чтобы увидеть неторопливый танец выпадов и уклонений. Они, как верно сказал недавно Талал, желали смотреть на смерть. Ни один из Достойных не оказал им такой любезности. Санг, как ни плевалась и ни гримасничала, показала себя осмотрительнее, чем ожидал Рук, а тон всей тройке задавала она.
Брань плеснула струей. Рук все пятился и пятился, по шажочку зараз, пока не обошел полкруга. Теперь он, не поворачивая головы, мог видеть отсек Коземорда. Мышонок с Тупицей были на месте – хорошо. Чудовище все не показывалась – плохо. По словам Бьен, в кладовой за стенкой имелась единственная дверь, и открывалась та дверь на щелку не шире ладони: только-только чтобы разглядеть несколько звеньев запирающей ее цепи и висячий замок. Чудовище хвалилась, что вскроет любой, дай только подходящий инструмент и малость времени, но ведь Чудовище вечно хвалилась. Если она не справится с запором или, хуже того, справится и решится бежать в одиночку…
Атака застала Рука врасплох.
Только что тройка противников надвигалась ровным и упорным шагом, и вот уже мальчишка с воплем бросается вперед – серпы, сверкнув, мелькают в воздухе.
Рук не задумываясь встал между Бьен и смертоносной бронзой, вскинул щит… Рев толпы слился с ударами серпов – один обрушился сверху, другой соскользнул на песок по кромке щита.
Отражая бросок, Рук поневоле выставил левую руку – со щитом – поперек тела, так что его отбросило наземь почти спиной к противнику. Уголком глаза он видел, как Талал кидает крюк – с нижнего замаха, стремительным, неуловимым движением. В тот же миг атаковал Нунг Рыбак. Тот был, наверное, вдвое старше Рука, но двигался легко и плавно. Недаром всю жизнь качался на воде в узком «ласточкином хвосте». Равновесие остается равновесием – на челне или в кругу, и скорость есть скорость, острожишь ты рыбу или человека. Сеть упала Руку на голову и сомкнулась на плече и шее, когда Нунг дернул шнур затяжки.
Не чая вернуть щит, Рук дал волю памяти тела. Он не пытался выпутаться из сети, чем затянул бы ее и лишил себя свободы движений, а рванулся вперед, ощутил, как ослабла веревка, увидел, как режет воздух бронзовый крюк клещей, успел вывернуться из-под удара. Предплечье Бычихи задело его по голове. Удар ошеломил, но лучше так, чем получить по черепу бронзой. Женщина с бранью оттолкнула его от себя, но Рук припал к ней всем телом – она стояла твердо, как колонна, – и, все так же впритирку, обошел сбоку, и ее опутав сетью.
Его кинжал быстро и жестко проткнул ей ребра. Женщина напряглась всем телом, выронила одни клещи. Он вогнал клинок глубже, напряжением воли приказывая ей: «Падай!» Санг не упала. Она с ревом, который мог бы выдавить вбитый в ее грудь клинок, ухватила сеть, перекрутила, потянула.
Отчаянный ход. Женщина в безумной спешке не могла разглядеть, что тяговый шнур захлестнул противнику горло, не могла знать, что у него не хватало рук перехватить затяжку, не могла понимать, что удушает его, натягивая шнур. Впрочем, у вуо-тонов ходила поговорка: «Невезение убивает скорее яда».
Она дергала веревку – грубые волокна врезались ему в шею. В глазах потемнело, будто на солнце надвинулась тяжелая туча. Из ног утекала сила. Грохот в ушах или тишина? Он рванул обратно кинжал, чувствуя, что движется медленно, будто под водой, и снова вонзил в тело. Бронза проскребла по кости – на руку ему до локтя и дальше хлынула горячая кровь. Женщина застонала, запнулась. Затяжка на шее чуть ослабла. Рук выдернул клинок и снова ударил, и еще раз, еще раз, наугад отыскивая сердце, легкое – что угодно, лишь бы ее свалить.
Бычиха наконец передернулась, выпустила сеть и повалилась вниз лицом, увлекая и его за собой. В мозг снова пошла кровь, в мир вернулись солнце и голоса. Рук перекатился, извлек клинок и рубанул по обвившей его веревке.
В нескольких шагах от него упавший на колени Рыбак зажимал себе горло. Крови Рук не увидел, а вот смуглое лицо налилось нездоровым багрянцем. Разбита гортань? Талал в шаге от Рыбака перекатом вскочил на ноги. Как бы там ни было, с Нунгом покончено: с хриплым дыханием на песок вылетали последние крохи жизни.
Двумя меньше…
Веревки уступили ножу – Рук высвободился, привстал на коленях, отчаянно ища глазами Бьен, и нашел ее в пяти шагах от себя. Она выставила перед собой копье, а мальчишка наступал на нее с серпами. Она сделала выпад – тот самый, который десять тысяч раз повторяла по приказу Коземорда. Юон То неловко отбил, при этом открылся, но Бьен не воспользовалась его оплошностью. Рук понял, что мальчишка всхлипывает. Рыданий за гомоном толпы не было слышно, но плечи вздрагивали, и бронза взблескивала в дрожащих руках.
Конец. Мальчишка понимал, что ему конец. Единственный вопрос – как ему умирать.
Рук едва успел подняться, когда мальчик со страшным, отчаянным криком ринулся на Бьен.
Коземорд сказал правду. В настоящем бою, в бою насмерть, довольно бывает самого малого. Бьен выставила копье таким нехитрым движением, что оно показалось чуть ли не скучающим. Мальчишка напоролся прямо на острие. Бьен еще мгновенье удерживала оружие, глядя на него круглыми глазами. Серпы упали. Юон То сквозь слезы взглянул на воткнувшееся ему в живот копье, потянулся потрогать.
– Нет, – сказал он, плаксиво скривив лицо.
Бьен отбросила копье, словно змею увидела у себя в руках, и упала на колени.
– Прости! – захлебывалась она. – Как жаль. О, добрая Эйра, как жаль!
– Нет, – повторил мальчик. – Прошу…
О чем бы он ни хотел просить, просьба осталась без ответа. Талал, подхвативший в падении один из выпавших серпов, зашел сзади и перерезал ему горло.
Это было милосердно, это было необходимо, их этому учили. И все же в тот миг Рук увидел перед собой только аннурца, убивающего беззащитного.
Толпа бесилась.
Бьен уставилась на труп.
– Что мы наделали? – простонала она. – Что мы наделали?
– Сделали, что пришлось, – сказал Рук.
Он не знал, правду ли говорит.
Рук хотел поднять Бьен, но та не далась. Она не отрывала глаз от Юона То. Мертвый, он казался еще моложе. Еще тоньше. Какого хрена он себе думал, когда шел в Достойные? В нескольких шагах от него еще хватала воздух ртом Бычиха. Ладонью она зажимала бок. На губах пузырилась кровь.
Рук подошел, склонился над ней.
– Кончай, – выговорила она, повернувшись к нему.
Глаза на уродливом лице были красивые – карие с зеленой искрой, как дельта на рассвете.
– Кончай.
Он кивнул, отвел ей со лба потные волосы и ножом перерезал горло.
Один долгий выдох пополам с кровью, и прекрасные глаза остекленели.
Шум толпы обрушивался дождем, бурей, муссонным ливнем, захлестывал их. Рук на миг очутился за двадцать лет и столько же миль отсюда, на прогалине среди тростников – сердце колотится, кожа скользкая от пота, в теле небывалая легкость. Давно он не убивал никого страшнее змеи. Слишком давно.
Невесть откуда возник глашатай. Встав над телами павших, он объявил победителей, словно кто-то на трибунах мог не заметить бойни.
К тому времени, когда Рук поднялся от тела Санг, к ним уже шагал по песку Коземорд, ухмылялся от уха до уха.
– Живые! – провозгласил он, привставая на цыпочки, чтобы одной рукой обхватить за плечи Талала, а другой Бьен.
Кажется, только его рука и удержала ее на ногах.
– Не скрою, несколько раз я проявил… опасения, и даже отчаяние. Еще есть над чем поработать, но главное – вы живы. Что ни говори, мертвецы испытывают серьезные затруднения в совершенствовании боевых навыков. Идемте, вернемся в отсек.
Отсек…
В остервенении финала схватки Рук совсем забыл, что они вышли на песок не ради боя, не просто чтобы выжить, а чтобы выиграть время для Чудовища. Он, щурясь, пробежал взглядом по кругу: Мышонок в отсеке, и Тупица; зонт по-прежнему прислонен к дощатой стене. Чудовища не видать.
Коземорд уже подгонял остальных. Рук упал на колено, схватился за ляжку, натужно выругался.
Мастер, морща лоб, обернулся к нему:
– Ты ранен?
– Я… – Рук лихорадочно искал правдоподобного объяснения. – Нет, но что-то там вывернул. Нога не держит.
Талал сбросил с себя дружескую руку Коземорда.
– Я ему помогу.
Солдат без особой спешки обхватил Рука и вздернул на ноги. Тот гримасничал, делал вид, что не решается всем весом опереться на ногу, морщился, не обращая внимания на насмешки зрителей. Издевки – много лучше того, что их ждет, если Чудовище застанут по ту сторону стены.
– Помедленней, – пробормотал Рук, наваливаясь на Талала.
– Помедленней, – согласился тот.
Козерог с Бьен дождались их, и все четверо медленно двинулись к отсеку, где должна была решиться их судьба. Красный круг зонта был велик, нелепо велик. Оставалась малая толика надежды, что Коземорд ничего не заметит. Решит, что Чудовище еще мочится в горшок или блюет в него за ширмой вощеного полотна. С другой стороны, стоит ему окликнуть женщину и не получить ответа, станет ясно, что дело неладно, потому что кто-кто, а Чудовище промолчать не умела.
Если дойдет до того, что мастер заглянет за зонт, обнаружит отверстие и пропажу одной из своих Достойных, на то, чтобы заткнуть ему рот, останутся считаные мгновения.
Рук бросил взгляд Талалу. Говорить в присутствии Коземорда было невозможно, однако солдат чуть заметно кивнул в ответ.
Его придется убить.
Не просто связать и заткнуть рот, как собирались. И не под покровом ночи, как задумывали. И не под прикрытием разворачивающегося в кругу нового боя. Убивать придется сейчас же, при свете солнца, не остыв после боя, когда все глаза еще обращены к ним. Безумие, но ничего другого не оставалось. Убить мастера, бежать сквозь дыру и молиться, чтобы Чудовище открыла выход со склада, молиться, чтобы вода спрятала их раньше, чем настигнет стража.
– Богиня… – неслышно взмолился Рук и ничего больше не добавил.
Убийство, бой – не дело Эйры. Предстоящему мрачному делу скорее покровительствовали бы Трое, но Троих он покинул давным-давно, к тому же, вопреки пылкой вере горожан, Кем Анх с супругами никогда не отвечали на молитвы.
Пока они приближались к отсеку, лицо Мышонка все явственнее выражало озабоченность. Тупица сумел сохранить беззаботный вид, но и он постукивал пальцами по перилам ограды.
– Возвращаю вам, – Коземорд помог Бьен перелезть загородку, – ваших неустрашимых соратников…
Тупица встречал каждого хлопком по спине.
– Ну, – напыщенно произнес он, – вы заставили нас поволноваться.
– Поволноваться, – подтвердил Мышонок и, облизнув губы, покосился на зонт.
Коземорд перехватил его взгляд.
– Однако наша дорогая Чудовище пропустила самое увлекательное!
Мастер помолчал, явно ожидая ответа, а не дождавшись, обратился к Тупице:
– Уж не разболелась ли она всерьез? Два года назад двор посетила желтая болезнь. – Он покачал головой. – Весьма… устрашающая мысль. Чудовище! – Он шагнул к зонту. – Ты не кровавой рвотой страдаешь?
Талал сдвинулся к нему за спину. Оружие у кеттрал не было, но Рыбака в кругу он убил просто кулаком. Скорее всего, ухватит мастера за затылок, ударит лбом о стену, и делу конец. Так или иначе, это случится быстро. Рук изготовился, ощущая в груди тяжелые удары сердца. Бьен как будто еще не оправилась после схватки и думала лишь о том, что совершила. Ее надо будет первой протолкнуть в дыру…
– Чудовище… – снова позвал Коземорд.
Бьен вскрикнула, скрючилась и вытошнила почти ему под ноги.
Когда рвота плеснула на сапог, мастер обернулся. На его лице выразилась неподдельная тревога, но вот он присел, тронул пальцем склизкую жижу.
– Никаких признаков болезни. – Он покачал головой. – Не ты первая… расстаешься с завтраком после боя. Меня больше тревожит твоя подружка.
Он выпрямился и вновь повернулся к зонту.
Талал с мрачной решимостью шагнул за ним, занес сжатую в кулак руку…
И уронил ее при виде Чудовища.
– Сладчайший Шаэль на палочке! – Та обожгла глазами Коземорда, а следом всех остальных.
Рук бросил взгляд ей за спину: сломанная доска на месте, разлом почти незаметен, деревянная бадья с мочой и рвотой на дне его загораживает.
Чудовище утерла подбородок:
– Дадут суке спокойно проблеваться, чтобы какой-нибудь старый пердун не лез ковыряться в ее блевоте?
Ее негодование не внушало сомнений.
– Желтая болезнь… – заговорил Коземорд.
– У меня эта сраная болезнь обоих родителей убила. – Она сплюнула. – Знаю, как это бывает. Так вот, у меня не то.
Талал, незаметно отступив на шаг, разжал кулак.
Бьен, так и стоявшая на коленях, закрыла глаза.
– Ну вот, – сказала Чудовище, глядя, как рабы уволакивают тела из круга. – Похоже, охрененно вам свезло.

55

Боль, наравне с плаванием, мечевым боем и умением подкрасться в темноте, составляла средоточие жизни кеттрал. Гвенна чуть не два десятка лет познавала ее личины: жестокую судорогу пожирающего себя пустого желудка, слепящую волну от удара по голове, жар горящих мозолей, сводящую с ума царапучесть непросохшей, просоленной после долгого плавания в море одежды, алую агонию рваных ран, замедленный взрыв после сильного удара по ребрам. Она, как все солдаты в черной форме, знала, как обращаться с болью, как ее оседлать и держаться, пока она – через миг, день или неделю – наконец не погаснет.
А вот боль навсегда была ей внове.
Поднимаясь за историком по винтовой лестнице, уходящей к вершине, она изучала разворачивающееся внутри ощущение. Похоже на ноющий зуд промерзших и возвращающихся к жизни мышц, только она не мерзла. И крутой подъем одолевала легко, хоть и ждала обычного для него чувства онемелой неловкости. При этом боль не слабела – обжигала холодом, дергала, прошивала все сосуды, отдавалась в каждой кости.
Боль угрожала взять верх. Не само ощущение – его можно было перетерпеть, – а мысль, что от нее не избавиться никогда. Стоило дать себе волю, перед Гвенной простиралась целая жизнь: сотни дней, тысячи долгих тихих ночей, трапезы и беседы, часы в гребаном нужнике – и все с этой болью.
«Не больше дня зараз, – угрюмо внушала она себе. – Шаг за шагом».
Она приказала себе думать о ступенях. Они тянулись вверх от самой лаборатории. Гвенна вела счет, пока не отвлеклась на боль.
– Столько усилий, и никуда не попасть, – буркнула она.
– В том-то и смысл, – ответил Киль.
Она мотнула головой:
– Если лестницу строили для обороны, должны быть способы ее защитить. Перекрывающие подъем двери. Люки-ловушки. Площадки для воинов.
– Сражение с неббарим вело к верному поражению. Они превосходили кшештрим скоростью, силой, выносливостью.
– И в чем тогда смысл? Заставить их ползти по лестнице, пока не заскучают и не разойдутся по домам?
– Смысл в том, чтобы затопить весь колодец. – Киль кивнул наверх. – Там располагаются огромные цистерны для талой воды. В случае прорыва на уровень лабораторий или к нижней двери лестницу бы затопили.
Гвенна остановилась как вкопанная – ей представился рокот обрушивающегося сверху потока – его тяжесть, сбивающая со ступеней, прижимающая к каменным стенам, дробящая кости…
– Как видно, вы были не поклонники честной игры.
– Кшештрим? – Киль кивнул. – Да.
Ее снова ошпарило мыслью, голым фактом, что тихий историк, с которым она месяцами делила пищу и беседу, на самом деле бессмертный из расы, попытавшейся однажды покончить с ее родом.
– За что вы так ненавидели неббарим?
– Ненавидели? Нет. Кшештрим не знали ненависти. Как и любви. И прочих человеческих чувств. Это – удел младших богов.
– Великий труд – стереть с лица земли целую расу, – заметила Гвенна. – Не представляю, что могло на него подвигнуть, если вы не питали к ним хоть какой ненависти.
– Все начиналось иначе. В первые века работавшие здесь стремились только изучать, познавать. – Киль смотрел мимо нее. – Представьте людей, занимающихся выведением лошадей или собак новых пород.
– Они же не лошади были.
– Нет. По мере того, как мы изучали их, они изучали нас. И узнали достаточно, чтобы вступить в бой, начать войну.
Как будто это так просто: поизучали, повоевали…
– И тогда вы решили их уничтожить?
– Война с неббарим была войной за выживание.
– Так говорят о любой войне.
– В некоторых случаях это правда.
Гвенна хотела ответить, но не нашла слов. Она сама многих поубивала, а за что? Здесь, в сердце кшештримской крепости, слава Аннура казалась далекой и тусклой. Гвенна отвернулась от историка и пошла дальше вверх.
Ей случалось бывать в старых зданиях: обветшалых замках, разваливающихся крепостях, иногда на совесть починенных, иногда почти рассыпавшихся в груду щебня. Здесь не было ничего похожего. Правда, крепость высекли из камня, как любое заслуживающее этого названия укрепление, но во всем здесь сквозила некая инакость. В чем она, Гвенна сумела определить, только когда они добрались до следующей площадки: слишком точными были все углы, слишком четко прочерчены линии. Камень будто бритвой срезали, ни следа тесла и молота. Даже в залах Рассветного дворца совершенство не бывало абсолютным: там выцвела плитка, тут покоробилось дерево или выщербился камень. А здесь совершенство не нарушалось ничем. Даже пыли как будто не было.
– Кто последним держал эту крепость? – спросила Гвенна.
– Записи заканчиваются на кшештрим, – покачал головой Киль.
– То есть вы не уверены.
– Нет, – признал он, – не уверен.
– Захватывали ее когда-нибудь? Неббарим?
– Пытались. Несколько раз. Каждый раз штурм отражали.
Гвенна нахмурилась:
– Если кшештрим, чтобы выжить, требовалась выбитая в горе крепость, как они умудрились выиграть войну?
Историк не отвечал. Шагал по ступеням, мерно стуча подошвами по камням, дышал часто, но ровно. Это продолжалось так долго, что Гвенна усомнилась, высказала ли последний вопрос вслух. Но молчание между ними отяжелело по-новому, будто ледяной воздух понемногу превращался в воду. Еще два витка лестницы, и ступени наконец кончились, вывели в круглую комнатку в несколько шагов поперек. В стене блестела металлом дверь, но Киль на нее не взглянул. Он смотрел на Гвенну.
– Если бы вы проигрывали войну, безнадежно проигрывали, как бы вы поступили? – спросил он.
Она сморгнула. Не поняла, отвечает он на вопрос или начинает новый разговор.
– Стала бы драться упорнее, – помолчав, ответила она.
– У всех есть свой предел, даже у кшештрим, – покачал головой Киль. – Через сотни лет войны они достигли своего предела.
– Тогда стала бы драться умнее. Сменила стратегию. И тактику.
– Стратегию обдумывали лучшие умы, и всякий раз она оборачивалась неудачей.
– Тогда, пожалуй, остается принять бравый вид, допить остатки черного рома и приготовиться к смерти.
Историк слепо уставился в стену.
– Думали и об этом. Думали принять свою гибель. Некоторые даже склонялись к этому решению.
Гвенна силилась уместить эту мысль в мозгу. Она сама участвовала в войнах, войнах за судьбу целой цивилизации. Тогда ставка казалась немыслимо высока, но и та бледнела в сравнении с выживанием целого народа – если кшештрим можно было назвать народом: женщин и мужчин, детей и стариков, всех сущих и еще не рожденных.
– Хреново же у них шли дела, если они готовы были с таким смириться, – заметила Гвенна.
– Некоторые утверждали, что альтернативный путь еще хуже.
– Выживание?
– Полное уничтожение.
– Неббарим.
– Всего континента. Или всего мира, если бы оружие вышло из-под контроля.
Гвенна уставилась на него, вслушиваясь в отдающиеся под черепом слова.
«Уничтожение всего континента…»
Она вновь ощутила оплетающую лодыжки жадную траву южных джунглей, услышала страшные, напоминающие человеческие вопли пестрых птиц, вдохнула гнилостный смрад созданий, которым полагалось бы сгинуть под грузом болезни, а они продолжали двигаться на уродливых конечностях или кривых когтях… Она ощутила вонзившиеся в икру зубы габбья…
– Они так и сделали, – прошептала она. – Вы это сделали. Кшештрим уничтожили Менкидок.
– И неббарим с ним вместе, – кивнул Киль.
Когда-то на Островах кадеты пятого года изучали яды. Учились подмешивать ночницу в бочку красного вина, смазывать клинки ядом зеленочешуйниц, отравлять стены жилья гнилой человечиной. Гвенна ненавидела эти уроки. Работа взрывника жестока, но цели, которые им ставили, всегда были военными: валы, мосты, замки. Отравители же метили в селян и горожан. Что-то мерзкое было в том, чтобы отравить реку, ломая волю местного населения.
От мысли проделать то же с целым континентом она прониклась тошнотой и яростью в равной мере. И ощутила усталость. Сильную, непомерную усталость.
– Получилось?
– Результат вы видели сами.
– С неббарим получилось?
– Они были уничтожены, – кивнул историк. – Еще три тысячелетия кшештрим царили на земном шаре, – пока не явились люди… люди и младшие боги, и не завершили начатое неббарим.
Гвенна покрутила головой.
– Если неббарим не осталось, что за дерьмо творилось на юге, в городе Крысы? Вы сказали, это неббарим.
– Вы росли в деревне, – ответил Киль.
– Я росла на Киринских островах, хотя да, первые годы провела в отцовском доме…
– Вам приходилось бороться с крысами?
– Чуть не каждый год, если зима выдавалась не такой холодной, чтобы выморозить большую часть. По весне мы их неделями морили.
– И вымаривали всех? – поднял бровь Киль.
– Нет, конечно. – Гвенна замолчала, уставившись на него. – Неббарим не крысы…
– Нет. Они были много умнее, много сильнее и много опаснее крыс.
– Вы думаете, кто-то выжил?
– К настоящему времени я в этом уверен.
– Как? – покачала головой Гвенна.
– В любом виде живых существ встречаются особи быстрее и хитрее большинства. И беспощаднее. Такие и выживают. Такие учатся на ошибках. Такие рано или поздно возвращаются – через месяц, через год, через десять тысяч лет… И осаждают вас.

* * *

Долгий подъем продолжался в молчании и боли, мысли прорастали шипами.
Кшештрим были убийцами.
Нет, не так. Мало сказать – убийцами. Они погубили целый континент: каждую букашку, каждое животное, каждое дерево, каждую травинку – лишь бы покончить с врагом. Некоторые, как сказал историк, готовы были и всем миром рискнуть. Историк-кшештрим.
Она хотела спросить, на чьей стороне был он в то далекое тысячелетие, когда его народ спорил, применить ли губительное оружие. Но не успела сложить слова, как почувствовала в глубине носовых пазух, прямо за глазами слабый зуд, запашок – и не камня, и не металла. Она вдохнула поглубже…
– Падаль.
Историк остановился.
– Мои органы чувств уступают вашим.
– Будто там что-то сдохло.
– Будем надеяться, там только мертвые.
– По-моему, вы сказали: габбья в ту дверь не войти.
– Я сказал, что это маловероятно, – поправил он.
– Неутешительно. – Гвенна вытянула второй клинок.
– А вы искали утешения? – вздернул бровь Киль.
Она пропустила насмешку мимо ушей, прикрыла глаза, вслушалась.
– Ничего не слышно. Ни шагов, ни стука сердец. Сюда ведут другие проходы?
– Трубы для затопления лестничного колодца. И еще наверху, гораздо выше…
– Могло в них что-нибудь забраться?
– Если оно способно взобраться на сотни шагов по гладкому камню.
– Габбья! – с отвращением бросила Гвенна.
– Сомнительно. Возможности индуктивных рассуждений ограниченны. Иногда приходится полагаться на глаза.
– То есть вы предлагаете самим посмотреть, кто там наверху: чудовище-людоед или груда мертвечины?
– У вас есть другие предложения?
– От кшештрим я надеялась услышать что-то, кроме «пойдем глянем, попытается ли оно нас убить».
– Надежда всегда представлялась мне непостижимым чувством.
Гвенна угрюмо выругалась и, выставив перед собой клинки, двинулась дальше вверх.
Пока добрались до следующей площадки, запах стал точь-в-точь как на бойне. Густая вонь забивала горло кляпом, душила ее. Гвенна немало возилась с трупами – и на учениях, и после, – но то обычно бывало под открытым небом, на поле боя или на корабельной палубе. В замкнутом пространстве Засидки запаху некуда было деться.
С площадки открывался дверной проем. Заглянув в него, Гвенна покосилась на Киля и шепнула:
– Сердец по-прежнему не слышно. И дыхания.
Киль кивнул.
– Но это не значит, что я рвусь войти первой, – указала клинком на проход Гвенна.
– Вы куда проворнее, – заметил историк.
– Вот и не испытывайте меня. – Она приставила острие меча к его груди.
Киль смерил взглядом полосу стали, кивнул, взял копье на изготовку и шагнул в проем.
Гвенна сосчитала до пяти: довольно времени, чтобы сработала ловушка и выдала себя засада, – и прошла за ним.
Прежде всего ее поразила величина зала. Не меньше ста шагов в поперечнике, можно уместить внутри целую деревушку и еще гонять вокруг лошадей. Потолок сходился над головой изящным куполом, и места под ним хватило бы для испытания небольшой мортиры. Кшештрим вплели в этот купол жилки того странного небьющегося стекла, что пропускало тихий холодный свет голубого льда. Свет этот отражался в полу – совершенно свободном, не считая стоявшего посредине стола или алтаря по грудь высотой. Гладкий черный камень блестел, словно отлакированный.
«Нет, – поняла Гвенна. – Не камень. Вода».
Будь здесь ветер, по такой воде можно было бы идти под парусом. Целое озеро. Постояв немного, Гвенна плюнула с берега – по поверхности медленно и беззвучно разошлись круги.
– Вот, – произнес Киль.
Она обернулась. Историк указал копьем.
По окружности зала тянулась каменная дорожка – в два шага шириной, самую малость приподнятая над уровнем воды. На ней совсем близко, камнем добросить, распростерлись два трупа. Гвенна всмотрелась, и сердце глухо стукнуло в груди.
Первая туша была несомненным порождением менкидокской болезни – непомерно увеличенное насекомое с прозрачным панцирем, фасетчатыми глазами, жилковатыми крыльями и явным излишком зубов. Из разрубленной спины вытекла чернеющая жижа, застыла лужами на камне. Пробивший скорлупу меч недалеко откатился от выпустившей его руки.
Женщина была одета не по-солдатски. Вместо доспехов – простые тонкие штаны и облегающая рубаха. Так иногда одевались моряки, но Гвенна не уловила запаха моря. Короткие заложенные за уши волосы не скрывали гладкой темной кожи лица. Пустые глаза неподвижно глядели в сияющий свод. Какая рана ее свалила, Гвенна пока не видела.
Она следом за Килем подошла к телу.
Историк встал на колени, перевернул лежавшую на боку женщину на спину, помедлил, задержав руку на мертвом плече.
От него потянуло вдруг неуловимым дуновением, мягким и одновременно острым запахом. Гвенна опешила. Едва она поняла наконец, почему никогда не чуяла его эмоций, и вот… Запах был слабым, как эхо шепота, но ошибиться она не могла: сожаление.
– Вы ее знали.
– Очень давно, – кивнул Киль.
– Для вас это сколько? Сотни лет?
– Тысячи. Много тысяч. – Он помолчал. – Она была матерью моего единственного ребенка.
Гвенна моргнула:
– Ваша жена?
– Кшештрим не разделяли человеческих понятий о семье и парном браке. Для нас они так и остались непостижимыми.
– Ну все равно, сколько-то времени вы с ней прожили.
– Она была матерью моего ребенка, – повторил он, как будто этим все сказал.
– И где же ваш малыш?
Дико было назвать малышом существо, жизнь которого длилась тысячелетиями.
– Давно умер. Люди убили.
В его словах не было ни намека на горе или гнев. Если бы не та струйка жалости, она бы подумала, что найденное тело вызвало у него лишь легкое удивление. Он не закрыл мертвой глаза, не коснулся ее лица, не сделал ничего такого, что сделал бы на его месте человек, – но и не двигался с места. Так и стоял на коленях, смотрел…
– Чем она здесь занималась?
– Подозреваю, тем же, чем и мы.
– А чем, скажите на милость, занимаемся мы? – вопросила Гвенна.
– Ищем оружие.
– Причем определенное оружие, – подхватила Гвенна, которую оплеухой ударило понимание: отсюда, из этого места, кшештрим уничтожили Менкидок! – Вы ищете источник болезни. То, что ее породило.
– Здесь имелось и оружие других видов, – ответил, не поднимая глаз, историк. – Многих видов.
Он наконец принялся обыскивать тело, тщательно, перебирая пальцами, ощупал ткань.
– Видите ниши в стенах?
Гвенна повернулась. Занятая телами, она сперва не заметила выбитых в стене узких углублений. Те располагались через каждые несколько шагов, высотой превышали ее рост, а глубиной были в локоть. В большинстве она увидела пустые подставки, в нескольких – оружие, а кое-где – странные предметы непонятного предназначения.
– Здесь была оружейная, – пояснил Киль. – Хранилище самого разнообразного оружия. Иногда выкованного личами. Иногда весьма опасного.
– Оружейная?
На Островах оружейные были низкими складскими постройками, сплошь заставленными снаряжением.
– Больше похоже на храм.
– Вы уловили, можно сказать, святость причинения смерти и сохранения жизни.
– Святость не святость, а от него мало что осталось.
– Очевидно.
– Стало быть, сюда кто-то зашел, нагреб охапку смертоносной дряни и скрылся.
– В самом деле.
Гвенна вновь повернулась к телу кшештрим. На загривке шевелились тонкие волоски.
– Она?
– Возможно.
– Как она вошла? Двери были закрыты.
– Она пришла не снизу.
– Избавьте меня от загадок.
Киль наконец выпрямился. Руки его были пусты. Чего бы он ни искал в ее одежде, не нашел.
– Вы что-нибудь слышали о кента? – спросил он.
– Какие-то личские ворота кшештрим, – медленно кивнула Гвенна. – Нам попались такие несколько лет назад в северо-восточном Вашше.
– Здесь есть такие же. – Киль кивнул в сторону лестницы. – Наверху.
Однако он не сделал шага к выходу, а повернулся к середине зала, скользнул взглядом по неподвижной воде к каменному столу.
«Нет, не к столу», – сообразила Гвенна, проследив его взгляд.
Больше похоже на постамент в склепе или на погребальный помост. И опять, не успела она сложить в голове вопрос, Киль двинулся по дорожке вокруг зала. Примерно на четверти пути он снова повернулся лицом к центру и зашагал по воде, как по камню.
Отставшая на два шага Гвенна остолбенела, вперившись в водную гладь. Из черной воды на нее смотрело отражение. Отощала с тех пор, как видела себя в последний раз, губы обтянуло, щеки провалились. Не более, чем следовало ожидать после трудного перехода на скудном пайке, но худоба оказалась не единственной переменой. Глаза ее отражали слабый неземной блеск воды. Зрачки почти вытеснили радужку. И зубы, когда она растянула рот, показались зубами плотоядного создания. Гвенна не взялась бы сказать, в самом деле они стали длиннее и острее или с ней играло злую шутку воображение.
Она усилием воли оторвала взгляд от глади озера. Киль уже покрыл полпути до середины. Теперь Гвенна разглядела, что ступал он вовсе не по воде, а по каменной дорожке – отполированной до черного блеска и выложенной вровень с водной поверхностью. Ее можно было разглядеть только под углом – свет от камня отражался иначе.
– Идемте, – позвал Киль, не дав себе труда оглянуться.
И она шагнула, словно в ночное небо.
Островок на середине поднимался на ладонь выше дорожки. Большую часть его занимал алтарь. Он чем-то напоминал лабораторные столы внизу, только те были чистыми, выверенными, отполированными, а алтарный камень – грубым, тяжелым, основательным, какой установили бы для своих обрядов и люди. И, в отличие от тех столов, не пустовал.
По выщербленной поверхности были раскиданы кости: бедренные, тазовые, разрозненные ребра, выстроенные, как детские кубики, позвонки. И череп. Мясо вместе со связками и жилами давно сгнило, но здесь, где не было животных, чтобы потревожить кости, где их не коснулись ветер и вода, скелет сохранился почти нетронутым, словно кто-то заново сложил его нынче утром. Руки согнуты в локтях, мелкие косточки кисти провалились в грудную клетку, словно усопший перед смертью скрестил руки на груди. Мирная смерть, если такая бывает.
– Тоже неббарим? – спросила Гвенна.
– Нет, она принадлежала моему роду, – покачал головой Киль.
– Что она делала… здесь? – Гвенна указала на каменный постамент.
– Ей было поручено распорядиться семенем.
– Семенем?
– Оружием, уничтожившим Менкидок. Со времени события прошли тысячи лет.
– События?
Киль выдержал ее гневный взгляд.
– Атаки. Победы.
– Не сказать ли: бойни?
– Многие победы отдают бойней, – кивнул он.
Гвенна нахмурилась:
– Трудновато распорядиться оружием изнутри горы.
– С оружием этого рода никто из вас не сталкивался. – Киль осмотрел каменный стол, сдвинул в сторону ребра, перебрал косточки пальцев, пясти и запястья. – И оно пропало.
– Пропало? – Гвенна взглянула на свое новое кольцо, матцкел. – Оно было…
Киль покачал головой:
– Семя – орудие еще более интимного свойства. Его не носили на себе, а поглощали.
Гвенна оглядела каменную поверхность.
– Куда же оно подевалось?
Историк тоже рассматривал стол, словно надеялся прочитать будущее в узоре рассыпавшихся костей.
– Ответ на этот вопрос, возможно, многое решит.
– Но сейчас вы ответить не можете?
– Да, – не поднимая глаз, подтвердил он, – не могу.
– Вы изничтожили целый род…
– Я здесь не служил.
Гвенна заглушила его слова своими:
– Вы отравили материк, а теперь потеряли гребаную отраву!
Он наконец повернулся, чтобы взглянуть ей в глаза.
– Неправильно говорить: «потеряли». Кольцо, соскользнувшее с пальца и скатившееся в реку, – потеряли. Корабль, разбитый бурей и увлеченный на дно, – потеряли. Разбитое о камень стекло, пожранный огнем древний фолиант, разбитый молнией и сгнивший дуб – их потеряли. Что касается семени, вас и ваш мир должна ужасать мысль, что его, напротив, не потеряли; что его, пролежавшее столько лет в тишине, в сердце горы за каменными дверьми, – его наконец нашли.

* * *

По мере подъема воздух из холодного делался морозным, из морозного – леденящим. Шуршание ветра по камню нарушило могильную тишину нижних уровней.
– Как будто кто-то оставил открытым окно, – буркнула Гвенна.
– Скорее, дверь, – покачал головой Киль.
Обогнув последний виток лестницы, они ее и увидели – такую же тяжелую каменную дверь, подвешенную на блестящих петлях. Из открытого проема вылетали редкие снежинки. Слабый сквозняк подхватил с лица Гвенны упавшие на лоб волоски, отбросил назад. Историк взглянул на нее.
– Что вы чуете?
Она сделала вдох, поискала в воздухе намек на плоть или гниль, покачала головой.
– Камень. Лед. Снег. Никакой отравы, кроме той, что во мне.
За дверью завывал и визжал ветер. После неподвижного запаха смерти, затопившего нижние витки лестницы, она едва ли не с облегчением ощутила острые как нож порывы, прорезавшие ткань формы и наполнившие холодом легкие. Гвенна, хоть и заверила Киля в отсутствии угроз, быстро прошла по кругу, держа клинки наготове – нет ли в помещении чудовищ… или еще чего…
Сторожевая башня крепости была, конечно, вовсе не башней. Кшештрим попросту выдолбили острую вершину горы, проделали в скале большие окна. Два или три из них закрывало знакомое по нижним помещениям не-стекло, но большая часть зияла пустотой, открывая дорогу метели.
– Как видно, эти стекла все же бьются.
– Стекла – нет. – Киль кивнул на растрескавшиеся подоконники. – Выветрился камень, в котором они держались.
Вот сколько прожил этот историк – за время его жизни снег и ветер разъели гребаную гору! Гвенна прошла к окну, не замечая обжегшего щеки снега, выглянула в белое безумие снаружи.
– Вот откуда пробралась габбья. А попав внутрь, нашла дверь открытой настежь.
– По-видимому, так.
Она повернулась к нему.
– Что за глупость кшештрим – не закрыть за собой двери!
– Мы тоже оставили дверь внизу открытой, – напомнил Киль. – Вы сами видели, песня далеко не сразу отмыкает замок. Акста, должно быть…
– Акста?
– Женщина, которую мы нашли убитой. Мать моего ребенка. Она не могла знать, насколько безопасна Засидка. И оставила себе путь к отступлению.
– К отступлению… – Гвенна вновь осмотрела камеру. – Сюда?
Кента, как и кольцо у нее на пальце, выглядели… неправильными. Искаженными. Как бы вывернутыми наизнанку, хотя она не могла бы объяснить, отчего так кажется. Линии ворот, вся арка от основания до основания, прослеживались взглядом, но от такого осмотра кружилась голова и подступала дурнота.
– Куда они ведут?
– Во множество мест, – ответил Киль, опустившись на колени в нескольких шагах от кента. – Если знать дорогу.
– Итак, ваша подружка вошла. Открыла дверь. Габбья настигла ее внизу и убила.
– Это представляется несомненным.
– Но не объясняет, куда делось все оружие.
– Она могла его забрать, если больше не полагалась на защиту Засидки. Или, придя сюда, обнаружила, что оружие пропало.
– Кто еще знает дорогу? – Гвенна кивнула на кента. – Кто может в них пройти?
– Монахи хин.
– Только их никого нет в живых.
– Почти никого. А оставшиеся ничего не знают о кента.
– Значит, не они. Кто еще?
– Ишшин. Императоры Аннура.
– Императоры.
– Именно для того Кадена, как и его отца, отдавали в обучение хин, – кивнул историк, – чтобы открыть им доступ в ворота.
– А они здесь не бывали? – спросила Гвенна.
От одной мысли об этом у нее разболелась голова, но, если послушать Киля, Аннур был от них всего в нескольких шагах.
– Почему никто из Малкенианов давным-давно не обчистил вашу сокровищницу?
– Не сумели бы войти. – Киль указал на ведущую в глубину крепости дверь. – Они бы их просто не увидели. Приходили, но полагали, что здесь – всего одна камера на горной вершине. Подобие сторожевой вышки, не более того.
– А как насчет Адер?
– Она не прошла обучения у хин. Кента для нее так же недоступны, как для вас.
Гвенна хмуро разглядывала врата.
– Что будет, если я попробую пройти?
– Вас не станет.
– Умру?
– Значительно больше того.
Она попробовала представить себе, что может быть больше смерти. Ни трупа, ни крови, нечего хоронить или сжигать, полное отсутствие, словно она никогда и не рождалась на свет. Эта мысль в равной мере ужасала и завораживала. Гвенне больше не хотелось умереть – это она поняла после схватки с кеттралом, – но такое вот небытие представлялось настолько чистым, бесскверным… Просто не быть. Ее пробрал озноб – то ли от ветра снаружи, то ли изнутри.
– Тогда вернемся к вашей подружке. Ей одной были подвластны и кента, и песенный замок.
– Вскрыла проход, по всей вероятности, она, – кивнул историк.
– Может, она давно перенесла оружие в безопасное место, а вернулась просто навестить напоследок родные места?
– Или кто-то еще прошел сюда за ней, нашел тела, ее и габбья, и унес оружие вместе с семенем.
– Кто еще? Вы сами говорите, что сквозь эту дрянь почти никому не пройти.
– «Почти никому» не значит «никому». – Он посмотрел мимо нее на врата. – К тому же прожитые века научили меня ставить под сомнение то, в чем уверен.
Гвенна с досады оскалила зубы. Внутри вспыхнула боль и тут же улеглась.
– Так или иначе, вся эта дрянь пропала. Семя, оружие и все прочее, и мы знать не знаем, кто уволок эту Кентову заразу.
– Одно нам известно, – серьезно ответил Киль. – Кто бы это ни был, он готовит войну.
Гвенна прищурилась на него:
– Постойте-ка. Вы кшештрим. Адер знает, что вы кшештрим. Вы могли пропеть себе дорогу сквозь все здешние замки. Если вас так волнует это семя и вообще оружие, почему вы за ним не присматривали? Не перенесли в надежное место?
– Это место и было надежным. Оружейная, охраняемая кшештримскими замками. Пустая крепость посреди безлюдного континента. До экспедиции я не подозревал, что здесь творится неладное.
Гвенна уставилась на него:
– Здесь неладно с тех пор, как ваши говнюки все отравили!
– Я о другом. О чем-то большем. И худшем.
– Похоже, ваша подружка понимала, в чем дело.
– У нее был талант вычленять связи и закономерности. – Он несколько мгновений провожал глазами снежинки. – Я должен вернуться в Аннур. Предупредить императора.
– Мы вроде как уже пару месяцев тем и занимаемся. Осталось спуститься по северным склонам, пройти предгорья, миновать равнину, надеясь, что на ней еще чисто, и искать, не одолжит ли кто лодку…
– Я должен идти сейчас же. – Он повернулся к кента. – Через них.
Дура, как сразу не поняла?!
– А… Вы можете захватить яйца. – Она выпалила эти слова, не успев обдумать. – Даже если мы все пропадем, яйца доберутся до места.
– Нет, – покачал головой историк.
– Что значит – нет?
– Пронести через кента яйца так же невозможно, как пронести, например, вас.
– А как же эта, как ее, Акста? Она как вошла? При ней ведь был меч? Не голой же она входила?
– Кента пропускают мелкие предметы и даже оружие. Но не пропустят ничего живого. Яйца они уничтожат.
Гвенна задумалась. Похоже на бред, но не более, чем то, что за этой хрупкой аркой лежит другой континент.
Они долго молчали, вглядываясь в очерченную кента пустоту. Гвенна поймала себя на острой зависти к этому человеку – нет, не человеку… Он волен уйти. Перед остальными сотни миль до чужого побережья, и спасибо еще, если не зараженного. А Килю просто шагнуть под арку – и он дома.
Если считать домом Аннур.
Она повертела в голове эту мысль. Экспедиция на юг представлялась ей изгнанием, отлучением от всего, что она знала и понимала. Но после месяцев в море, после скитаний в треклятой глуши Менкидока и в дебрях собственного ума Гвенна, оглядываясь назад, с трудом узнавала Аннур. Даже вернись она на Острова, что найдет? Дом? Нет. Женщины, что жила там, в том мире, в той жизни, больше не существует.
Она уставилась на кента. Если бы можно было шагнуть в них и попасть, куда захочется, куда бы она ушла? Казалось бы, простой вопрос, но ответа у нее не было.
Гвенна мрачно отвернулась.
– Сделайте милость, когда вернетесь в Аннур, пошлите за нами какой-никакой кораблик.
Историк ответил не сразу. Он поводил пальцем по краю арки, протянул было руку, но отдернул.
– Идете вы или нет? – грубо спросила Гвенна.
– Я не уверен, что еще могу ими пользоваться.
– Они созданы кшештрим, – насупилась Гвенна. – Я думала, любой кшештрим мог ими пользоваться.
– Могли. И я мог. Однако когда проходил в них последний раз, я ощутил в себе… колебание.
– Колебание?
– Я так много времени провел среди людей, – кивнул он. – Долгие века я прожил в мире, которого коснулись ваши боги: страх и любовь, ненависть и отвага, так что некоторые из этих чувств пустили ростки и во мне.
– Любовь? – недоверчиво переспросила Гвенна. – Страх? Видала я камни почувствительней вас.
– Всего лишь ростки, – ответил Киль. – Тонкие стебли.
– И они помешают вам пройти врата?
– Не знаю.
– А вы вернетесь? Предупредив Адер.
– Постараюсь.
Он еще два, три, четыре удара сердца удерживал ее взгляд, потом отвернулся, сделал шаг и пропал.
Гвенна заглянула в пустоту под аркой. Понятное дело, Киля там не было, но на вопрос, куда он исчез, существовали два равновероятных ответа: или он одним шагом покрыл расстояние до Аннура, или кента его уничтожили.
Она отвернулась, прошла по заметенному снегом полу, выглянула в открытое окно. Ветер с воем вцепился в нее, норовя сорвать в пропасть.
«Что-то неладно».
А когда бывало ладно?
Не надо быть историком, чтобы заметить: все летописи мира фиксируют неладное – то мор, то голод, то резню, то бунт. Жадность, трусость, целое море человеческих несчастий. И все же при мысли, что отравившее, изуродовавшее Менкидок семя коснется других мест, все равно каких, она не сдержала дрожи. Гвенна согласилась на экспедицию, потому что ничего другого не оставалось, потому что думала, отыскав и доставив кеттральи яйца, загладит вину. Но что вина одной женщины перед тем, чего она насмотрелась в джунглях?
Яд горел у нее внутри.
Гвенна закрыла глаза, снова увидев, как Джонон хлебает ядовитую воду, как этот несчастный заносчивый мерзавец жертвует собой, чтобы спасти жалкие остатки команды. Понимал ли он, что делает? Видел ли, во что превратился?
Снаружи, за окном, буря выла почти человеческим голосом: тонким и яростным, похожим на голос Крысы.
Гвенна распахнула глаза. Сердце запнулось в груди.
Не «похожим» – это голос Крысы долетел снизу, от открытой на перевал двери. Голос, снова и снова выкрикивавший два слога:
– Гвен-на! Гвен-на! Гвен-на!

56

Они весь день смотрели, как умирают люди.
Никак было не спросить Чудовище, сумела ли та взломать замок; никак не спросить, что видела на той стороне. Никак ни о чем не спросить. Ее самодовольная усмешка вроде бы говорила об успехе, но Руку мало было усмешки. Ему хотелось услышать слова: «Открыла. Можно уходить». Вместо этого они шестеро торчали в отсеке Коземорда, кровь после боя высыхала на коже, раны и ушибы наливались болью, а солнце над головами прочерчивало по небу слепящую дугу. Рук украдкой все поглядывал на Чудовище, и не он один. Даже Талал, при всей пресловутой выдержке кеттрал, кидал на нее взгляды чаще, чем требовалось.
Равнодушной оставалась только Бьен. Она не смотрела на Чудовище, да и никуда не смотрела, уперлась пустым взглядом в песок, на котором вопили, бранились, бились, истекали кровью и умирали Достойные. Рук предложил ей воды – она взяла кувшин, выпила, вернула, так и не сказав ни слова. Раз Талал подсел к ней на скамью, склонился, спросил что-то неслышное для Рука. Она чуть покачала головой, а в глаза так и не взглянула.
Последнее тело уволокли из круга, когда солнце уже скрылось за высокой стеной Арены. После этого Достойные прошествовали обратно во двор, зашли в столовую, где пришлось разговаривать с другими бойцами, и только потом вернулись в бараки, и Коземорд взялся разбирать их бой: тут сработали хорошо, а тут чуть не провалились; над этим предстоит потрудиться, таких ловушек следует избегать. Наконец, уже в протянувшейся от заката к полночному гонгу темноте, мастер удалился, дав им возможность узнать, что произошло в пыльном мраке под Ареной.
Чудовище, понятно, не спешила с откровениями.
– Темно там было, – сказала она.
– Темно, – скорбно подтвердил Мышонок.
– Темно, как в жопе! – кивнула она.
– Затертый образ, – заметил Тупица, – и не уверен, что в нем есть смысл.
Он занял обычное свое место: растянулся на скамье у стены, только шляпу в этот раз на глаза не надвинул.
– Сказать тебе, куда этот образ засунуть? – оскорбилась Чудовище.
– Того не лучше, – покачал головой Тупица, наморщив лоб.
– Ты справилась с замком? – спросил Рук.
Чудовище погрозила ему пальцем:
– Кто это у нас такой нетерпеливый? Беда с мужиками – вечно спешат кончить, не дают насладиться ни входом, ни выходом.
– Бьен сказала, что вход и выход там заставлен несколькими рядами ящиков, – возразил он.
Та молчала, уставившись в огонек фонаря.
– Ладно, зануда. Нашла я дверь. И замок вскрыла. Мы свободны. – Чудовище развела руками, с упреком взглянула на Рука. – Видишь, какая скука выходит, если выкладывать все слишком быстро?
– Или слишком медленно, – вставил Тупица.
– Мы здесь не сказки слушать собрались, – заметил Рук. – Что там за дверью?
Чудовище зыркнула на него, хлебнула еще квея, передернула плечами.
– Длинный коридор. По обе стороны такие же кладовки. Заворачивает под трибунами, возможно, обратно на Арену. – Она подмигнула. – Но есть еще черный ход. На маленький причал как раз напротив главных ворот. Туда баржи подвозят провиант.
– Под охраной? – спросил Талал.
– Ясен хрен, под охраной.
– Тебя не заметили?
Чудовище в ответ только презрительно фыркнула.
– Разговаривать с ней что душу рвать, – подал голос со своей скамьи Тупица, – зато никто в городе лучше нее не сумеет прокрасться в темноте.
– Итак, выход есть, – заключил Рук.
– А что с замком? – спросил Талал.
– Я дура, по-твоему? – Чудовище обожгла его взглядом. – Дверь закрыта, но не заперта.
– А если кто-нибудь проверит? – спросил Рук.
– Ну запрут, так и хрен с ними. – Она постучала себя по виску. – Я теперь знаю, в чем там загвоздка. Второй раз вскрою вдесятеро быстрее.
В комнате стало тихо. Рук посмотрел на Бьен. Та не поднимала глаз.
– Ну… – Чудовище сердито оглядела сидевших вокруг стола. – Все разом не благодарите.
– Мы еще не на свободе, – напомнил Талал.
– Знаю, что еще нет, но мы выберемся. Можешь поручиться своей аннурской задницей.
Рук задумчиво кивнул. Теперь, когда страшный день с его опасностями остался позади, все показалось вдруг подозрительно простым. Он напомнил себе, что они были на волосок от провала. Если бы бой кончился несколькими ударами раньше, если бы Коземорд оказался чуть недоверчивей, если бы Чудовище не успела поставить доску на место – их бы всех казнили еще до заката.
– Просто, – сказал Тупица.
– Просто? – спросил Мышонок.
– Всегда все просто, – покачал головой Рук, – пока не осложнится.

* * *

Полночный гонг застал его уже в постели. У другой стены ровно дышал Талал, Бьен металась и ворочалась на верхней койке. Рук думал, что ее мучает кошмар, пока она не заговорила.
– Все не так.
Он помолчал немного.
– С побегом?
– С боем, – сдавленным, больным голосом ответила она. – Мы уже должны быть не здесь. В дельте. Или покойниками. Только не убийцами.
Рук смотрел в темноту. Ответить было нечего. Жрец Эйры – истинный жрец, – оказавшись на арене, бросил бы оружие на песок и принял бы смерть, открыв врагу объятия и сердце. Принял бы убийцу вместе с входящим в грудь ножом. Тяжело сознавать, что половину жизни провел во лжи.
В конце концов за него ответил Талал (как видно, никто из них троих не спал).
– После того как мы вошли в круг, кто-то должен был умереть. – Он говорил спокойно, серьезно, но тоном обычной беседы.
– Они даже сильными не были, – покачал головой Рук.
И понял, что в этом вся суть. Одно дело – выследить ягуара, схватиться со зверем в расцвете сил. В такой схватке есть красота, есть благородство. В том, что произошло на песке круга, он, как ни старался, ни красоты, ни благородства не видел.
– Сильными не были, – согласился Талал, – но и того бы хватило.
– Для чего?
– Чтобы нас убить.
– А убили мы, – прошептала Бьен. – Тому мальчонке сколько?.. И семнадцати не было. А я его убила.
Молчание тяжестью копилось у Рука в груди.
– Со временем станет легче, – сказал наконец Талал.
– Не хочу, чтобы стало легче.
– Мир, – возразил кеттрал, – не всегда исполняет наши желания.
– Скольких ты убил? – резко спросила она.
– Зачем тебе знать?
– Скольких?
Тишина.
– Не знаю.
Бьен всхлипнула или, может быть, ахнула:
– Как можно не знать?
– Война – грязное дело. В бою постоянная неразбериха. Не всегда выпадает время вести счет.
– И тебя это не волнует?
– Каждый день.
– Тогда почему ты это делал?
– Я обдумал другой путь. Если мы откажемся драться, позволим им нас убить, что дальше? Придет время, когда их придется убивать кому-то другому.
– Но уже не нам! – прорычала Бьен.
Очертания ее тела так горели сквозь койку, что дивно, как не занялись матрас и вся комната.
– Я рад, что это сделали мы, – тихо ответил Талал. – Мы не тянули, не издевались над ними, не мучили.
Он помолчал.
– А если не видишь крови на своих руках, слишком легко забыть о цене каждого решения. Слишком просто счесть себя невиновным.
Бьен прерывисто выдохнула.
– Просто… для тебя все иначе. У тебя это не первый раз. Мы с Руком никогда никого не убивали. – Она запнулась и тихо поправилась. – Нарочно не убивали.
В темноте закружила муха, прожужжала, ударилась о стену и снова зажужжала. Свидетель как-то рассказал ему, что муха живет не дольше недели. Некоторые – меньше дня. Утром вылупляются, к ночи уже мертвы.
«Зачем? – вспомнил свой вопрос Рук. – Какой смысл?»
– Какой смысл в любом из нас? – пожал плечами старик.
Рук шевельнулся на влажной от пота постели, всмотрелся в пылающий силуэт Бьен.
– Я убивал, – наконец произнес он.
Бьен дернулась, как от укуса. Но не ответила, поэтому он продолжал говорить:
– В моих ранних воспоминаниях солнце и кровь. Люди Домбанга почитают Кем Анх и Ханг Лока как богов, но они не боги. Они звери. Хищники. Я еще ходить не умел, когда они научили меня обмазываться грязью и поджидать горзлов. Я свернул птице шею раньше, чем сделал первый шаг. Позже они показали, как изловить змею, открутить ей голову и содрать мясо с костей; как вскочить на спину крокодилу, удержаться, пока он ныряет и бьется, и вогнать нож в основание черепа. Я месяцами выслеживал ягуаров, шел по следам лап на илистых отмелях. К семи годам я опоясался ожерельем из зубов.
– Это были животные, Рук, – сказала Бьен (он расслышал в ее голосе смешанную со страхом надежду). – Просто животные.
– Сначала были животные. Потом люди. – Он потянулся памятью в светлый зной детства, к обжигающему голую кожу солнцу и радостному ощущение силы. – Теперь это представляется безумием, но, впервые увидев людей, я не понял, что они такое. Меня сбила с толку одежда и то, что они приплыли на лодке. Я всю жизнь бегал и плавал, но лодку видел впервые. И хотя у них были две ноги, две руки, одна голова и все такое, они были настолько… мельче воспитавших меня созданий… Меньше. Медлительнее. Уродливее. Они показались мне отвратительными. Хотя ножи я узнал. Ханг Лок дал мне нож, едва у меня хватило сил его удержать. Сам он никогда не охотился с ножом. И Кем Анх тоже. Они оба могли голыми руками разорвать крокодила. Я подумал – если вообще задумывался, – что мне позволительно пользоваться клинком, потому что я маленький, а когда вырасту, тоже обойдусь без него.
Так вот, когда приплыли вуо-тоны – те люди были вуо-тонами, отборными воинами своего народа, – я ожидал, что они погибнут, они и погибли. Они сражались отважно, даже яростно, но Ханг Лок все равно их убивал: раздавливал грудь, вырывал глотки, выжимал жизнь. Я не знаю, сколько раз видел, как он проделывает такое с животными, и не удивлялся. Удивила меня тошнота, настигшая позже, когда он отделял головы от тел. Я не понимал, отчего такое чувство, и не знал для него слов. Что-то было не так, но я не знал понятий: неправильно… убийство… бойня. Знал только, что в животе крутило и голова стала слишком легкой, словно отделилась от мира. Я заставил себя стоять и смотреть, как он выковыривает глаза, отбрасывает их в грязь и набивает глазницы землей, а потом сажает водяные фиалки. Я заставил себя смотреть, как они с Кем Анх разделывают тела и лакомятся темной печенью. Они предложили кусок и мне, но я не смог есть. «Так нельзя» – вот что я сказал бы им, если бы они научили меня говорить.
Рук помолчал, слушая хриплое дыхание Бьен сквозь обветренные губы и стук коготков какого-то зверька или птицы по черепичной крыше. Странно было рассказывать об этом столько лет спустя, втискивать в горстку слов столько света и насилия, крови и сверкающей бронзы. Видела ли Бьен все так, как происходило на самом деле? Откуда ему знать? Протянув руку, он мог бы коснуться тюфяка под ней. С тем же успехом она могла быть на дальнем берегу дельты. На другом краю света.
– Через год вуо-тоны появились снова, – наконец произнес он: раз уж завел рассказ, ни останавливаться, ни брать слова назад не приходится. – Тогда пришла моя очередь.
Он снова увидел все: низкий туман над протокой, рябь от хватающих водомерок куцехвостов, а потом – скользящее в тишине каноэ, глухой удар о берег, где, стоя между Кем Анх и Ханг Локом, ждал он.
– Свидетель сидел на корме. Потом он говорил, что наблюдал за мной, но я смотрел только на воинов. Их, как и в прошлый раз, было трое: двое мужчин и молодая женщина, и, как и в прошлый раз, они держали в руках бронзовое оружие. Они поклонились Ханг Локу, потом Кем Анх. Я чуял запах их благоговения. Кем Анх убила двух первых: мужчине перегрызла горло, женщине вырвала сердце. Последнего она оставила мне. Я знал, что делать. Знал целый год, с тех пор, как те воины явились на наш берег, чтобы помериться силами со своими богами. Но мужчина, с которым я схватился, растерялся, удивился, а потом и рассвирепел, поняв, что ему предстоит биться с ребенком, с человеческим ребенком. Он готов был лишиться руки или глаза, готов был к смерти, но не готов к унижению – драться со мной на глазах у Кем Анх и Ханг Лока. Унижение почти мгновенно переплавилось в ярость. У него было обычное для дельты длинное копье. Я раньше никогда не сражался с человеком, тем более вооруженным копьем, а у меня был только нож. С первого удара он пробил мою защиту, глубоко оцарапал плечо. – Рассказывая, Рук водил пальцем по шраму: невидимый в темноте рубец был холодным и гладким. – Я не знал, как убивать вооруженного человека, зато всю жизнь учился выживать. Я бессчетные дни учился уклоняться, перекатываться, отводить глаза, атаковать. С первых выпадов того воина я заметил закономерность: до удара он выдавал себя взглядом и еще переносил свой вес на отставленную назад ногу, и дыхание становилось тяжелее. Он мог бы убить меня в первой схватке, пока я не сообразил, с кем имею дело. Но сразу не сумел, а я уже понял, что передо мной за существо. Глубоко во мне, в хищном древнем нутре, было сознание победы. Бой еще не кончился – он затянулся до середины дня, – но всякий раз, как он прощупывал меня копьем, я узнавал о нем что-то новое. С каждым его отступлением я все яснее видел его слабые места, а когда солнце двинулось книзу, он начал слабеть.
Я убивал его по частям.
Укол в ребра. Порез на пояснице. Пинок по колену.
Я глубоко рассек ему бедро – он стал хромать, залил песок кровью.
Потом попал в грудь. Рана свалила бы почти любого. Смертельная рана. Я видел смерть на его лице, чуял ее, но он отказывался падать.
Я забрал у него копье, снова ударил в живот, а потом, когда он попытался схватить меня за горло, воткнул бронзу прямо в глаз.
Он умер подо мной, еще сжимая меня скользкими от собственной крови руками.
Я слез с него, посмотрел, как остывает тело, а потом меня вырвало на песок.
Неподвижность стала вдруг Руку невыносима. Память о насилии сорвала его с койки, толкнула к окну, заставила откинуть холщовую занавесь и выглянуть в ночь. Дощатые стены двора ничем не напоминали дельту его детства, но запахи, принесенные горячим ночным ветром, были знакомы: ил, гниль, влажная зелень тростников. Теперь Рук обращался к самой ночи.
– Кем Анх подошла ко мне сзади, взяла за плечо, но я сбросил ее руку и вломился в заросли. Мне хотелось кричать, но воспитавшие меня создания учили только победному кличу, а я, хоть и убил выступившего против меня мужчину, нисколько не чувствовал себя победителем. В животе стояла скользкая тошнота, я растерялся – не только от боя, но и открыв в себе что-то, чего не знал прежде. Позже она меня отыскала. Я весь день провел у тихой заводи, разглядывая свое отражение. Когда она склонилась надо мной, я сравнил наши лица. Непостижимо, как я раньше не замечал разницы. Она сияла, словно проникший в воду луч вечернего солнца. Черты лица идеальные, как дуга, описанная выпрыгнувшей из воды рыбой, или как клин, вычерченный в небе спикировавшим на добычу болотным коршуном. Она и шрамы носила, точно украшения. А я? Я был весь перекошен. Одно ухо выше другого. Зубы тупые, как у тех тварей, что не рвут сырое мясо, а жуют камыш и тростники. На щеке черная родинка, и еще две на плече. Они вдруг показались мне ужасно похожими на пятнышки плесени или расползающейся по листьям гнили. А она была безупречна. Как и Ханг Лок.
У меня не было слов, чтобы выразить свое прозрение, но внутри оно пылало, в пепел сжигая мой мир. Я – не их сын. Где там! – косолапое уродливое существо, такое хилое, что вынуждено биться ножом. Как я мог в это поверить? Нет. Теперь, увидев воинов в лодке, сразившись с ними, я понял. Я – ошибка; так жирная ильная утка подбрасывает яйцо в гнездо болотного коршуна. Никакой я не хищник. Я жалкий слабак, я из тех, кто служит добычей им.
Ее отражение следило за мной из воды золотыми глазами. Мои глаза были цвета грязи.
Я отвернулся от ее взгляда, указал в ту сторону, откуда пришла лодка.
Я не знал, кто были те люди, но знал, что я – один из них.
Кем Анх оскалила зубы, хотела обнять меня за пояс, но я отбросил ее руку и указал своей, тонкой и темной, все туда же. Она наконец рявкнула, как упустивший добычу ягуар, и, отвернувшись, растаяла в зарослях. Я всю ночь просидел на берегу. Камыш раздавался под жарким ветром. Луна светилась бронзой.
Я ждал, что она придет. Или он. Гадал, станут они меня баюкать, как раньше, или убьют, поняв, как во мне ошибались. Я пытался вообразить, что почувствую, когда хрустнет моя шея или когда из груди станут вынимать сердце. Та ночь далась бы мне легче – хоть и немногим легче, – будь у меня слова для одиночества и любви, потери, голода, ненависти. Знай я слова «мать» и «отец». Но у меня под обжигавшими глаза звездами были только мои маленькие, сжатые в кулаки ладошки и вкус желчи на языке.
На следующий день свидетель приплыл за телами и меня тоже взял в свою лодку.

* * *

После такого множества слов молчание показалось тесным, тяжелым, горячим. Для него важно было высказать наконец правду, дать голос простому факту своего бытия: его растили для убийства. Не для убийства беззащитных – вуо-тоны являлись на встречу со своими богами, приготовившись к бою и к смерти, – но и не для охоты. Не было причины убивать вооруженных бронзой воинов, не было нужды, кроме голого наслаждения борьбой и кровью. Он еще ребенком понял, как уродливо убийство, но и за пятнадцать лет терпеливого служения богине любви не перестал видеть в нем красоту.
По полу за спиной стукнули босые ноги Бьен.
Он слушал, как она подходит.
На одно безумное мгновение ему почудилось, что это Кем Анх пришла наконец убить неудачника. Облегчение отдавало яростью.
Бьен остановилась у него за спиной, так близко, что он ощутил затылком ее дыхание и тепло ее груди.
– Спасибо тебе, – сказала она, тонкой рукой обняв его за пояс и прижимаясь лбом к спине.
Рук тряхнул головой. Его накрыло изнеможение, будто он не просто описал тот бой, но и заново пережил его от начала до конца.
– За что спасибо? – спросил он.
– За то, что напомнил.
– О чем напомнил?
– Что мы – заблудшие.
Он подавился смешком.
– Мы с тобой?
– Да. И Талал. И те, кого мы сегодня убили. И Кочет, и Змеиная Кость. Все, кто сражается. И все, кто на это смотрит.
– Хорошо, если так, – ответил Рук. – Но некоторые просто жаждут крови.
Он хотел высвободиться, но ее рука держала крепко.
– Конечно жаждут. – Бьен легко коснулась губами его щеки: губы были теплыми и холодными одновременно. – Но я только о крови и думала. Я их ненавидела за эту кровь, за то, что они оторвали меня от меня, ненавидела до этой минуты, до этой ночи, пока не услышала наконец твою историю.
Бьен повернула его лицом к себе. Впервые за эти месяцы, впервые после бойни в храме он увидел под шрамами – ее.
– Ты мне напомнил, что они голодны, Рук, а я у ног богини давно научилась любить голодных.

57

Когда Гвенна влетела в сводчатое преддверие крепости – задыхаясь, с горящими от бесконечного спуска икрами, с клинками наголо, – сражаться было не с кем.
Камень пропах ужасом и кровью. В нескольких шагах лежал на полу Паттик. Паттик – такой боязливый и такой отважный, с глоткой, порванной, казалось, зубами бешеного пса.
– Нет! – прорычала Гвенна. – Нет.
Чо Лу упал рядом с другом, ничком, выронив меч из бессильной руки. Сталь блестела, не замутнена кровью: он не сумел нанести ни единого удара тому, кто его убил.
– Это Джонон.
Гвенна развернулась как ужаленная. К стене привалился Бхума Дхар. Он силился устоять, но выставленная вперед правая нога была уродливо вывернута в колене. Попытавшись перенести на нее вес тела, он перекосился от боли и сполз по стене, весь в поту. Он, как и убитые легионеры, успел обнажить клинок. И у него тоже сталь была чиста.
– Он ворвался, – капитан поморщился, – как ветер.
Гвенна молчала. Не то чтобы не могла выговорить вопроса. Нужды не было – она и так знала ответ.
– Он улыбался, – рассказывал Дхар. – Он упрекал нас, что мы его бросили. Он спросил вас. Потом взял Крысу за плечо. Девочка бранилась, отбивалась, пыталась вытащить нож. Так мышь могла бы бороться со змеей. Храбрая мышь, и все же…
Капитан закрыл глаза – от воспоминаний или от боли, но не замолчал.
– Он звал солдат с собой. «Будете моими заместителями, – так он сказал. – Моими почетными помощниками. Вы, как и я, отведаете плодов этой земли и познаете силу, блаженство и мудрость, какие вам и не снились». Тогда Чо Лу бросился на него. Отважно, но напрасно. – Дхар кивнул на тело. – Джонон, одной рукой удерживая Крысу, вырвал ему сердце.
Гвенна оглянулась через плечо. Она и не заметила смятого комка, сочившегося влагой. Ком лежал у пустой ладони Чо Лу, словно солдат тянулся за ним, хотел вернуть.
– Мы с Паттиком атаковали… – Капитан сбился, уставил пустой взгляд в стену. – Бесполезно.
Он поднял руки, охватил ладонями склоненное лицо. Так же, как много месяцев назад на «Заре», когда потерял корабль, обозначив «стыд».
Гвенне тоже было стыдно. Это она приказала оставить дверь открытой. Это она велела им ждать внизу. Тогда казалось, так разумнее, потому что ее рассудок ускользал и внутри разрастался страшный голод. Она так страшилась самой себя и того, что могла натворить, что оставила их беззащитными перед Джононом, на котором уже прочно сомкнул когти Менкидок.
– Чего он хотел? – спросила она, заранее зная ответ.
– Вас, – ответил Дхар. – Он сломал мне колено, но оставил в живых, чтобы я вам передал.
– Что передал? – Ее голос стал тусклым и безжизненным, но в теле билась кровь.
– Чтобы шли за ним, если хотите вернуть девочку.
– Куда?
– Обратно. – Дхар указал на юг. – Вниз. Туда, где мы повстречались с габбья.
– Какой смысл? – взорвалась Гвенна. – Он мог вас убить и дождаться меня прямо здесь.
Капитан устало покачал головой:
– Не знаю, остался ли в нем рассудок. Он если не хохотал, так бормотал себе под нос. Что-то об этой крепости. – Дхар указал на стены и потолок. – Будто бы она слишком тесна. Будто бы ему в ней не уместиться.
Дхар впервые оглянулся на дверь, в которую вошла Гвенна.
– А где историк?
– Ему пришлось уйти.
Манджари сквозь боль прищурился на нее:
– Уйти? Куда?
Гвенна представила, как будет объяснять: про истинную природу Киля, и про менкидокский яд, и про это семя, про кента – сдалась и опустилась на пол рядом с Дхаром.
– Словом, пока его нет. Шуточки кшештримских личей. Может, он вернется. Но тогда уже поздно будет спасать Крысу.
Она стиснула зубы, сдерживая прилив тошноты, откинулась затылком на камень. С этого места ей через короткий коридор открывался выход наружу. Снег стал реже, буря иссякла так же быстро, как налетела, оставив от мира за стенами прямоугольник болезненного света. Ей до судорог хотелось кинуться в этот просвет, нестись вниз по склону за Крысой, но Гвенна не забыла схватки с габбья: как Джонон прорубился сквозь сотню рук, чтобы вогнать меч ей в сердце. Он убил неуязвимое чудовище. Он пережил взрыв и лавину. Отправиться за ним, не обдумав плана, – значит погибнуть. И погубить Крысу.
– Вы отыскали лекарство, – сказал Дхар.
Несколько ударов сердца она не отвечала. Ни хрена она не вылечилась. Все тело ныло так, будто она кирпичи таскала или проплыла сотню миль.
– Да, – наконец ответила Гвенна, подняв руку, чтобы показать ему кольцо.
Дхар изучил его, не пытаясь прикоснуться.
– Что это?
– Чтоб мне знать! Кшештрим смастерили, чтобы держать в узде здешнюю жуть.
– Оно действует?
– Действует… – тупо повторила она; странный вопрос. – Наверное. Я пока что никому сердца не вырвала.
Она позволила себе задержать взгляд на телах легионеров. Казалось бы, их смерть должна быть для нее не так тяжела, как смерть Быстрого Джака, Лейта, Талала, – если, конечно, лич погиб, а не брошен ею в Домбанге. С этими она не делила учений и сражений, не прожила целую жизнь: сбросов на воду, бесконечных заплывов, тренировочных поединков перед закатом, зубрежки карт и языков – всего, что связывало кеттрал. Она не знала о родных Паттика, о любимых лакомствах Чо Лу, о том, что привело их в легион. Удивительно, но все это ничего не меняло. Они плыли с ней, шли с ней через горы, сражались. Она слушала их сонное бормотание, видела, как они спотыкались от усталости. Она помнила, как смеялся Чо Лу, как хмурил брови Паттик. Она знала, что, когда Джонон лем Джонон пришел за Крысой, когда тот, кто был раньше их адмиралом, попытался захватить сироту, они обнажили мечи.
Боль от их смерти камнем давила на грудь, и эта боль сливалась с другой, глубинной болью от яда и того, что с ядом боролось.
– Я их потеряла, – сказала она.
– Вы не могли их потерять, – покачал головой Дхар, – они были не ваши.
– Я потеряла ее.
– Люди – не вещи, Гвенна Шарп.
Не «командир». Не «Гвенна». Гвенна Шарп. Так всегда называла ее Крыса.
– Нет, она не вещь. Она девочка. Храбрая, толковая, глупая девчонка, а я позволила Джонону ее захватить.
– Вы потеряли… вы позволили… – покачал головой капитан. – Вы так говорите, будто весь мир в вашей власти.
– Был в мой власти, – огрызнулась она. – Там, на берегу, после крушения вы все навязали власть мне.
«А еще в Домбанге, – не сказала она. – В Пурпурных банях».
– А что означает для вас власть? – спросил Дхар.
– Что решаю я. И отвечаю я. И гребаные ошибки – на мне.
– А те, кем вы командуете, – они как?
Гвенна чувствовала, как он всматривается в нее через пропасть мучительной боли.
– Мы как?
Она онемело смотрела на него.
– Разве мы – камушки на игральной доске? – не отступал Дхар. – Фигуры, которыми вы движете?
– Будь вы камушками, не умирали бы.
– Да. Не камушки, – кивнул он. – Что же тогда? Рабы?
– Сами знаете, что несете чушь.
– Я спрашиваю, что думаете вы. – Дхар прикрыл глаза, прислонился затылком к стене. – Было ведь время, когда вы еще не доросли до власти? Когда учились, когда служили рядовым бойцом.
– Было, конечно.
Она листала воспоминания. Адаман Фейн орет ей в лицо за то, что не уложилась в срок заплыва; Давин Шалиль чуть не выламывает ей суставы, показывая прием; Блоха велит повторить неудавшийся сброс бочонка; Валин приказывает драться с Блохой… Все это были ее воспоминания, но как будто и не ее. Вроде подслушанного в таверне рассказа, вроде чего-то, увиденного издалека. Она попробовала вспомнить, как себя чувствовала, когда не имела власти, не была в ответе за чужую жизнь, или две, или пять…
– Кем вы были тогда? – спросил Дхар.
– Просто человеком.
– Вы и сейчас просто человек.
– Дело командира…
– Командовать. Принимать решения.
– Принимать, чтоб их, верные решения!
– Нет, – слабо мотнул головой Дхар. – Такого дави не вынести никому.
Гвенна уставилась на него:
– Хорошо делать свое дело? Разве это так много? Сделать правильный выбор…
– Да, это слишком много. Не бывает жизни без ошибок, без неудач.
Она осторожно отложила на камень мечи, уставилась на свои ладони.
– Именно такое понимание дави, – сказал Дхар, – сломило вашего адмирала.
– Его сломил менкидокский яд, – возразила Гвенна, но уже без прежнего пыла.
Ей вспомнился Джонон в отравленных джунглях, бессильная ярость на его лице. Как он сказал? «Мои люди гибнут, а я не могу их спасти». Воспоминание замерцало, дрогнуло, и она увидела на месте Джонона себя с мехом отравленной воды в руках – как подносит его к губам, пьет…
– Ваш дави не в победе и не в поражении, – ворвался в ее мысли капитан. – Он не касается жизни и смерти. Ни вашей, ни тех, кем вы командуете.
Манджари шевельнулся, скривился, глубоко, с дрожью вздохнул.
– Тогда в чем же он?
– Делать, что можете. Делать все, что можете. Остальное… – Он сделал движение, будто отпускал что-то из ладони.
Гвенна смотрела в просвет двери.
– Джонон меня убьет, – сказала она. – Убьет меня, а потом убьет Крысу, и я никак не смогу ему помешать.
– Он уничтожит вас, – кивнул, к ее удивлению, капитан, – как злой мальчишка отрывает крылышки мухе.
Гвенна чуть не задохнулась от смеха.
– Вот спасибо!
– Оттого, что вы это знаете, что-нибудь меняется?
– Мои учителя сказали бы, что меняется все. У Гендрана есть даже такое высказывание: «Героическая последняя оборона и самоубийственная атака хороши в легендах и ужасны как стратегия. Только дурак идет в бой, где невозможно победить».
– Мы всю жизнь бьемся без надежды на победу, Гвенна Шарп. Если исход решает все, то все мы дураки и неудачники.
Она опять прикрыла глаза. Камеру наполнял запах убитых легионеров – густой, влажный, красный. Знали они, обнажая клинки, что Джонон их порвет? Возможно. Толковые были ребята. Были. А теперь они… кто? Да никто. Ничто.
– Я иду за ней.
– Знаю.
– Нет, не знаете, – помотала головой Гвенна. – Я иду за ней. И я убью Джонона.
Гвенна чувствовала на себе взгляд капитана, но не ответила на него. Вместо того против воли засмотрелась на кшештримское кольцо, на его невероятные завитки и изгибы, на отблески света. Внутри у нее бушевала война: менкидокская отрава натягивала сдерживающую узду, билась с тем, что делало Гвенну человеком.
Она медленно, обдуманно стянула с пальца кольцо.
В первый миг нахлынуло облегчение, прохладное, как дождик. Между вдохом и выдохом пропала боль. Она чувствовала ток крови по жилам, затаенную силу в плечах и бедрах. Каждый вдох наполнял ее светом, воздухом, жизнью. Она зажмурилась, содрогаясь едва ли не с восторгом.
– Гвенна… – Голос Дхара донесся издалека, будто с горной вершины. – Гвенна.
– Не надо. – Она не хотела слышать своего имени.
– Это не выход.
– Другого нет.
Наслаждение пробегало по коже, дрожало на языке. Гвенна опустила кольцо в карман.
– Чтобы его убить, нужна сила, – пояснила Гвенна.
– Это не сила.
– Вы видели, как он разделался с габбья, – покачала она головой. – Видели…
– Я видел солдата, который потерял себя, не сумев принять поражения.
Гвенна встала. Дхар следил за ней глазами, но подняться не пытался. Хорошо было вот так стоять над ним. Правильно.
– Я не брошу Крысу. Я ее не отдам.
Капитан грязной рукой потер лоб.
– А когда вы убьете своего адмирала, что будет с ней?
– Он не мой адмирал. Ни хрена не мой и моим не был.
– Что будет с ребенком, – не отступал Дхар, – когда вы убьете этого человека?
– Отправлю ее сюда, к вам.
– А что мы будем делать, когда за нами придете вы?
– Я за вами не приду. Я убью Джонона… – от слова «убью» по спине пробежал сладкий озноб, – и снова надену кольцо.
– Сами знаете, что нет. – Дхар не сводил с нее глаз.
– Я надела его однажды. Надену снова.
– А если не сможете? Если не захотите?
Она глубоко вздохнула и кивнула на тяжелую каменную створку.
– Тогда закройте эту дверь.
– И превратить крепость в могилу? – устало покачал головой Дхар.
– Нет. Киль вернется. Он принесет воды и пищи, чтобы хватило, пока вы не поправитесь и не придумаете, как спастись.
– Спастись от вас.
Гвенна подхватила с пола клинки, вбросила их в ножны.
– Да. Спастись от меня. – Она ткнула пальцем в пол. – Дождитесь Крысу. Следите из коридора. Если увидите меня… не в себе, забирайте ее внутрь, запирайте клятую дверь и не впускайте, пока не будете уверены – совершенно уверены, что сможете меня убить.

58

Ночь на свой лад уничтожает мир. Рук еще ребенком дивился, как дельта, такая яркая, зеленая, отчетливая при свете, словно растворяется, едва солнце канет в камыши на западе. Линии вдали таяли первыми, четкие стебли камыша превращались в стену, сперва зеленую, потом серую, туманную. Еще недолго пылало рыжим и красным небо, а потом облака сливались с наступающей темнотой. Вода теперь отражала только звезды. В дельте и днем не было видно вдаль, но с темнотой мир съеживался до клочка отмели, на которой ты сидел, и вот этих камней, и качающейся над головой ветки.
Мир ночью сжимался и в то же время странным образом вырастал.
Темнота перемалывала границы между землей и водой, между водой и небом. Ночь была больше мира, которому приходила на смену. Полоска песчаной мели теряла дневные границы, делалась бесконечной. Протокам не было конца.
«Так же, – подумалось Руку, – и с Ареной».
По границе круга горели фонари, и еще сотни висели на шестах над тщательно разглаженным граблями песком. Круг, в котором сражались и умирали Достойные, был освещен, как уютная комната, но за огненным кругом и над ним не было ничего, кроме смутного красного свечения массы горячих тел. Понятно, почему фонарей не вешали над трибунами: сбей один, и пожар охватит всю постройку, но зрелище получалось головокружительное. Арена лишилась зримых границ. Она уходила вверх и вдаль, в темноту – клетка высотой до неба, бесконечный театр.
Только в дельте ночи были тихими. А воздух Арены дрожал от звуковых волн. Гомон стоял здесь и днем, бывало – оглушительный, но в полдень открывались глазу ряды скамей и тысячи изрыгающих вопли ртов. Сейчас Рук видел только лица зрителей в нижних рядах – может, несколько сот лиц, багровых при свете факелов. Остальные поглотила пустота. Чудилось: сама ночь рычит, бушует в нетерпении, и звуковой удар на миг задержал Рука. Так первый шквал муссонного ливня кажется почти твердым, непробиваемым.
– Все не так, – пробормотала Чудовище.
Кажется, привычная усмешка на миг покинула ее лицо. Рук оглянулся. Она выглядела сейчас моложе своих тридцати: глаза округлились, неприметные морщины разгладились в колеблющемся свете факелов. На долю мгновения она показалась ему ребенком, потерявшейся на домбангских улицах сиротой.
Коземорд повернулся к ним:
– Арена та же, на которой вы бились и обучались все эти месяцы. Тот же размер, тот же песок. Остальное… – он повел рукой, указывая на факелы и свисающие со стен красные и бронзовые драпировки, – напыщенность и помпезность.
Чудовище наморщила лоб, плюнула в песок – воровка и убийца поглотила недавнюю девочку.
– Ни хрена подобного.
Рук покосился на Бьен. Он еще не выучился читать ее нового лица. А может, оно было прежним, только забытым. Так или иначе, с последнего дня отборочных она… переменилась. Стала сдержаннее, спокойнее. Он не знал, что скрывается за ее спокойствием, не смирение ли с судьбой. Пока остальные во всех подробностях обсуждали план побега, Бьен держалась особняком: слушала, иногда кивала, но редко вставляла слово. Она поцеловала его в ту ночь. Он до сих пор ощущал прикосновение губ на щеке; руку, крепко обхватившую его, но из того прикосновения ничто большее не выросло. Ее далекий взгляд напоминал ему взгляды вуо-тонов, готовившихся к встрече со своими богами. Близость смерти меняет каждого по-своему.
– Идем. – Коземорд указал на арену. – Добрым домбангцам не терпится вас поприветствовать.
Посреди круга возвели широкий дощатый помост. Прежде Рук его не видел – ни во время учений, ни за три дня отборочных. Зато он узнал поджидавшего рядом глашатая. Тот ради первого святого дня нарядился в кроваво-красный кожаный жилет и черный нок. Свет факелов играл на бронзовых кольцах серег. Он блеснул зубами, приветствуя их, раскинул руки, будто встречал старых друзей, и развернулся к толпе.
– А также… – провозгласил он, пока они всходили на помост, – бойцы, подготовленные Лао Наном, более известным как Коземорд…
– Просто Коземорд, – насупился мастер, – без лишних слов.
– …Достойные Чудовище, Мышонок и Тупица!
Тупица не удостоил взорвавшуюся ревом толпу даже взгляда из-под полей соломенной шляпы. Мышонок чуть ссутулился, словно хотел стать меньше ростом. Чудовище сложила из пальцев непристойную фигуру, заслужив тем восторг пополам с угрозами.
Коземорд нахмурился:
– Едва ли приличествует святой воительнице…
– Во мне нынче святости ни на грош, – буркнула она.
– И еще одна тройка, – объявлял тем временем глашатай, – также обученная Коземордом: двое жрецов Эйры…
Рук вскинул голову. На отборочных боях глашатай называл только имена. Ванг Во, разумеется, знала, кто они, но как будто не собиралась разглашать их историю.
Имя богини привело толпу в бешенство. В плотной ткани голосов Рук выхватывал отдельные выкрики.
– Неверные!
– Марионетки Аннура!
– Предатели! Предатели! Предатели!
Стоящая рядом Бьен чуть заметно вздернула подбородок. Рук поднял взгляд выше освещенных факелами лиц, в безликую темноту. Где-то в ней скрывались те, кому когда-то помогали они с Бьен. Сломавший ногу носильщик. Или родившая тройню мать, у которой не переводилось молоко. Страдавший муссонной чахоткой юноша. Шелудивый сирота. Торговавший своим телом под Цветочным мостом мальчишка. Рыбак с разбитым сердцем. Торговец, чья дочь умерла от оспы…
В его воображении они заполнили трибуны, стояли плечом к плечу, глядя сверху на жрецов в кругу. Вспомнят ли они подаренные одежду и пищу? Теплый приют под крышей Эйры? Часы в молитвах и беседах? Как поступят они, когда весь Домбанг требует крови Рука, крови Бьен? Промолчат или присоединят свои голоса к общему хору?
Он не различал лиц, но обрушившийся на них шквал воплей послужил достаточным ответом. Не та нынче ночь, чтобы вспоминать добро.
Шум, если такое возможно, еще усилился, когда глашатай назвал Талала.
Кеттрал не потрудился поднять взгляд, просто держал на сгибе локтя свою чугунную гирю и терпеливо ждал, пока глашатай махнет рукой, предлагая им пройти в свой отсек.
Отсек.
Деревянная бадья по-прежнему стояла в углу, и никто как будто не заметил проломленных досок, но на том их удача и кончилась. Четыре факела прямо над отсеком, по всем углам, не оставили ни клочка тени. Дальше, на высокой стене, расположились стража Арены и зеленые рубашки с копьями и арбалетами – охрану усилили сотнями человек. Те, что поближе, с брезгливым интересом рассматривали Рука и остальных. Презрение – ладно, но вот интерес мог их погубить.
– Похоже, мы обосрались, – не потрудившись понизить голос, объявила Чудовище.
– Обосрались, – уныло подтвердил Мышонок.
– Чепуха, – возразил, ошибочно истолковав их тревогу, Коземорд. – Возможно, вы и не… виртуозы смерти, но подготовлены лучше большинства противников.
– А кто наши противники? – спросила Бьен, разглядывая через круг отсеки других Достойных.
– Эта истина ведома одной Ванг Во, – ответил Коземорд.
Он указал пальцем.
Рук привык видеть верховную жрицу высоко над собой, устроившейся на манер стервятника на борту корабля. Ради первого святого дня она снизошла в круг. И сейчас как раз шагала по песку к помосту.
– Вот с этой сукой я бы не прочь подраться, – буркнула Чудовище.
– Напрасно, – ответил Талал, из-под век изучая жрицу.
– Откуда тебе знать? – покосилась на него Чудовище.
– Знаю, что она опаснее большинства Достойных.
– Ты же не видел ее в бою.
– Я и так все вижу.
– Может, никому ни с кем драться не придется, – тихо, чтоб не услышал Коземорд, пробормотала Бьен.
Рук незаметно обернулся. Щель в досках бросалась глаза, в нее легко вошел бы клинок ножа. Поразительно, как никто не заметил: ни стража, ни мастера – а с другой стороны, кому бы взбрело на ум, что Достойные попробуют сбежать прямо с арены посреди боев? Само безумие плана давало им шанс на успех.
– Когда начнем? – поторопила их Чудовище.
Она даже не таилась, а, впрочем, Коземорд, не зная о ходе за стену, не мог понять ее вопроса.
– Сражаться, – отозвался он, – будете в порядке, объявленном Ванг Во.
– Дождемся начала боев, – сказал Талал.
Так они задумали. План был не из лучших. Предстояло еще разобраться с Коземордом, и Достойные из соседних отсеков вполне могли заметить, как они один за другим скрываются за зонтом. А все же они надеялись, что погибающие в кругу люди отвлекут все взгляды.
Тупица сбил на затылок свою шляпу, причмокнул языком.
– Лишь бы нам не первыми сражаться. И не друг с другом.
– Я с вами биться не стану, – покачала головой Бьен.
– Лучшая новость за вечер! – расхохоталась Чудовище. – Жаль, не могу обещать того же.
Коземорд, укоризненно цыкнув, встал между ними.
– Встреча вас шестерых в одной схватке весьма… маловероятна. Прежде Ванг Во всегда сводила тройки разных мастеров. Немного удачи, и вам не придется скрестить мечи друг с другом.
– Под удачей, – сухо отметил Тупица, – вы понимаете смерть по меньшей мере троих из нас?
– Да, – кивнул мастер. – Что ж. Эта ночь прежде всего – ночь жертвоприношения.
Тем временем Ванг Во вышла на середину круга. Поднявшись на дощатую площадку, она дождалась, чтобы глашатай взмахом руки угомонил толпу. Крики уходили с Арены, как кровь в песок. Когда установилась тишина, жрица заговорила:
– Рано или поздно мы забудем.
Десять тысяч тел подались вперед, чтобы лучше слышать.
– Долгие лета свободы, почитания своих богов в своем городе, и мы забудем, что так было не всегда. Сегодня здесь есть дети, не жившие на свете, когда аннурцы расхаживали по городу, вышибали двери, отбирали наших кумиров, решали, какие легенды нам повторять, какие песни петь, какими святыми именами клясться. – Она двинулась шагом по краю помоста. – Зачем еще нам это нужно…
Жрица указала на песок, на ожидающих в своих отсеках Достойных, на накрывшую все это невидимую чашу Арены.
– Чтобы не забывать. Эти воины напоминают нам, что никто не рождается свободным. Никто не имеет права на свободу. За нее надо сражаться, ее надо захватывать снова, снова и снова, каждый год, каждый день, каждый миг. – Она обошла полный круг и снова заговорила: – Сегодня нам дано еще одно напоминание. Большинство наших Достойных – домбангцы. Большинство, но не все.
Развернувшись, жрица нацелила палец на отсек Коземорда.
– В эту ночь аннурский солдат будет сражаться в круге плечом к плечу с двумя жрецами аннурской богини.
Молчание прорвалось шиканьем и воплями. Ванг Во дождалась, пока шум не уляжется.
– Кое-кто из собратьев-жрецов уверял меня, что это ошибка. Неверных, говорили они, нельзя допускать к священному состязанию. Я не согласна. Мы в Домбанге так давно не видели чужеземных солдат, что некоторые забыли об их существовании. Мы убедили себя, что Аннур слаб, глуп, изначально обречен. – Она покачала головой. – Посмотрите, как сражаются эти воины, и скажите мне, похожи ли они на слабаков и глупцов? Возможно, они погибнут, но их присутствие напомнит вам, что кто-то – будь то Аннур, племена Поясницы, пираты, кто угодно – всегда ждет случая отобрать вашу свободу. Сколько бы вы ни высмеивали их, я им благодарна, как благодарна тем крокодилам, что много лет пытались оторвать мне руку или ногу; как благодарна богам, которые лишили меня руки…
Ванг Во помолчала, воздев культю.
– Они напоминали мне: не забывай, не позволяй себе разлениться. Вот почему трое аннурцев выступят в первом поединке этих святых дней.
– В первом, – пробормотал Мышонок.
Мгновение тишины, и Арену прорвало воплями. Слов Рук не разбирал, но слышал ярость, нетерпение, звериный голод десяти тысяч голосов. И чувствовал, как в ответ что-то поднимается в нем самом, как горечь перерастает в готовность к бою.
– Сомнительно, чтобы они ухватили тонкий смысл ее выступления, – заметил Тупица.
– Они хотят видеть нашу смерть, – сказал Рук.
– Смею посоветовать, – вмешался Коземорд. – Разочаруйте их.
– С кем мы деремся? – спросила Бьен.
– Она выберет таких, чтобы показать пример, – ответил Талал. – Одно дело – выставить пару аннурских пугал…
– Мы не аннурцы, – перебил Рук.
Солдат взглянул ему в глаза.
– Сегодня – аннурцы. И верховная жрица на нашем примере хочет показать две вещи: во-первых, мы все еще опасны, и во-вторых, – нас можно убить. Она выставит против нас сильных бойцов.
– О!.. – вырвалось у Бьен.
Сдержанное восклицание, как если бы она заметила на рынке давнюю приятельницу.
Ванг Во не покинула помоста, но указывала теперь на запад, на отсек на дальней стороне круга.
– Кочет, – сказал Рук; в жилы ему плеснул горячий яд.
– Следовало ожидать, – медленно кивнул Талал.
Когда толпа унялась, Ванг Во заговорила снова:
– Против аннурцев в первом поединке нынешних святых дней я ставлю троих, подготовленных Ло Дао. Вам незнакомы имена, данные им родителями, поэтому я назову их теми, что вы знаете: Кочет, Змеиная Кость и Жаба.
Чудовище крякнула, как от удара.
– Удачей не назовешь, – заметил Тупица.
Рук, никого не слушая, вглядывался через песок туда, где покидали свой отсек трое Достойных.
Гребень черных волос на голове у Кочета так и сверкал; сверкали и бубенчики у него на запястьях и лодыжках, и зубы в улыбке. Он, как обычно, был обнажен до пояса, мускулы смазаны маслом. В отличие от многих Достойных, он казался расслабленным, готовым ко всему и довольным. Помахав толпе, Кочет запрокинул голову и громко прокукарекал. Десять тысяч домбангцев закукарекали в ответ. Рядом с Кочетом сжимал кулаки Жаба. Змеиная Кость подняла руку. Рук с трудом разглядел в ней подвешенную за хвост мышь. Зверек дергался и бился. Женщина поднесла его к глазам и, выпустив, подхватила зубами. Рук не услышал, но представил, как хрустят у нее на зубах косточки и лопаются внутренности. Ему и самому приходилось так закусывать – когда-то. Выпуская струйки крови из уголков рта, Кость сделала два жевательных движения и проглотила. Толпа встретила это восторгом, превосходящим даже доставшийся Кочету. Тот как будто не был в обиде. Пока Змеиная Кость утирала кровь с подбородка, Кочет скользнул взглядом по рядам трибун и остановил его на тройке Рука. Он поманил их к себе корявым пальцем.
– Вот дерьмище, – сказала Чудовище.
– Дерьмище, – поддержал Мышонок.
Конечно, они были правы. Из всех троек Кочет со Змеиной Костью и Жабой представляли наибольшую опасность. Рук видел, как они во дворе разделываются с другими тройками – неизменно с оскорбительной легкостью. Осознав это, он должен был ужаснуться. Но, заглянув в себя, нашел только темное алчное желание. Этот бой будет совсем не похож на отборочные поединки. Змеиная Кость и Кочет ошибок не допустят. Жаба не запаникует. Не будет времени медлить и прощупывать. Рук понял, что рад этому.
Месяц за месяцем, с самого пожара в храме, он цеплялся за свою веру, силился удержать ускользающую от него богиню. Даже когда насмерть бился с Санг Бычихой, даже когда сеть стягивалась у него на горле, ему выпадали мгновения – доли удара сердца, но все же время усомниться, заколебаться, возненавидеть то, что он делал. Был вынужден делать.
Сейчас, ступив на песок, он понял, как устал от сомнений и колебаний. Наверное, из него получился бы служитель Эйры, настоящий служитель, но Рук упустил возможность. Он мог бы не возвращаться в дельту, не сопротивляться погромщикам в горящем храме, не давать отпора другим Достойным. Богиня испытывала его, и он провалил испытание. Он проваливался раз за разом, но до этой минуты еще искал обратный путь в благодать Эйры, уверял себя, что им не придется никого больше убивать, что они сумеют выбраться с Арены, затеряться в дельте…
Он ошибался во всем.
Даже если бы побег удался, Рук нес гниль в самом себе. Не Арена виновата, и не дельта, не Кочет, и не жители Домбанга. Давняя жажда насилия вросла в него, и жить без нее он не мог, как не живут без легких или без сердца.
Рук и сейчас еще мог отказаться от оружия, встать на колени посреди круга и позволить Змеиной Кости проткнуть себя насквозь, но знал, что не преклонит коленей. Гулкий стук сердца, потные ладони – это был не страх. После стольких лет молитв и песнопений, усилий стать лучше себя ему выпала возможность делать то, для чего растили его боги дельты: биться насмерть против смертельного врага. Ему почудилось, что он ощущает вкус собственных зубов.
Он посмотрел, как шестеро работников выносят нагруженный оружием тяжелый стол, как блестит в отблесках светильников бронза.
– Непобедимых не бывает, – сказал Коземорд, хлопнув Бьен по плечу и указав взглядом на тройку Кочета.
Бьен отшатнулась от его руки.
– Они непременно ошибутся, – уверял мастер. – Дождитесь промаха – и тогда бейте.
– Ну удачи вам дождаться, Кент ее дери, – покачала головой Чудовище; помолчав, она протянула им руку. – Для пары жрецов и аннурца вы были ничего себе.
На миг ее голос дал сбой, но это сразу прошло.
– Мы пока еще живы, – напомнил Рук.
– Пока, – согласился Мышонок.
Он облапил Талала, обернулся к Бьен. Та, к удивлению Рука, улыбнулась и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать великана в щеку. Мышонок вытаращился на нее, но Бьен уже отвернулась, чтоб обнять Тупицу, а за ним и Чудовище.
– Спасибо вам, – просто сказала она.
– Это за что? – прищурилась Чудовище.
– Что вы – это вы.
Женщина с сомнением обвела себя взглядом.
– Едва ли это стоит большой благодарности.
Бьен улыбнулась еще шире и с удивительной легкостью перепрыгнула загородку отсека.
Они подошли к столу, где уже ждали противники. Гребень волос у Кочета отражал огонь факелов, будто его недавно отлакировали. Кость и Жаба тоже обнажились до пояса. Кожа у всех троих блестела и лоснилась, как намасленная.
– Ну… – заговорил Кочет. – Ну-ну-ну. Радость-то какая!
Жаба радостным не выглядел. Он злобно сверкал глазами из-под нависших бровей. Змеиная Кость облизывалась.
– Какая жалость, что нам, как видно, не дадут и дальше… рассыпаться в любезностях. – Кочет кивнул на трибуны. – Там, похоже, мечтают поскорее увидеть вашу кровь.
– Или вашу, – заметил Рук.
– Понятное дело, или мою! – расхохотался Кочет.
Бьен рассматривала оружие, будто впервые видела.
Змеиная Кость, потянувшись, щелкнула пальцами у нее перед носом.
– Проснись, сучка. Хочу услышать, как ты завизжишь, когда я нашпигую тебя бронзой.
Рук сделал шаг вперед, но Талал придержал его за локоть.
– Рано, – шепнул кеттрал.
Не дождавшись ответа от Бьен, Кость перевела взгляд на Рука, облизнула языком зубы.
– А он миленький, Кочет. Жаль. Может, после смерти его получишь. – Она стрельнула глазами на Бьен. – Или обоих.
– Не будем забегать вперед, – возразил ей Кочет. – Не о том надо мечтать, когда впереди восхитительное убийство.
Боец улыбнулся Руку.
– Вот что я тебе скажу: мы уступаем первый выбор оружия вам. Ради честной игры. – Он указал на стол. – Вперед!
Рук ждал, что Бьен шагнет к столу, но та не двинулась с места. Она наконец оторвала взгляд от оружия и нахмурилась, словно только сейчас заметила Кочета и Змеиную Кость и увидела в них задачу, которую ее толком не учили решать.
– Чего вы хотите? – тихо спросила она. – Зачем вы здесь в эту ночь?
Змеиная Кость захлопала глазами:
– Мы, мой сладкий тростничок, хотим вспороть тебе брюхо.
– А зачем это вам? – спросила Бьен, склонив голову к плечу.
Женщина в явном замешательстве оглянулась на Кочета.
– Змея-то? – пожал тот плечами. – Она просто хочет, и все.
– Но вы могли бы сюда не приходить. Могли бы ничего этого не делать.
Лицо Змеиной Кости перекосилось от ярости.
– Ты ни хрена обо мне не знаешь! – прошипела она.
Бьен медленно, словно вдумываясь в ее слова, кивнула.
– Ты права, – наконец признала она. – Не знаю. И сожалею об этом.
Змеиная Кость уставилась на нее, разинув рот, как будто собралась что-то откусить, да не сумела.
– Все это очень мило, – захихикал Кочет, – но вы оружие выбирать собираетесь?
Бьен перевела взгляд на него, задержала немного и, кивнув, взяла со стола копье.
– Ваша тройка, – сказал Кочет, пока Жаба забирал щит и кинжал, – была особенная. Я буду по вам скучать.
Рук, не слушая его, взял серпы. А Змеиная Кость – клещи плотовщиков. Прокрутив их в руках, она рассмеялась. Смех стер с лица недавнее замешательство, как струйку пота.
Талал забрал веревку с крюком, оставив Кочету сеть. Тот изящным показным движением набросил ее на себя, как плащ.
– Вы замечали, что почти никто не любит сеть? – Кочет покачал головой. – А на мой вкус, она здесь – лучшее оружие. Серп или копье слишком быстро кончают дело. Удар, кровь, несколько пузырей, и все. А в сети добыча бьется. Люблю посмотреть, как она бьется.
Рук хотел ответить, но остановил себя. Занятый Кочетом и Костью, он только теперь заметил перемену в шуме толпы. Выкрики и вопли и сейчас хлестали с трибун муссонным ливнем, но тон их переменился. В нем появились нотки удивления, растерянность – не просто оглушительное требование крови.
Талал, коснувшись его руки, указал на стену вдоль арены, на которой уверенно стояли трое: двое мужчин и женщина. На них были плащи до колена, но ледяной озноб пробежал у Рука по коже от другого. У каждого на шее толстой лоснящейся лентой закручивался живой воротник – аксоч.
Кучка зеленых рубашек уже пробивалась к ним сквозь толпу, отбрасывая вставших на дороге древками копий и выкрикивая теряющиеся в гомоне приказы.
– Опять вестники! – закатил глаза Кочет. – В общем-то, я не против – не меньше других люблю посмотреть, как рвут на куски болванов, но вот сейчас отвлекать меня от святого дела… Это моя ночь!
– Нет, – тихо проговорил Талал.
– О!.. – отмахнулся Кочет. – Знаю, считается, что и ваша ночь тоже, но в самом деле!..
– Нет, они не вестники, – договорил кеттрал.
Трое на стене сбросили с себя плащи – они были наги и, как и прежние вестники, прекрасны, словно изваяния. Только у этих троих в руках обнаружились копья.
Зеленые рубашки уже подступили почти вплотную, но замешкались, выстраиваясь боевым порядком, и опоздали – три копья замелькали языками гадюк, вскрывая глотки и животы, вонзаясь в глаза. Двое зеленых рубашек отскочили на трибуны, утонули в толпе, как в море. Третий, зажимая пробитый живот, изверг крик пополам с кровью и опрокинулся через стену на песок.
– Ну, – заметил, задумчиво покручивая конец сети, Кочет, – так уже интереснее.
– Надо уходить. – Талал взял Бьен за плечо.
– Уходить? – каркнул Кочет. – Это куда же?
Талал, не замечая его, бросил взгляд Руку.
– Сейчас же.
Чужаки в ошейниках, спрыгнув на песок, шагали к середине арены.
«Нет, – подумал Рук, – они не шагают, а крадутся».
Поступь ягуаров и багровые отблески огня на бледной коже.
Глашатай Арены содрогнулся от гнева.
– Святотатство! – прогремел он. – Вы оскверняете…
Женщина, почти не сбившись с шага, занесла руку и метнула копье. Древко пронзило воздух, жар, свет факелов, и блестящее острие, войдя в открытый рот глашатая, вышло сквозь загривок. Человек повалился, как заколотая свинья.
Потрясенное молчание шатром накрыло Арену. Женщина засмеялась – светло, радостно, победно. И тогда толпа взорвалась. Десять тысяч зрителей взметнулись на ноги, забили пятками по настилу, бешено заорали. Дюжина стражников ворвались в круг, размахивая мечами и дубинками.
– Вот и все, – заметил Кочет.
Талал уже увлекал Бьен к отсеку Коземорда. Рук шагнул за ними и замер, остановленный каким-то внутренним чувством.
– Стойте! – выкрикнул он.
Кеттрал крепко держал за плечо растерявшуюся Бьен.
– Надо уходить, Рук! – крикнул он в ответ.
На полпути к середине круга первый из стражников упал. Стрела пробила ему горло. Еще полмгновения, и другой повалился на колени, сжимая торчащее из живота древко. Рухнули третий, четвертый. Оставшиеся на ногах завертелись, отыскивая врага, но умерли, так и не успев его увидеть.
Жаба со свирепым рыком, высоко подняв щит, ринулся на ближайшего из нагих копьеносцев. Он успел сделать четыре шага, прежде чем стрела вошла ему в затылок, сбив на песок.
Талал остановился и придержал Бьен.
Змеиная Кость медленно поворачивалась на месте, скалила зубы, выставив перед собой клещи, как загнанный в ловушку зверь.
– Вот такого, – признался, небрежно растрепав свой гребень, Кочет, – я не ожидал.
– Аннурцы? – Рук взглянул на Талала.
Солдат не совсем уверенно покачал головой.
Наверху, на трибунах кричали, бранились, пытались выбраться, спасались из-под ног бегущих. Ванг Во скрылась из вида, но другие верховные жрецы в ложе на высокой корабельной палубе повскакали на ноги, указывали куда-то, выкрикивали приказы, не исполнимые ни для зеленых рубашек, ни для стражи Арены. За десяток-другой ударов сердца все кругом обрушилось в безумие.
Потом появились кхуаны.
Конечно, Рук уже видел одного в дельте – распятого вуо-тонами, не сдавшегося, но полумертвого. И слышал рассказ об их налете. И все же действительность застала его врасплох.
Нетопыри чуть не вдвое превосходили его ростом, а размахом крыльев равнялись с челнами «ласточкин хвост». Такие крупные создания не бывают особенно проворными, но эти оказались головокружительно быстры, нарезали в воздухе темные дуги, хватали жрецов зубами и когтями, утаскивали за круг факельного света и оттуда бросали. Какая-то женщина в падении размахивала руками, словно надеялась полететь. Она разбилась о песок арены. Другие уже в воздухе обмякли старыми тряпками. Кто-то додумался подвесить фонарики к обломкам реи, и теперь каждому был виден примостившийся на них, сложивший крылья кхуан и тело в его пасти. Схваченный жрец пихался, корчился, отчаянно протягивал руки. Челюсти сомкнулись – человек дернулся и затих.
– Нам надо уходить, – хладнокровно произнес Талал.
– Застрелят, – мотнула головой Бьен.
– Уловив мудрое слово, прислушайтесь!
Обернувшись, Рук увидел за шаг от себя женщину в аксоче. Та обливалась потом, но улыбалась безмятежно, можно сказать, милостиво. Ошейник у нее на шее подергивался, будто переваривал что-то.
– Останьтесь здесь, – сказала она, – и вам не будет вреда.
Еще два вестника – это слово все больше казалось неуместным – разместились так, чтобы вместе с женщиной образовать треугольник посреди круга.
– Эти… жрецы, – неумело выговорила женщина, – отказались склониться перед Владыкой, и потому их устраняют. Вы же…
Она пробежала взглядом по лоснящемуся телу Кочета.
– Вы воины. Повинуйтесь ему, как должно, и, быть может, он даже удостоит вас аксоча.
Бьен содрогнулась.
– Теперь вижу стрелков, – сообщил Талал.
Он прикрыл глаза ладонью, вглядываясь в трибуны. Рук не понимал, как там можно что-то разглядеть.
– Народ их разорвет, – прошипела Змеиная Кость.
– Нет, – покачал головой Талал. – Стрелков охраняют другие, с копьями и мечами. Они распределились по рядам группами по десять-двадцать человек.
– Кто вы? – обратился к женщине Рук.
Та вместо ответа опустилась на колени, чтобы выдернуть свое копье изо рта глашатая, провела по наконечнику пальцем и слизнула кровь. Она улыбалась, нисколько не тревожимая хаосом вокруг.
– Мы – вечно возрожденные, благословленные вернуться в жизнь рашкта-бхурами.
Бьен прикипела взглядом к передергивающейся чешуйчатой шкуре ее аксоча.
Рук посмотрел в отсек Коземорда. В пустой отсек.
Сам мастер, конечно, вскарабкался на дощатый помост, чтобы видеть бой. Он и теперь сидел там – невозмутимо, развернув над собой красный зонт, словно выбрался на прогулку в погожий денек. А вот проломленная доска в отсеке исчезла. Исчезли и Чудовище с Мышонком и Тупицей.
«Умно», – невесело подумал Рук.
Они, верно, разыграли свою карту во время налета кхуанов. В сумятице никто не заметил, а если и заметил, что с того? Стражники сражались и умирали. Троица воров, должно быть, уже под трибунами, на полпути к свободе. Рук измерил глазами расстояние до отсека: двадцать пять шагов. Двадцать пять шагов под прицелом разместившихся над кругом стрелков. Недалеко. Непреодолимо.
Рук еще искал выход, когда с грохотом растворились большие ворота.
Он вместе с Талалом и Бьен, вместе с Костью и Кочетом, со всей Ареной развернулся к поднимавшейся железной решетке. Темнота под ней взревела. Рук половчее перехватил оружие.
В свет факелов ворвался ужас.
– Чудовище, – мотнув головой, шепнула Бьен.
Рук не нашел бы другого слова.
Создание больше рослой лошади двигалось не на лошадиных ногах, а семенило на ловких обезьяньих лапах – шесть лап, под необычным углом крепившихся к блестящему лысому тулову. Морда со свиным рылом, клыки, тяжелые челюсти и кошмарные крошечные, почти человеческие глаза. Рядом с чудовищем шла еще одна женщина в ошейнике. У этой вместо копья было подобие стрекала, которым она погоняла тварь, направляя ее вдоль стены круга.
На поручнях загородки несколькими шагами дальше повис человек. Рук не знал, сбросили его с неба или он сорвался, пытаясь выбраться из давки. Если искал спасения, то лучше ему было бежать в другую сторону. Женщина отдала короткий приказ и хлестнула свое чудовище по бедру. Тварь повернулась, ухватила повисшего, взревела и оторвала ему руку. Человеческий вопль затерялся в крике толпы. Отброшенный на песок мужчина пополз в сторону, истекая кровью, а тварь подняла и запихнула себе в пасть оторванную руку.
– Что это? – тихо спросил Талал.
– Один из шава. – Женщина в аксоче сияла. – Мы зовем его Провозвестником. Он идет впереди.
– Впереди чего? – опешила Бьен.
Словно отвечая ей, в открытые ворота вступило войско.
За прожитые в городе пятнадцать лет Рук не раз видел аннурских легионеров и домбангских зеленых рубашек. Видел, как маршируют и сражаются солдаты, но такого не встречал. Вливающаяся на арену колонна двигалась с неестественной точностью, располагаясь по кругу так, словно годами отрабатывала маневр. Эти, в отличие от нагих посланцев, носили легкую броню. Поблескивающие, лежащие внахлест чешуи придавали им сходство с чудовищными насекомыми. У каждого висел на бедре короткий меч, а в руках были копья, которым они принялись теснить к стенам тех Достойных, что, воспользовавшись свалкой, повыскакивали из отсеков.
МОЛЧАТЬ.
Слово прогремело прямо в голове. Только увидев, как корчатся, горбятся, зажимают уши и виски остальные, Рук понял, что оно произнесено вслух – небывалым, громовым гласом.
ПРИШЛО ВРЕМЯ ИСТИНЫ.
– Вон он. – Талал кивнул на одного из обнаженных в середине круга – из числа трех первых копейщиков. Тот говорил – говорил, а не кричал, но его слова заполняли собой ночное небо.
– Кеннинг, – буркнул кеттрал.
– Они личи? – выпучила глаза Бьен.
– Кто-то из них лич, – хмуро ответил Талал. – Не обязательно этот.
Над Ареной снова закружили нетопыри – ныряли вниз, когтили людей. Казалось, они выбирают жертву наугад, уносят в темноту и роняют наземь корчащиеся тела.
ОН ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ СВЯЗАТЬ ВАС И ДАТЬ ВАМ СВОБОДУ.
– Они хватают только бегущих, – заметила Бьен.
Рук всмотрелся в ряды. Темнота и сумятица мешали разобрать, но, кажется, Бьен не ошиблась. Не сразу, но все быстрее и быстрее жители Домбанга усваивали урок. Они падали на колени на скамьи и настил, оставив всякую мысль о бегстве. Некоторые омертвело косились на небо, словно застигнутые в чистом поле мыши.
Нагая женщина в аксоче, победно сверкнув глазами, обернулась к ним.
– Преклоните колени!
Рук бросил еще один долгий взгляд на кружащих в вышине огромных нетопырей и повиновался. Краем глаза он видел, что так же поступили Талал и остальные, в том числе Кочет и Змеиная Кость.
ВАС ИЗВЕЩАЛИ, ЧТО СЕЙ ДЕНЬ НАСТАНЕТ. ВАМ СКАЗАНО БЫЛО ГОТОВИТЬСЯ. – Вестник покачал головой. – НО ВЫ НЕ ГОТОВЫ.
Пока он вещал, на арену рысцой выбежали новые воины с цепями и ошейниками – не аксочами, а простыми стальными ошейниками. Они разошлись по кругу, по всем отсекам Достойных, и с беспощадной ловкостью принялись заковывать тех в цепи, защелкивая на шеях стальные обручи – четыре, пять, восемь… Немногие пытались отбиваться. Таких застрелили сверху.
На трибунах кто-то, совсем пьяный или безмозглый, завопил: «Трое вас убьют! Кем Анх вас изничтожит! Синн вас разорвет! – Крикунья вывалилась в круг света. – Трое отомстят осквернителям. Они…»
Стрела воткнулась ей в грудь. Мгновение она кричала с кровью, затем упала.
Неизвестный солдат задержался за спиной Рука, взял его за подбородок, запрокинул голову – холодная сталь туго обхватила шею, щелкнул замок. Рядом с ним сковали одной цепью Талала и Бьен, потом к той же цепи прикрепили Змеиную Кость и Кочета.
А вестник снова покачал головой.
ВАШИ ТРОЕ ВАС НЕ СПАСУТ. ОНИ И СЕБЯ НЕ СПАСЛИ.
С улыбкой, похожей на изгиб серпа, он простер руку к воротам, а потом и сам пал ниц, уткнувшись лицом в песок. Солдаты в рядах остались на ногах, но склонили головы, а строй ощетинился вскинутыми копьями.
Рук напрягся, ожидая нового ужаса, нового кошмара.
Но из тени под воротами выползли не чудовища, а двое людей. Мир, кроме бесшумно круживших в небе кхуанов, замер. Только посвистывал горячий ветер да тихо всхлипывали раненые.
Сначала Рук увидел лишь жар тел – такой, словно они сгорали в лихорадке, невыносимой для человека. Он всмотрелся сквозь раскаленную дымку.
Они и не люди. Нет, не люди.
Из темноты на свет в ошейниках – не аксочах, а обручах из какого-то сверкающего металла – выползли Кем Анх и Ханг Лок, боги Домбанга, те, в ком Рук с первых лет жизни видел отца и мать. В цепях. Побежденные. Униженные.
За ними пародией на колесничего с поводьями в руках шагал невиданного роста мужчина – не меньше восьми футов в высоту. Рук на Арене навидался рослых бойцов. Почти все они двигались странно, будто суставы у них были чуточку вывернуты. А этот тек, словно вода по склону, скользил, точно кот в тростниках. Он, как и ползущие перед ним пленники, был совершенно наг. За ним вышагивали шестеро прекрасных мужчин и женщин…
«Нет, – понял Рук, – не мужчин и не женщин, а созданий одного племени с Кем Анх и Ханг Локом».
Эти тоже вступили в круг света нагими – совершенные в каждой черте исполины.
Остановившись посреди арены, мужчина с поводками улыбнулся сперва вестникам, а потом и толпе. Такой улыбки Рук не видел никогда: развращенная, хищная, голодная, и презрительная, и непоколебимо уверенная. А в речи слышался тот же текучий чужой выговор, что у предвещавших его и его войско глашатаев.
– Вот, – сказал он, хлестнув цепями спины согбенных фигур. – Вот ваши боги.
Ветер замер. Смолкли всхлипы. Застыло все. Ни дуновения, ни вздоха.
– Встать, черви, – снова хлестнув цепями, велел он. – Явите лица. Пусть эти глупцы увидят меру вашего позора.
Сперва думалось, они откажутся. Оба остались неподвижны, уткнувшись в землю.
– Не может быть! – прорычала Змеиная Кость. – Невозможно!
Но конечно, не было это невозможным. Чувствуя, как в груди разверзается ужас, Рук смотрел на Кем Анх, которая медленно разогнула спину и поднялась на ноги. Та, кто учила его ходить, плавать, бегать, лазать, охотиться, обвела арену искрящимися золотыми глазами. Даже скованная, в цепях, она излучала силу. Даже нагая была несравненна ни с какой человеческой красотой, божественна, совершенна – как тот, кто держал в руках поводок.
– Он такой же, – выговорил Рук. – Милая Эйра, они одного племени!
Кем Анх, словно услышав его голос, обернулась. Они встретились глазами.
Ее взгляд сорвал прошедшие годы, он снова был ребенком, бессловесным и вольным, горящим жизнью. Как мог он променять ее совершенство на немощное учение невидимой богини? Она оскалила зубы. Он ждал, что заговорит, пока не вспомнил – как он мог забыть? – что богиня вуо-тонов жила в мире вне слов.
Рядом с ней встал Ханг Лок.
Он почти равнялся ростом с победителем, а в плечах и груди был шире. Он на глазах у Рука сжимал в объятиях пятидесятилетнего крокодила и переламывал бьющемуся зверю хребет, а еще Рук помнил, как эти могучие руки терпеливо укачивали, баюкали его. Терпения не осталось. Если Кем Анх смотрела в будущее с неподвижностью идола, то Ханг Лок повернулся к пленителю.
Они долго стояли, подобно застывшему в камне мифу.
Потом создание, которое не могло быть не кем иным, как Первым, улыбнулось.
Ханг Лок метнулся быстрее змеи – так стремительно, что Рук не увидел удара, а только последствия. Первый отступил в сторону так, словно время не имело над ним власти. Кулак Ханг Лока ушел в пустую ночь, а его победитель так быстро, что движение показалось замедленным, протянул руку и вырвал ему глотку.
Рук задохнулся выхваченной из струи рыбой; страшный, раскаленный воздух застрял у него в груди.
Человек упал бы на месте, но Ханг Лок был не человек. Кровь, хлеставшая из рваной раны, заливала грудь, а он все тянулся, силясь схватить врага, как на глазах у Рука хватал когда-то героев Вуо-тона; все наступал, словно не в его силах было смириться со своим концом.
Первый презрительно посторонился, посмотрел на падающего Ханг Лока и поднял вверх кровавую гортань.
Кем Анх не шевелилась. Вернее, тело ее оставалось неподвижным, а глаза следовали за Ханг Локом, не оставляли его, когда он протащился по песку на шаг, и еще, и еще…
– Любуйтесь своими богами! – провозгласил Первый, швырнув в грязь ужасный трофей.
Ханг Лок передернулся, попытался – невероятно, невозможно! – подняться и снова упал.
– Вы целую жизнь поклонялись слабым, – вещал Первый. – Вы умалили свой разум, но не страшитесь! Я пришел, чтобы вернуть вам величие.
Он широким жестом указал на ряды солдат, на кружащих над Ареной нетопырей, на чудовищную шестиножку, ползущую по краю круга.
– Они, – Первый щелкнул длинными пальцами над трупом Ханг Лока, указал на Кем Анх, – ввели вас в заблуждение. Я пришел, чтобы вывести вас на путь.
Он коротко, беспощадно дернул цепь, снова свалив Кем Анх на колени. Она так и осталась лежать, ткнувшись в песок прекрасным лицом и не пытаясь подняться.
– Они… – Первый указал на людей с копьями, – уже узрели истину. Со временем узрите и вы.
На трибунах завизжали. Рук ждал, что крик оборвется, но его поддержали другие – усиливающийся хор паники. Он решился оглянуться и понял, что кто-то в сумятице сбил один из факелов. Пламя лизнуло стену круга, вцепилось в свисающие ковры и подожгло доски. Языки огня пробовали на вкус воздух, пожирали старую древесину, сливались, взвиваясь в ночь. Голоса превратились в рев. Хлестнул ветер, погнал огонь по стенам, и ряды обезумели. Люди лезли по головам, как муравьи, спасающиеся из затопленного муравейника. Они кричали, падая, и ноги соплеменников перемалывали их тела. Родители силились поднять над свалкой детей, но тоже падали и превращались в мясо.
– Теперь пора, – сказал Талал.
Одним текучим движением кеттрал поднялся, развернулся, вбил ребро ладони в горло стоявшего за спиной солдата.
«Да», – подумал Рук.
Что-то в нем понимало, что это безумие. Их пятеро посреди круга, скованных и окруженных авангардом чужого воинства. Даже пожар не поможет им вырваться. Талал погибнет. Бьен погибнет…
Эта мысль еще мелькала ласточкой в голове, когда его глаза над трупом Ханг Лока нашли глаза Кем Анх.
Насилие развернулось в нем. Цепь ничего не значила. Солдаты ничего не значили. Стрелки ничего не значили. Кхуаны в небесах над ним ничего не значили. Здесь его ждала смерть – он чувствовал ее так же верно, как качающее кровь сердце в своей груди, – но если детство в дельте чему и научило его, так это красоте доброй смерти.
Он подхватил серпы и взметнулся на ноги прежде, чем женщина в аксоче обернулась.
– Лучше бы ты стоял на коленях. – Она сверкнула глазами.
– Меня не учили пресмыкаться, – с улыбкой покачал головой Рук.
Мир за спиной пылал. Перед лицом в руках женщины плясало копье – поднималось, опускалось и поднималось снова. Он ушел в сторону от первого выпада, второй отбил серпом, под третий поднырнул. Смутно заметил, что Кочет тоже сражается, и Змеиная Кость, и Талал. Потом нагая женщина стала наступать, и мир сузился до блестящего копейного наконечника. Она была быстрее змеи, двигалась плавно, не паникуя, колола, колола, колола. Не было времени утвердиться на ногах, не было времени на обманные уловки и уклонения, не было времени задуматься, осталось одно – отвечать. Он дрался как зверь, отдавшись древней мудрости жил и челюстей. Она обошла его защиту, зацепила плечо, и он с ревом ринулся на нее всем телом, срубил наконечник копья. Она пыталась сменить стойку, но Рук уже налетел, размахнулся вторым серпом, по четкой дуге опустил лезвие на лицо, вспорол… Она завопила разрубленным ртом. Аксоч извивался. Рук рубанул по горлу, рассек темную плоть живого ошейника вместе с шеей.
Еще мгновение он стоял, задыхаясь, в ожидании, когда же его накроет стыд. Но в крови пылал не стыд, а вдохновение, раскаленный добела холод, как в детстве, когда он охотился в камышах. Жрец Эйры содрогнулся, но алтаря богини любви не было на кровавом песке.
За десять вздохов он убил еще трех солдат. Они налетали с воплями или молча, орудовали копьями. Под его серпами их тела распадались переспелыми плодами, выбрасывали струи крови и медленно погружались во тьму.
Рук рвался вперед в поисках нового врага, когда натянулась, отбросив его обратно, цепь на шее. Бронзовый наконечник блеснул там, где должно было оказаться его лицо, ошпарив горячей кровью щеку.
– Гляди в оба, любовничек!
Он узнал голос Змеиной Кости. Женщина заливалась прямо за спиной, ее дикий смешок прорвался сквозь вопли и рев пожара.
– Пока ты со мной на одной цепочке, не смей сдохнуть!
Рук развернулся, заслонился от нового выпада, отсек руку безымянного воина и рубанул его поперек лица.
Не понять, как за сотню или две ударов сердца Змеиная Кость превратилась в союзницу. Мир развалился. Рук не знал, есть ли ему до этого дело.
Он вспорол живот следующему копейщику, запустил в брюхо пальцы, вырвал потроха. Где-то рядом все кукарекал Кочет, словно птица сошла с ума при виде огня. Рук заревел в ответ, ринулся вперед, не заметив скользнувшей по горлу стали, убил волоокую женщину, и тогда перед ним вырос Первый – неизбежный, как смерть.
Гигант, очерченный со спины пламенем, смотрел сверху вниз. Справа рубился с кем-то Талал. Слева, как безумная, хохотала Кость. В десятке шагов от них стояла Кем Анх с пылающими золотом глазами. За мгновения схватки она успела подняться на ноги.
Первый не соблаговолил оглянуться на нее. Его глаза – голубые, поразительно-голубые под черной сетью ресниц – смотрели на Рука.
– Думаешь, она тебя спасет?
Голос его был прекрасен, как заря.
– Думаешь, меня надо спасать? – Рук качнул серпами.
– Ты не из тех, кто может встать против меня.
– Ты меня не знаешь.
Рук ударил, не закончив фразы, выбросил вперед оба серпа – один сверху, другой снизу. Первый вырвал у него оружие, как игрушечное, оглядел и отшвырнул в сторону.
– Ты выбрал не ту веру. Если тебе нужно поклоняться, поклонись мне.
– Я вроде как накла́нялся на всю жизнь, – проворчал Рук.
Он тверже уперся ногами в землю, готовясь ударить и умереть. Никому не удержать жизнь вечно. Хотя бы эту истину вуо-тоны знали.
Рук не успел нанести удар, потому что на Первого обрушилась Кем Анх. Она двигалась, как пляшет на волнах солнце, – неуловимая, беззвучная, стремительная.
Враг был быстрее.
Он повернулся, отступил, вскинул кулак по страшной дуге, завершив ее в основании черепа. Женщина, голыми руками ловившая в камышах ягуаров, красившая лицо крокодильей кровью, целую вечность царившая над всем живым в дельте, тряпкой упала на песок.
Первый причмокнул губами и оскалил слишком острые зубы.
– Она была мне матерью, – тихо сказал Рук.
– Она будет мне слугой. Я это видел. Видел ее при мне в башне над озером. Она будет мне слугой. Как и ты.
Рук медленно покачал головой, сжал пальцы в кулаки.
– В детстве дала мне урок. Я долго не вспоминал.
Глаза громадного, великолепного создания были пусты, как полуденное небо.
– Какой же это урок?
– Никому не служи.
Едва слова сорвались с языка, Рук ринулся вперед.
Первый поймал его за горло, вздернул в воздух. Руки у него были каменные. Лицо Первого горело жаром, а остальной мир стал меркнуть. Рук лягнул ногой. Бесполезно, без надежды на победу, но он бился не за победу. Не за будущее, не за жизнь и не за смерть. Он бился ради битвы.
Вопль лезвием прорезал ночь. Рук принял бы его за собственный, но ведь он не только крикнуть, дышать не мог. Голос Бьен, только слишком громкий, словно горло у нее распахнулось во все небо.
– Оставь его!
Черно-голубые глаза взглянули мимо Рука, сощурились.
– Ты молишь его пощадить?
– Я не молю. Я требую.
– Здесь не место требовать. Я покажу тебе.
В глазах у Рука смыкались языки пламени. Мир стал непомерно велик, непомерно тесен. Краем глаза он рассмотрел выступившую вперед Бьен. Ее стальной ошейник отражал пламя, но глаза оставались темными.
– Последний раз говорю тебе, – сказала она. – Я люблю этого человека. Я люблю его и тех, кто с ним скован. Я, жрица Эйры, люблю всех на этой Арене. Они мои. Не мое владение, не мои подданные, как были бы для тебя, а мои любимые – все и каждый.
– Любовь… – Нечеловеческое создание перед ней улыбалось, сверкая всеми зубами. – Это свойство людей. Их слабость.
– Для меня – нет, сукин ты сын!
Он больше не щурился. Что-то похожее на удивление скользнуло по нечеловеческому лицу. Пальцы на горле Рука разжались. Он был свободен, он падал.
Первый разинул рот, но словно невидимая длань схватила его и отбросила на другой край круга.
Рук поднимался на ноги.
– Нам надо уходить, – сказал объявившийся откуда-то Талал.
В каждой руке по мечу. Только что никаких мечей у него не было.
Рук медленно, как движутся под водой, повернулся к Бьен, в глазах которой отражался пылающий мир.
Но с Первым еще не было кончено. Он, между вдохом и выдохом, поднялся на ноги и рычал, растянув губы. Он прыгнул к ним, но Бьен склонилась навстречу, как склоняются против ураганного ветра.
– Я жрица Эйры, – выкрикнула она, – и ты мне не владыка!
При этих ее словах страшная сила взметнула его в воздух и обрушила вниз.
Он снова встал.
Руку оставалось только таращить глаза. Так же, остолбенев, смотрели Талал, и Кочет, и Змеиная Кость.
– Я – жрица Эйры!
Гигант зашатался.
– Любовь – дрова в моем огне.
Каждое ее слово отбрасывало его на шаг назад.
– Любовь кровью каплет с моей пасти.
Первый взревел, подался вперед.
– Любовь – вечная боль моих потерь!
Он немыслимым усилием противился ее силе, продвигался вперед, капая слюной из распяленного рта. Но вперед продвигалась и Бьен.
– Я верила им, – кричала она. – Верила тем, кто говорил, что моя любовь – моя слабость, но они лгали!
Она сжала кулаки, удушая пустоту, – Первый поднялся в небо.
– Моя любовь – мой клятый меч!
Диким взмахом руки она швырнула врага. Тот, кто унизил богов дельты, отлетел с яростным рыком, врезался, расплескав огонь, в горящие скамьи и скрылся под обломками трибун. Рук стоял, бесполезный, словно скованный змеиным ядом, и смотрел на Бьен. Свет пожара обтесал ей лицо. Глаза пылали. По щекам струились слезы. На миг она показалась ему небывало большой, великой, созданием света и тьмы, выступившим из самой ночи. Потом Бьен ахнула, обмякла, скрючилась.
Талал опомнился первым и подскочил, поддержал ее, не дал упасть.
– Вот теперь совсем пора. – Кеттрал ткнул пальцем в отсек Коземорда. – Надо уходить.
– Куда уходить? – покосился на него Кочет.
– Нет! – рявкнул Рук.
– Об этом некогда думать, – сказал Талал. – Уходим все, и сейчас же.
– Я тебе жизнь спасла, любовничек, – напомнила Змеиная Кость.
– Без нее не уйдем, – ответил всем сразу Рук.
Он смотрел на распростертое тело Кем Анх.
– Она покойница, – возразил Кочет. – Соблазнительная, но покойница.
Рук покачал головой. От неподвижного тела било жаром, как от раскаленного солнцем песка.
– Нет. Ее так просто не убьешь.
Он в два шага добрался до тела, поднял, согнулся под его тяжестью. Он никогда не пробовал поднять ее на руки – ту, кто столько раз носила на руках его. Она была вдвое, если не втрое, тяжелей самого грузного человека, но она не учила его увиливать от тяжелой работы. Он напряг волю, укладывая ее себе на плечи.
– Ты уверен?.. – спросил Талал.
– Идем! – рыкнул Рук уже на бегу.
Чужие солдаты настигли их у края круга. Если дождь искр, рушащаяся сверху Арена или поражение Владыки и напугали их, кара за отступление явно пугала больше.
Кочет опутал двоих сетью. Талал сбил третьего. Рук перевалил Кем Анх через загородку и прыгнул следом.
– Вперед, – сказал Талал, знаком торопя Бьен. – Иди.
Она кивнула и скользнула в пролом.
– Я бы еще подрался, – заявил Кочет, – но, похоже, теперь моя очередь.
Цепь от Бьен тянулась к его шее.
Он и Змеиная Кость скрылись в дыре.
– Теперь ее, – распорядился Талал, указав глазами на неподвижную Кем Анх.
Рук кивнул, опустился на колени у стены, начал проталкивать ее на ту сторону. Он чувствовал, что за стеной ее подхватили, но цепь застряла на торчащей щепке. Он медленно потянул обратно, поправил цепь.
– Поживей бы! – рявкнул Талал.
Рук рискнул обернуться: копейщики столпились вокруг отсека. Глаза у них стеклянно блестели – он видел такой блеск у накурившихся «гнилого корня». На их месте другие бойцы, даже хорошие бойцы, особенно хорошие бойцы остереглись бы. Эти держались, словно бессмертные. И тут под взглядом Рука что-то врезалось в ряд солдат сзади, разметало их. Упал один, за ним другой, кто-то начал разворачиваться к новому врагу, но Коземорд уже вырвался из свалки. Он все еще держал рукоять зонта, только теперь вместо красного вощеного круга из нее торчало узкое лезвие длиной в локоть.
– Я… придержу их, – деловито проговорил мастер.
Талал покачал головой, на ходу меняя план.
– Нет. Полезайте. Я за вами.
– Пожалуй, нет, – мотнул головой мастер.
– Пошел! – рявкнул кеттрал.
– Знаете ли вы, почему… – Коземорд словно вел беседу за чашей вина, – почему я не вступил в ряды Достойных? Почему сам не отправился в дельту?
– Не до того! – бросил Рук.
Кем Анх уже была за стеной, но на трибунах ревел огонь. Коземорд будто не слышал его.
– Потому, что мне было страшно. – Словно ставя точку, он ловким движением клинка перерубил ближайшее копье и покачал головой. – Какая жалость.
Следующий наконечник он пропустил мимо себя, рассек, выбил обрубок из рук солдата и едва ли не ласково ввел тонкий клинок ему в глаз.
– Мы все уйдем, – сказал Рук. – И вы тоже.
Коземорд не взглянул на него, отвечая.
– Ты исходишь из… ложной предпосылки. – Извернувшись, он ушел от удара и проткнул державшую копье женщину. – Никто не уйдет. Некуда идти. В том и красота, и правда Арены; в Домбанге, в дельте, в широком мире…
Он величественным движением тонкого клинка обвел вопящее пламя, чудовищ, бойцов, умирающих…
– От этого не уйти.

59

– Йеррин, когда-нибудь видал такое?
– Такого паука я никогда не видел, – ответил Йеррин.
Старый монах разглядывал спускающуюся ночь сквозь чердачное окошко.
Акйил повыше поднял камень. «Семя», как назвала его та кшештрим. В руке оно казалось теплым – теплее, чем должно бы, но ведь и ночь выдалась теплая. Может, просто мерещится.
Он прошел к окну, к Йеррину. И правда, поперек оконной рамы протянулась паутина, тончайшие нити ловили отсветы дня. Паук притаился с краю. Редкий или обычный, Акйил не знал. Он не изучал пауков мира сего.
– Ты вот на что взгляни, – попросил он, протянув старику семя.
Йеррин неспешно обернулся, взял камень и покачал головой.
– Вот куда загляни… – Он легонько подкинул камушек раз, другой, третий и вернул Акйилу.
– Что скажешь?
– Что сказать? – Монах покачал головой. – Мы миров не творим.
В самом деле, с чего он надеялся добиться толку? Йеррин способен целый день таращиться на муравейник, а марширующего над ним войска не заметит. Было дело, Акйил исхитрился стянуть со стола менялы горсть серебряных лун, а Йеррин побросал их в реку. Хотел увидеть рыб, а рыб привлекает блестящий на солнце металл. Пока Акйил опомнился, половина монет канула в воду. Монах едва ли способен оценить прекрасные драгоценности и тонкие изделия кшештрим, но никого другого у Акйила не было, да к тому же Йеррин, случалось, замечал такое, что упускали другие.
– Ты такое раньше видел?
– Конечно!
Молчание затянулось надолго. Монах коснулся паутинки черенком листа. Паук посуетился, проверяя нити, и снова замер в углу. Йеррин молча улыбнулся.
– Где? – не выдержал наконец Акйил.
Монах поднял узловатый палец, указывая за окно, за раму, за мельтешащих летучих мышей…
Акйил перевел дыхание. Он так долго поддерживал жизнь в этом старце, что жаль было бы теперь его придушить.
– А кроме как в ночном небе, – раздельно проговорил он, – ты где-нибудь подобное видел? Такой камень? Самоцвет? Та… женщина, что мне его отдала, назвала его семенем.
– Я разные семена видел! Багульника, ели, серой сосны. Синику, бывало, ел с косточками. Ягода сладкая, а семя горькое…
– А что это такое, не знаешь? Как оно действует?
Хилая надежда на мудрость Йеррина быстро угасала.
– Это не камень, – ответил монах, снова бережно тронув паутинку.
– Как это понимать? – прищурился Акйил.
– Семя больше самого себя. Это будущее, свернутое в настоящее. Желудь хранит в себе дуб.
Акйил повертел семя в пальцах. Он не сразу совладал с головокружением, но, справившись, смог заглянуть внутрь. Одни блестящие точки в нем казались близкими, другие – невероятно далекими. При повороте из-за края показывались новые. Ничего красивее он в жизни не видел. Это было даже прекраснее звездного неба, так ограненный кристаллик прекраснее огромной льдины. Оторвав наконец взгляд, он понял, что потерял счет времени. Йеррин все еще стоял у окна, но паучок успел перебраться ему на ладонь и тихонько потирал передние лапки. Монах наблюдал за ним с улыбкой.
– Чем же может быть опасно семя? – с сомнением пробормотал Акйил.
– Шипы прорастают из семени, – заметил Йеррин. – Ядовитые растения родятся из семени.
– И что, ты думаешь, может прорасти из этого?
Старец медленно обернулся, снова взглянул на камень и поднял глаза на Акйила. Взгляд его был на редкость сосредоточенным, строгим.
– То, что нам недоступно. То, что больше нас. То, что предназначено не для наших глаз.

* * *

Когда они постучали в дверь чердачной каморки, Акйил спал и в кои-то веки видел сон без насилия.
Он сидел на узком уступе в Костистых горах, немного к северу от Ашк-лана. Путь к этому уступу был труден и опасен, по отвесной тропе, где оступиться, выбрать для опоры ненадежный камень означало смерть. И все равно он мальчишкой раз за разом забирался сюда, отчасти чтобы спрятаться от монахов, но больше потому, что только отсюда были видны такие закаты. Весной с высоты можно было проследить путь заходящего солнца, опускающегося между горными пиками и скрывающегося за далеким горизонтом. Степь вдали еще сохраняла краски, ополаскивая небо синим, розовым, желтым. В квартале подобного и близко не бывало, там воздух задыхался дымом десятка тысяч очагов.
Акйил бы никогда не признался монахам, и никому бы не признался, даже Кадену, что, сидя на этом уступе – может быть, только сидя на этом уступе, – он чувствовал себя монахом. Он плотнее кутался в балахон, отгоняя привычный холод, и впускал в сознание всю красоту мира. Он не раз оставался здесь на всю ночь, когда красота, выпив отсветы заката, выпускала в небо невероятную россыпь звезд.
Он, бывало, раздумывал, что сказали бы о таком зрелище ребята из квартала. Хоран бы, пожалуй, высмеял. Жепастик на все лады гадал бы, что такое звезды, откуда они берутся, почему так похожи на осколки льда, как держатся там, в вышине. Коротышка бы попросту заснул, а Тощая Краля бы все запомнила: фигуры созвездий и беззвучное движение звезд по громадным дугам небес. Акйил был бы рад поделиться с ними, даже с Хораном. Он бы выслушал все насмешки – надо же, звездочками любуется! – а потом сказал: «Заткнись, Хоран, и смотри. Ты только посмотри!»
Дверь грохнула, расшторив сновидение и мир яви, как вытертые занавески.
Акйил скатился с кровати, но поздно. Воин в полном доспехе – он узнал Хугеля, эдолийца Адер, – уже занес короткую дубинку и опустил ему на макушку. Темнота взорвалась искрами.

* * *

Холодная вода заливалась в ноздри, попадала в рот.
Он было решил, что тонет, но, попробовав выгрести, обнаружил, что руки притянуты к бокам, а ноги скованы по лодыжкам. И только приоткрыв один глаз, Акйил понял, что вовсе не под водой, а пристегнут – совсем голым – к столу в какой-то комнатушке. В каменных стенах не прорезали окон – во всяком случае, он их не видел, поворачивая голову, – зато от десятка фонарей света было как на полуденном рынке. Вертя головой в поисках двери, Акйил наткнулся на взгляд Интарры. Рядом с Адер стоял, болтая опустевшим ведром, Хугель. А рядом с Хугелем околачивался маленький лысоватый человек с мышиной мордочкой, в толстом кожаном фартуке и со стеклышками на носу, какие иногда носят в проволочных оправах писцы.
– Пора просыпаться, – сказала Адер, передвинувшись так, чтобы Акйил смотрел прямо на нее.
Тот встретил ее взгляд, потом осмотрел свою пупырчатую кожу.
– Я так понял, вы чем-то недовольны.
– Твои способности к преуменьшению сравнимы разве что с талантом к предательству.
– К предательству? – нахмурился он. – Вы меня ни с кем не перепутали?
– Есть еще один хин, скачущий взад-вперед через кента?
– Словом «скакать» вы принижаете мой тяжкий труд.
Император угрюмо покачала головой:
– Ты мне вот что скажи: если сбываешь старинные драгоценности ценой в сотни или даже тысячи аннурских солнц, кто, по-твоему, их купит?
У него стало кисло в животе. Точнее сказать – кислее прежнего. Акйил выдохнул сквозь поджатые губы.
– Должен сказать, Гелта Юэль меня разочаровала. Полагал, она знает, что такое секрет.
– Гелту ты не вини. Она как могла скрывала личность расхитителя могил, но я если за кого берусь, так берусь. А она половину своих покупок перепродает мне.
– Вот как. Тогда ничего страшного. Вы в конечном счете получили свой кинжальчик.
В глазах императора пылала преисподняя, но голос остался ровным.
– Получила. И хочу знать, где ты его взял и что еще там нашел.
Человечек рядом с ней морщил лоб, вглядываясь сквозь стеклышки, словно склонялся над россыпью камней для огранки.
– Это кто? – спросил Акйил. – Не припомню, чтобы нас знакомили.
Адер взглянула на коротышку сверху вниз.
– Это Галтер.
Тот утвердительно кивнул и отошел. Что-то звякнуло, будто переложили с места на место пару ломиков. До упора вывернув шею, Акйил увидел вделанную в стену печь. Галтер с деловитостью кухарки раскладывал в ней металлические стержни. Акйила одеялом накрыл ужас.
– А кто он такой, Галтер? – спросил он, заранее зная ответ.
Адер не дала себе труда пояснить, а шагнула ближе и заглянула ему в глаза.
– Ты монах, – сказала она, – а монахи видят скрытое для других. Скажи, что ты видишь, глядя на меня.
Он долго молча изучал ее. Кровь, отстукивающая ритм сердца в жилке на шее, перебегающие огни в глазах. Частое, но ровное дыхание. Адер не отводила глаз, не отворачивалась.
– Вы сердитесь, – сказал он.
– Смотри глубже, – покачала она головой.
В глубине комнаты немелодично мычал себе под нос Галтер.
Акйил глубоко вздохнул, закрыл глаза, вгляделся в запечатленный памятью образ.
– Вам страшно, – после долго молчания сказал он.
Открыл глаза и увидел, что она кивает.
– Мне страшно, – подтвердила Адер.
– Удивительно, учитывая, что на пыточном столе лежу я.
– О, я не за себя боюсь, Акйил. Меньше всего за себя. Мне страшно за сына. Мне страшно за моих солдат. Мне страшно за жителей Олона и Сиа, Раалте и Катала.
– Ваша забота о народе достойна восхищения, – ответил Акйил. – Только не понимаю, как вы им всем поможете, мучая меня.
– Что еще ты нашел в крепости?
– Оружие, – сказал он. – Разные изделия.
Акйил ждал этого вопроса с тех пор, как очнулся на столе, с тех пор, как Хугель заслонил собой проем взломанной двери.
– Там полно всего, по крайней мере было, когда я впервые туда попал.
Адер поджала губы. Видно, не ждала, что он сразу все выложит начистоту.
– Почему скрывал от меня?
– Продать хотел. – Он попытался передернуть плечами. – Как продал тот кинжал.
Это была правда – не вся правда, но и не чистая ложь. А главное, в это император могла поверить. Несмотря на монашеское одеяние и древние премудрости хин, он для нее всегда оставался вором – дальше клейма она не видела. Она должна поверить, потому что заранее уверена.
– Где остальное?
– Не знаю.
– В первый раз ты нашел крепость, набитую оружием и изделиями, а во второй они просто… пропали?
«Не просто пропали», – подумал он, вспоминая женщину-кшештрим, огромное чудище и его кипящую на камне слюну. – Совсем не просто».
– Как видно, не я один хожу через кента. – Он повернул голову. – Как насчет кшештрим? Которых, по вашим словам, не существует?
Адер стиснула губы в тонкую черту. Акйил ждал, что она опять станет отрицать, покачает головой и переведет разговор на его обманы и измены. Вместо этого она коротко кивнула и сделала знак Хугелю. Эдолиец молча вышел.
– Вам не придется меня пытать, – сказал Акйил.
Слово «пытать» зашевелилось в животе, скользкое, как змея или большущий червяк. Галтера он не видел, зато слышал, как тот тихонько перекладывает свои орудия в углу комнаты. Слышал, как потрескивает огонь.
– Я не так глуп. Вы меня поймали. Отлично проделано. Я буду слушаться.
Она прожигала его глазами.
– Почему ты солгал?
– Хотел золота.
– Я давала тебе золото.
– Хотел еще.
– На то, что ты получил, можно было купить целую деревню. А ты почти ничего не потратил.
Акйил медленно выдохнул. И не ответил, потому что ответить было нечего.
– Мне этого не хотелось, – покачала головой Адер, потерев ладонью лицо.
Она обвела рукой комнату, стол, державшие его ремни.
– Ну и не надо тогда! – с натужной легкостью подхватил он.
Адер его не услышала.
– Я с первого взгляда поняла, что ты лжец, но думала, вдруг – вдруг получу от тебя что-то, что поможет спасти от распада гребаную империю.
– Я научу вас ходить через кента.
– Не стоит. По крайней мере, в этом ты не солгал. У меня на это уйдут годы, если не десятилетия.
– Ну так потратьте годы. Потратьте десятилетия. Если это по силам хин, если это по силам тупому мальчишке из квартала, сумеете и вы.
– Через десять лет Аннура не будет.
– По-моему, вы недооцениваете свою империю.
– Она не моя, – ответила Адер, глядя мимо него в пустую стену. – Никогда моей не была.
Акйил не успел придумать ответа – дверь распахнулась. Вместо Хугеля в проеме показался старик – или, может, человек средних лет, которому переломали и неумело вправили все кости.
– Ваше сияние. – Он слегка поклонился императору.
– Это имперский историк, – сообщила Адер.
– Кшештрим, – тихо добавил Акйил.
Историка выдали глаза – серые пустые глаза на незапоминающемся лице. У монахов Ашк-лана, овладевших мудростью, бывал иногда такой далекий взгляд – словно они смотрели на мир очень издалека. Только у этого человека – у этого историка – во взгляде не осталось вовсе ничего человеческого. Акйил заглянул ему в глаза, будто в бесконечное зимнее небо.
– Верно, – поднял бровь историк.
– Меня этому учили, – объяснил Акйил. – Замечать всякое.
– Скажите ему то, что говорили мне, – вмешалась Адер.
Кшештрим медленно кивнул.
– Я только что из Засидки, из открытой тобой крепости.
– Если у вас был он, – обратился к Адер Акйил, – зачем понадобился я?
– Затем, что ему я не доверяла. – Император говорила просто и буднично, начисто соскребая со слов всякое чувство. – С тобой я получила еще одну пару глаз на случай, если бы он солгал.
Историка ее подозрение ничуть не задело. Он стоял рядом с императором, смирный, как раб.
– А он лгал? – спросил Акйил.
– Он… кое о чем умалчивал, – напряженно ответила Адер. – Например, об этой древней кшештримской крепости.
– О крепости, которая до недавнего времени была запечатана, – вставил историк. – И не влияла на судьбы Аннура.
– Зато теперь основательно влияет.
– Влияет, – согласно склонил голову кшештрим.
– Скажите ему. – Она махнула на Акйила. – Скажите все, что сказали мне.
Историк снова кивнул.
– Среди древностей, найденных тобой в оружейной, имелась одна особенная – оружие омерзительной мощи.
«Омерзительной» в его устах прозвучало странно, словно он заучил слово, не постигая значения. Зато у Акйила стало по-настоящему тошно в животе. В нем бездной открылся ужас. Мертвая кшештрим шепнула ему в ухо: «Ей нельзя отдавать».
– Оно величиной с персиковую косточку или, может быть, с орех, – описывал историк, – только поверхность темная и гладкая. Внутри светятся звезды. Оно не похоже ни на что другое.
– Ты его видел? – Адер подступила вплотную. – Оно у тебя?
Акйил обуздал сердце и дыхание, все движения тела. Он не находил причин верить погибшей кшештрим, но ее слова грохотали в голове, как штормовые волны о скалу. «Если император узнает, конец. Конец всему». Могущественное оружие в руках самой могущественной женщины в мире…
– Нет, – мотнул он головой.
Адер оглянулась на историка. Тот, смерив Акйила взглядом, вроде как пожал плечами.
– Монахи хорошо его обучили. Я не в силах ничего прочесть по лицу.
– Я еще раз спрошу, Акйил, – наседала она. – Ты его нашел?
– Зачем спрашивать, если сами сказали, что мне не верите?
– Затем, что, если оно у тебя и ты скажешь где, я тебя отпущу.
– Вот так просто?
– Вот так просто.
– Хоть я вам и солгал?
– Мне все лгут, Акйил. Если бы я пытала каждого, тела уже переваливали бы за красные стены. – Ее лицо стало бесконечно усталым. – Этот предмет, это оружие опасно. Более чем опасно.
– У меня его нет.
Он осторожно, как двигают вырезанную из тонкой льдинки и готовую рассыпаться вещицу, вытянул семя из памяти, тихо запрятал и запер вместе с мыслями о других украденных из крепости кшештримских сокровищах. Чтобы пережить то, что сейчас будет, чтобы не выдать оружия императору, чтобы утаить свои знания от этого историка, он должен был полностью очистить память, будто никогда не входил в ту крепость, никогда не держал в руках чужого древнего предмета.
Адер медленно выдохнула:
– Галтер…
– Зря это вы, – покачал головой Акйил.
– Не зря, – ответила она. – Так надо. Я должна знать.
Человечек выступил вперед. Он успел надеть толстые кожаные перчатки. И держал в руках раскаленное железо. Светящийся красным кончик отражался в стеклышках, словно и у него были огненные глаза богини света.
В животе стало жидко. Акйил чуть не потянулся к ваниате. Боль он, конечно, ощутил бы и в ней, зато ушел бы пылающий в крови ужас. И еще смятение, гнев, горе, растерянность… Из пустоты он мог бы наблюдать за пыткой, как за представлением, в подробностях передающим ужасы, творимые над кем-то другим. И во всяком случае, он бы не обделался, как в детстве.
Странное дело, эта мысль все и решила.
Он не ушел в пустоту, а взглянул в глаза императору.
– Не в первый раз меня жгут по приказу Малкенианов.
Тело пробрала дрожь, но он усмирил ее глубоким вдохом. Адер лишь головой покачала, то ли возражая, то ли прощая себя – откуда ему было знать. Да и все равно.
Галтер с точностью искусного ремесленника – резчика по дереву или каменотеса – придвинулся и приложил раскаленный стержень к груди Акйила прямо над сердцем. Мука была совершенной, расходилась от точки по всему телу, целиком превращая его в уголь. Палач как бы уложил в промежуток между ударами сердца целую жизнь в боли.
Когда это кончилось, когда он наконец отвел железо, над Акйилом склонилась Адер. Он всмотрелся сквозь алую дымку боли. Она вспотела, но лицо выражало решимость.
«Вот почему… – птенцом проклюнулось в нем понимание. – Вот почему нельзя отдавать ей оружие неведомой силы».
– Я так и буду жечь тебя, – сказала она.
– Знаю, – кивнул Акйил.
– Мне необходимо это оружие.
– У меня его нет, – покачал он головой.
Акйил задумался, не лишился ли рассудка. Несколько слов откроют ей правду. Отпустит его Адер или не отпустит, но пытать больше не будет. Что мешает ему сознаться? Невнятное требование незнакомой умирающей женщины? Или болтовня Йеррина о ядовитых семенах и вещах, которые не годится видеть человеку? Или бредовое чувство, что каким-то образом ему выпало спасти мир?
Нет.
Галтер снова коснулся железом тела, когда он понял.
Может, все это кое-что значило, но суть была много проще.
Он делал это ради себя, ради прежнего мальчишки – ребенка, рыдавшего, умолявшего и гадившего под себя при единственных в целом свете друзьях. Адер могла его хоть сжечь. Императоры всегда жгут воров. Так устроен мир. В ее силах опалить его так, что кожа отстанет от мяса, переломать кости, вырвать из него жизнь. Но хоть в этот раз он умолять не станет. Историк верно сказал: хин хорошо его обучили. В этот раз они не услышат его воплей.

60

Ей полагалось бы изнывать от жалости к себе.
Нежданная буря засыпала перевал снегом, Гвенна брела, увязая по колено. В расщелине на южном склоне – той самой, по которой они вчера поднимались, – снег превратился в жижу, под которой ненадежные камни еще сильней скользили и выворачивались из-под ног. Она снова и снова падала, разбивала ступни и колени, обдирала в кровь ладони, силясь удержаться на круче под уходящим светом и подступающей темнотой. К тому времени, как жижа стала утекать – бурными ручьями, разжиревшими от талой воды и лунного света, – Гвенна была вся в синяках и насквозь промокла. Ей полагалось страдать от холода, усталости, измучиться в хлам…
Ей было прекрасно!
В ее крови пел Менкидок.
«Опасность! – раз за разом напоминала она себе. – Ложь! Ты превращаешься во что-то незнакомое, во что-то страшное».
Что-то в ней еще помнило об этом.
«Подумай, что сталось с Джононом, – уговаривал тихий голос. – Подумай, что сталось со всем континентом».
Но все ее существо только смеялось в ответ, и этот смех был громче голоса разума. Когда из-под снега проступили камни, она ускорила шаг, пустилась бегом, запрыгала с валуна на валун, упиваясь легкостью и силой. Не верилось, что она – та сломленная, побежденная женщина, что столько недель корчилась в темноте карцера. Стоило вспомнить ту себя, ее тошнило, но тошнота быстро отступала, испарялась, как вода с раскаленной плиты.
Следовало обдумать план действий, но Дхар не знал точно, где Джонон, далеко ли ушел. Можно было всю ночь красться по ущелью, шмыгая из тени в тень, а потом узнать, что опоздала, что он вышел из терпения и сотворил с Крысой такое, что сказать нельзя. Лучше было спешить, обратив в свою пользу скорость, силу и внезапность. Немного удачи, и она перехватит его в пути, ударит в спину, порубит в куски, не дав даже понять, что происходит…
Нет.
Она хотела, чтоб он увидел. Чтобы понял. Пусть знает, что не смеет хватать детей, использовать их как пешки в какой-то своей игре. Уж в этом-то Дхар был прав. Больно высоко адмирал себя ставил, на том и сломался. Пусть осознает это, прежде чем она вонзит клинок.
А потом…
Кшештримское кольцо оттягивало карман – маленькое, но тяжелое, как свинец; обжигающее, как лед. Гвенна погладила его пальцем.
– Как только Джонон умрет, я его надену.
Она заставила себя выговорить это вслух, представила, как достает кольцо из кармана и снова втискивает в него палец. Трудно будет – трудно возвращаться к боли, к тяжести тела, к усталости, – но она не раз справлялась с трудностями. Просто еще одна добавится.
– Убить Джонона, – сказала она, – и конец.
– Убить Джонона?
Мужской голос отдался от стен ущелья – сочный, радостный, словно наслаждающийся ему одному понятной шуткой. Гвенна замерла, оступившись на ломком камне, выдернула из ножен мечи. Облака пробегали по лунному диску, по валунам скользили тени. Валуны предлагали десятки укрытий, но Джонон не стал прятаться.
Он сидел в десятке шагов от нее на большом, словно воз, валуне, и обнаженный кортик лежал на камне под рукой. Луна блестела на стали и в его глазах. Одной рукой он кривовато отдал честь, в другой держал что-то похожее на баранье бедро. Под ее взглядом поднес мясо ко рту, зубами оторвал полоску и стал жевать. В нем еще остались черты прежней привлекательности: линия подбородка, наклон плеч, но менкидокская болезнь перекроила ее под новые ужасные цели.
Гвенну накрыла жажда боя, но она сдержалась, увидев Крысу.
Девочка свернулась в тени у основания валуна. Джонон связал ей запястья и лодыжки. Из скрытой волосами раны по лицу текла кровь. Крыса увидела Гвенну, вскрикнула, попыталась сесть, подалась к ней, натягивая веревки.
– Гвенна Шарп!
– Я здесь, – ответила Гвенна. – Я уже здесь.
Джонон поощрительно кивнул.
– Она здесь. Вы здесь. – Он шумно высосал что-то застрявшее в зубах, проглотил и улыбнулся. – Я знал, что придете.
На этот раз позыв кинуться в атаку зародился внутри и толкнул Гвенну на два шага вперед, прежде чем она совладала с собой. Если под обвалом уцелел Джонон, могли выжить и Лури с Чентом. Маловероятно, почти нереально, но ведь вот он, адмирал, восседает на камне и опять ей улыбается. Он кивнул, словно подбадривая, и откусил новый кусок. В свалявшуюся бороду потекла кровь. Он опустил взгляд, хотел вроде бы вытереть пальцы о мундир, но только передернул плечами.
– Где Лури? – резко спросила Гвенна, заглядывая ему за спину.
Если это засада, Джонон будет отвлекать внимание на себя, а удар нанесут те двое.
– Где Чент?
Словно отозвавшись на оклик, из-за валуна выдвинулась тень. Гвенна не сразу узнала в ней человека – не то что знакомого ей моряка. Чент, словно наперекор холоду, сорвал с себя всю одежду, оставив лишь абордажную саблю на кожаном ремне. Он по-звериному припадал к земле, глядел стеклянными глазами, ронял с губ слюну. Когда ветер переменился, от него потянуло голодом. Чент переводил взгляд от Гвенны к Крысе и обратно.
– Вот и он, – весело объявил Джонон, кивнув на исковерканное существо.
«Говори, – приказала себе Гвенна, сдерживая порыв биться, рубить, убивать. – Говори, пока не обдумаешь, что делать».
– Мы думали, вы убиты лавиной.
– Вы думали, мы убиты! – Джонон опять расхохотался, голос его переполняла радость. – Вы правильно выбрали страдательный залог. На «я думала, что вас убила» не решились?
Он подмигнул ей.
– А с Лури что? – спросила Гвенна, озираясь.
– Бедняга Лури, – развел руками Джонон. – Чент, не скажешь ли командиру Шарп, что случилось с Лури?
Чент поморгал, словно не понял вопроса, а потом сощурил глаза.
– Хрусть!
Гвенна с трудом разобрала его речь.
Адмирал снисходительно улыбнулся:
– Полагаю, моряк, ты искал слово «раздавлен». – Он перевел взгляд на Гвенну и горестно, как на похоронах, кивнул на моряка. – Вам и вправду удалось убить Лури.
– Лури мямля, – бормотал Чент. – Лури тупой.
Он принялся жевать губу и сгрыз ее до крови.
– Верно, – кивнул Джонон. – Ну что ж. Не пристало дурно отзываться о мертвых, но Лури и правда показал себя не слишком ловким, когда вы спустили на нас все эти камни.
Пожав плечами, он взмахнул костью в правой руке.
– И потому мы его съели!
Чент повернулся к своему адмиралу, кое-как выпрямился, неловко отсалютовал и подтянулся, будто припомнив военную выправку.
– С вашего позволения, адмирал, кое-кто не прочь бы еще поесть.
У Гвенны в животе все перевернулось.
– Жадность, Чент, – с огорчением покачал головой Джонон, – не пристала аннурскому моряку.
– Отпустите девочку, – оборвала их чудовищный разговор Гвенна.
Джонон насупился, заглянул за край валуна.
– Ах да, девочка…
Крыса с рычанием отпрянула от него.
– Конечно, пусть уходит.
– У нее ноги связаны, – сказала Гвенна, подавив удивление.
– Легко исправить, легко исправить, – небрежно отмахнулся Джонон. – Чент, разрежь веревки, освободи ребенку ноги.
Приказ привел моряка в полную растерянность. Он похлопал себя по голой груди, потом по ляжкам, схватился за вислый член, словно приняв его за оружие. И только задев ладонью рукоять сабли, остановил руку и улыбнулся.
– Нет! – рявкнула Гвенна – Он к ней близко не подойдет!
– Ну что вы, командир Шарп! – наморщил лоб Джонон. – Рассудите сами. Кто-то же должен освободить девочку.
– Не. Он.
– Ах, вы не доверяете старине Ченту. – Адмирал захихикал. – Не могу сказать, чтобы осуждал вас за это. Послушайте. Позвольте мне… назовем это жестом доброй воли.
Он махнул окровавленной рукой.
– Чент! Подойди сюда.
Тот, щупая черенок сабли, снова покосился на Крысу, нехотя отвернулся и с поразительной ловкостью вскочил на валун.
– Дай мне руку, – приказал Джонон.
Чент протянул ему руку. Тот, кто был когда-то первым адмиралом Западного флота, едва ли не с нежностью обхватил кисть моряка пальцами и неуловимым движением оторвал ее от запястья. Чент, уставившись на хлынувшую из обрубка темную кровь, качнулся назад. У Гвенны что-то сдвинулось в животе – тошнота или голод.
«Так нельзя», – напомнила она себе.
Чент невнятно мяукнул.
Джонон, не глядя на него, протянул Гвенне оторванную кисть.
– Это правая рука. Его рабочая. С левой он не так опасен.
Видя, что Гвенна не шевельнулась, он нахмурился и отбросил кисть в сторону.
– Ты больной, – пробормотала Гвенна.
Джонон закатил глаза:
– Болезнь… Зараза… Яд… Это историк забил вам голову словами. – Бывший адмирал нахмурился. – Кстати, где этот переломанный старик? Я ждал, что он тоже придет.
– Может, он и пришел, – ответила Гвенна. – Может, как раз берет вас на прицел.
Джонона эта мысль ничуть не обеспокоила.
– Напрасно, знаете ли, вы ему доверяете. Он кое-что от вас скрыл. Секреты. Секреты, которых никому из нас не выдал.
– Зато он не жрет собственную команду.
Чент, бессвязно бормоча, слизывал кровь с культи.
Джонон покачал головой, будто устал спорить с капризным ребенком.
– Послушайте, Гвенна. Вас укусила габбья. Я там был. Я видел. Теперь эта земля в вас, как и во мне.
Она чувствовала ее в себе – кислотой, проедающей слабость и колебания.
– Да, – согласилась она, выудив из кармана кольцо.
Завитки его будто шевелились, свивались и развивались, но замирали, стоило задержать на них взгляд.
– Да, – повторила она, – но я нашла против нее оружие.
Впервые сквозь снисходительную усмешку в зеленых глазах Джонона мелькнуло иное. Может быть, ярость. Или отвращение.
– Это, – он указал на кольцо, – мерзко. Непристойно.
– Это лекарство.
– Вам не нужно лекарство, Гвенна. – Он указал на свое тело, потом на нее. – Вам не от чего лечиться.
– От чумы.
– Чума… Разумеется, так это представляется более… ограниченным умам. – Он незаметно кивнул на Чента, и Гвенна уловила запашок веселья. – Но вам? И мне? Воинам, кто в силах воспротивиться нежелательным воздействиям, оставив при себе прозрения и силу… Для нас это благословение. Дар!
– Мне такой не нужен, – с трудом веря собственным словам, отвечала Гвенна. – Когда все кончится, я снова его надену.
Подняв кольцо, она бережно положила его на выступ валуна рядом собой. Ей стало легче без его оттягивающей карман тяжести. Правый клинок она подняла в верхнюю защиту.
– Теперь я иду к девочке. Я перережу веревки.
Четыре шага до Крысы. Три, два…
Адмирал поощрительно кивнул, за кортик схватиться и не подумал. Умен. Если решился напасть, дождется, пока Гвенна отвлечется, пытаясь унести или развязать девочку.
Крыса с гортанным возгласом, рычанием или стоном, рванулась вперед. Упала неловко, разбив локти о грубый камень.
Гвенна ударила клинком. Неожиданно для себя. Она собиралась прежде подхватить Крысу на руки, отнести ее в мало-мальски безопасное место, в сужение лощины. Но меч ударил сам собой – она не умела бить так быстро, – лунный свет лизнул темную сталь. Одно страшное мгновенье она думала, что убила ребенка, но нет… Клинок рассек стягивающую ноги веревку, не оцарапав кожи.
Джонон захлопал в ладоши.
– Хорошо сработано! – с неподдельным удовольствием заметил он. – Вы видели больных, Гвенна. Такие ужасы: пот, кровотечение, слабость. У вас не то!
Крыса неуклюже поднялась, припала к Гвенне, и та обняла ее за плечи. Девочку трясло, она хватала воздух ртом. Как птичка под рукой – полые косточки готовы переломиться, но тепло ее тела успокоило, задержало что-то внутри: не ускользающую ли от Гвенны человечность?
– Ты вернулась, – прошептала Крыса.
Гвенна не сводила глаз с Джонона.
– Конечно вернулась.
– Ты же вернулась! – повторила девочка.
Скорее!
Гвенна опустила меч, повернула лезвием кверху.
Девочка поняла, разрезала о клинок веревку на запястьях, освободилась.
Слишком просто. Все выходило слишком просто.
Она вновь оглянулась через плечо, но не увидела среди камней никакого движения. И Джонон, когда она вернулась взглядом к нему, не шевелился.
– Куда вы ее вели? – требовательно спросила Гвенна. – Зачем забрали, если не собирались оставить себе?
– Оставить себе? – с искренним недоумением переспросил Джонон. – Зачем мне полудикая бездомная девчонка? Мне нужны вы, Гвенна. Вы.
Эти слова наполнили ее багрово-черной яростью.
– Так и нашли бы меня. Зачем убили Чо Лу и Паттика?
– Да они же на меня напали.
Гвенна сковала ярившуюся в ней бурю. И заговорила холодно, словно издалека:
– Чего вы хотите?
Чент невнятно бормотал.
– Хочу? – Джонон поджал губы. – Здесь какое-то недоразумение. Лури хотел залюбить вас до смерти, но Лури, видите ли… – Он приподнял обглоданное бедро. – Чент, со своей стороны, считал, что нам следовало бы вас съесть. Не так ли, Чент?
Моряк, оторвавшись от кровавой культи, закивал, заблестел глазами.
– Но я сказал ему: «нет», он ничего не понимает. – Джонон серьезно покачал головой, точно как грязный площадной шут, разыгрывающий аннурского адмирала. – Я, Гвенна, хочу выполнить задание. – Он обвел расщелину рукой. – Некому доставить яйца кеттралов. Кроме нас.
– Мы и выполняли задание. А вы убили двух последних солдат, которые несли эти яйца на север.
– На север… – Он поморщился, словно испробовав несвежей пищи. – Нет.
Гвенна отодвинула Крысу себе за спину. Джонон пока не нападал, но это не значило, что не нападет. Да если бы он так и остался сидеть на камне, она все равно собиралась его убить, зарезать и забрать то, что он выкрал у Чо Лу с Паттиком, а когда это случится… – она ощущала на языке предвкушение, – когда это случится, Крысы и близко быть не должно.
– Беги! – рыкнула она. – Вверх по ущелью, к крепости.
Она сказала бы: «Укройся там», только Крыса бы ни за что не послушалась, не стала бы прятаться за стенами, пока Гвенна остается снаружи, меряясь взглядами с адмиралом.
– Позови на помощь, – велела Гвенна. – Киля и Дхара. Найди их.
От девочки тянуло гневом и недоумением.
– Я не бросаю!
– Они мне нужны, Крыса. Мне нужен Киль. Пожалуйста!
Она врала. Ей нужно было остаться наедине с Джононом, свершить правый суд…
Правый суд!
К горлу подступил нелепый смешок.
– Скорее! – пробормотала Гвенна.
– Я вернусь, – отозвалась наконец Крыса, и ее голос дрожал, но не сорвался.
– Молодец, – похвалила Гвенна. – Давай быстро. Как можно скорее.
– Я вернусь.
– Я знаю.
«Не возвращайся», – подумала она.
Дхар справится. Лишь бы Крыса поднялась по ущелью, а там уж капитан затащит ее внутрь, и дверь, если придется, сумеет закрыть, хотя бы и со сломанной ногой. Там не безопасно, но безопаснее. Киль – кшештрим. Он придумает, как вызволить этих двоих. Как-никак у них кеттральи яйца. В крайнем случае Адер снарядит новую экспедицию, десяток кораблей, Кент их дери.
Стук осыпи по камням обозначил удаляющиеся шаги Крысы. Проворная девчонка горной козой скакала по лощине. Едва стук затих, что-то проникло в Гвенну, что-то невидимое, но сильнее той цепи, тех уз, которые сдерживали ее до сих пор. Ее плоть алкала силы.
«Жди! – напомнила она себе. – Дай Крысе уйти подальше».
Джонон наблюдал за ней. Судя по запаху, ему было смешно.
– Я ошибался в вас, – сказал он.
– Да.
Ей самой свой голос показался мертвым.
– Считал вас слабой, – говорил адмирал, будто она не раскрывала рта.
– Я была слабой.
– Вы были не в лучшей форме, – с улыбкой согласился Джонон и устремил взгляд вдаль. – Впрочем, как и я. Но мы были слабы по-разному. Я был похож на стекло или на драгоценный кристалл – тверд, но хрупок. А вас точила гниль.
– Больше не точит.
– О, это я знаю. Знаю!
– И не в габбья дело. Кеттрала я убила, еще не ступив ногой в эти джунгли. И ваше килеваньице пережила.
Она одевалась в факты, как в броню. Против Джонона? Против бушующего в ней яда? Против собственного желания рвать и терзать?
Он засмеялся:
– И я больше всех этому удивился! Верно, вы уже тогда обрели себя, но вот это… – он указал на нее, – это нечто новое.
– Новое… – пуская слюни, протянул Чент.
Джонон нахмурился и обернулся к нему.
– Чент, покажи этой женщине, как обстоят дела.
Тот, продолжая лакать кровь, вытаращил на нее бессмысленные глаза. Ему полагалось уже умереть от такой раны, по меньшей мере впасть в беспамятство, но кровь запекалась быстрее обычного. И здесь брала свое странная сила Менкидока.
– Давай, Чент, – поторопил Джонон. – Она твоя.
– Я его изрублю, – сказала Гвенна, сдержав рвущееся из горла рычание.
– Не правда ли, это будет акт милосердия? – с улыбкой развел руками Джонон.
Милосердие…
Гвенна покрутила в голове это слово.
– Это будет убийство, – ответила она, помедлив.
– Вы солдат, Гвенна. Солдаты убивают. Такая работа.
В чем-то он был не прав, но она не взялась бы указать в чем. Она и правда убивала людей десятками, сотнями – столько, что уже не помнила всех лиц; убивала людей куда лучших, чем этот Чент. Ее этому учили, и потом она всю жизнь оттачивала умение. Она не просто убивала, но убивала с удовольствием, будто справлялась с трудной, опасной работой, и хорошо справилась.
Забыв о Джононе, Гвенна стала разглядывать Чента. Моряк поднял на нее остекленевшие, уже полумертвые глаза.
– Чент, – мягко сказал ему Джонон, – принеси мне сердце Гвенны.
Лицо ходячего мертвеца расколола улыбка, он спрыгнул с валуна – почти свалился.
– Не хотите ли знать, что он говорил мне еще на «Заре»? – осведомился Джонон. – Скажи ей, Чент, скажи, о чем ты меня просил.
– Отдайте… – пробормотал моряк, пуская кровавые пузыри.
– Именно так, – кивнул Джонон. – «Отдайте ее мне». Вот что он говорил. Упрашивал отдать вас им – ему, Вессику, Лури, – а уж они бы вас проучили. Вы бы навсегда забыли, что такое непочтительность. Вот что они обещали.
Гвенна сделала шаг, коснулась шеи Чента острием меча.
– Проучили бы? – тихо спросила она.
Чент непонимающе уставился на ее меч. О своем оружии он забыл.
– Проучили бы? – Гвенна нажала на рукоять. – Как?
– Мы научим, – забубнил он. – Тебя и девчонку Крысу…
Сталь вошла ему в горло, обрубив слова.
Ей в лицо брызнула кровь.
В разрез со свистом рвалось дыхание. Гвенна не дала моряку упасть: выбросила вперед руку, запустила два пальца в рану, ухватила, как рыбу за жабры, бьющегося, задыхающегося моряка. Остекленевшие глаза вылезли из орбит, тело слабело. Ее сотрясла радостная дрожь, бессловесный восторг: она видела, как плохой человек умирает плохой смертью от ее руки.
Правосудие.
И нечто более древнее. Нечто худшее.
Она бросила Чента, вытерла пальцы о щеку. Кровь еще не остыла, сладко пахла. Блаженное оцепенение охватило Гвенну.
– Видите? – напомнил о себе Джонон.
– Что вижу?
– Когда-то вы были боязливы, слабы и жалки. Теперь нет.
Она попыталась вспомнить, что значит «боязливы», попыталась вспомнить проведенные в карцере бесконечные дни, но воспоминания таяли, как давний сон. В ней бушевала сила. Дивное чувство.
«Заканчивай, – зашипела она на себя, – и надевай кольцо».
Гвенна не сразу сообразила, куда положила его.
Отыскав глазами Джонона, она открыла рот и поняла, что ей нечего сказать. Они перебрасывались словами, как камушками, как обломками гордого некогда строения. Когда-то во всем этом был смысл, значение, цель. Какие, она не помнила.
Тот, кто был раньше адмиралом, вольно вздохнул.
– Вы, я вижу, не намерены ко мне присоединиться.
Она не потрудилась ответить. Лунный свет пылал, как солнечный. Ветер заточил все вокруг острыми гранями. Она различала каждую пору на лице Джонона, каждый сгусток крови в его черной бороде, каждый сосудик в белках глаз. Стоило прислушаться, она улавливала биение его сердца и крови в жилах. Когда он взял кортик и поднялся на ноги – движением не человеческим, а развивающей кольца для броска змеи, – ее пронзил восторг. Больше не нужно слов, даже таких, как «справедливость» или «месть». Слова – для слабых, а она покончила со слабостью.
Джонон пал с валуна и изготовился к бою с уверенностью человека, неспособного и помыслить о собственной гибели.
Гвенна чувствовала, что улыбается: улыбка страшно натянула кожу щек.
Когда-то на Островах даже самые неумелые бойцы обладали звериным проворством. Ты смолоду обучался ранить людей и разбивать вещи, принимать раны и удары и не переставал учиться. Кто не учился, уходил в отсев. Гвенна рубила противников, ломала кости, кусала за уши, за плечи, целила по глазам и по губам. Ей самой Хал знает сколько раз драли шкуру. Гент однажды так врезал по голове, что дурнота не проходила неделями. Ко времени испытания в Халовой Дыре она видела больше насилия, чем любой легионер втрое старше ее, а годы впереди несли еще больше зверства.
И все это не подготовило ее к бою с Джононом лем Джононом.
Он двигался так, как не умеют люди. В его атаке она не узнала ни одной из двух десятков изученных школ боя. Если его выпады и были ей знакомы, так потому, что Гвенна видела броски габбья. Казалось бы, невозможно подражать чудовищу в десять раз больше и с десятками гибких рук и пастей, но в Джононе жила та же бескостная гибкость. Выпады хлестали бичом, раз за разом вышибая ее из равновесия; она раз за разом в последний момент отбивала его клинок, задыхалась, как форель в скудном воздухе гор. При ее атаке он прогнулся в пояснице, протек под ее клинками, распрямился под невозможным углом и, уколов ее в плечо, улыбнулся.
Гвенна сумела отступить на полшага, проверила руку. Пока все работало. Рана была неглубока, но Гвенна чувствовала, как пропитывается кровью черная ткань формы, чуяла ее запах в прохладном ночном ветерке. Джонон облизнул зубы, и Гвенне подумалось вдруг, что он и ее съест: разорвет, как разорвал Лури, и отведает теплого мяса.
– Вы слишком медлительны, Гвенна, – проворковал он. – Очень уж вы медлительны.
Она снова бросилась в атаку, правым клинком пробила его защиту, в выпад левой вложила всю себя. Хоть на мгновение ей удалось связать его клинок, но Джонон изогнулся струйкой дыма и небрежно ударил ее кулаком по лицу. Удар выглядел небрежным, а обрушился кувалдой, чуть не сломав ей шею и затмив лунный свет. Гвенна качнулась вперед и в сторону, еле удержалась на неровной опоре, развернулась и отбила полдесятка новых атак. Адмирал не остановился, расплывшись в улыбке.
Во время схватки Гвенна прокусила себе щеку. Кровь выплюнула на камни, но вкус остался на языке и пробрался в горло.
Джонон разглядывал ее с презрительным любопытством.
– Я думал, вы покажете себя лучше. Вам полагалось быть лучше. После укуса габбья… – Он прищурился. – Вы ему противились?
– Пошел ты…
– Вы до сих пор пытаетесь отвергнуть дар.
Она чувствовала правду в его словах. Жестокое блаженство менкидокской заразы горело в крови, но она всем существом сдерживала ее огонь. Яд грузом тянул ее вниз или возносил вверх, а она все пыталась плыть. Ее, в отличие от Джонона, сковывали старые навыки боя, приемы, которыми она овладевала с малых лет, – и все потому, что она до сих пор сохраняла привязанность к самой себе. То, что произошло с адмиралом, еще не случилось с ней. Еще нет. Не успело случиться.
В памяти всплыл разговор с Килем: «Джонон выбрал болезнь. Он ей отдался».
Тогда ей такой выбор показался безумием.
– Теперь вы поняли, – кивнул он. – Поняли, зачем я пил воду.
– Могли бы не пить.
– Не мог, если хотел победить габбья.
Она лизнула прокушенную щеку. Кровь была теплой, теплее слюны, и на удивление вкусной. Тот же голод, что преследовал ее в джунглях, только сильнее, злее, метался в животе, как запертая за решеткой прожорливая тварь. Это чудовище пугало ее больше Джонона и габбья, пугало с первого шага по зараженному Менкидоку, с ним она сражалась на каждом шагу.
«Ужасно несправедливо», – подумалось вдруг ей.
Месяцами готовиться к смерти в страхе и темноте карцера, а потом выцарапать наконец частицу себя, своего боевого духа, только чтобы обнаружить его уродство, неправильность, сплошную гниль.
– Такова грустная правда жизни, Гвенна, – сказал Джонон. – Сила и добродетель не ходят рука об руку.
Занятая борьбой внутри себя, она почти не слышала Джонона. Она еще в силах была сражаться с ядом, продолжать бой, как велел Киль, только зачем? Чтобы стать слабее? Она месяцами прозябала в слабости, не считала дней, когда бесчувственно валялась в темноте. Словно накликанный воспоминанием, старый страх провел по спине ледяными пальцами.
– Я туда не вернусь.
Менкидокский яд жадно оскалил зубы.
Джонон кивнул так, будто понял, будто заглянул ей прямо в душу.
– Конечно не вернетесь. Некуда возвращаться, Гвенна. Только идти дальше. Вперед.
Следующая атака схватила, как судорога – от полной неподвижности к неуловимо стремительному движению. Острие кортика, прострелив ее защиту, пробило в боку рваную дыру.
Она рванулась в отчаянную контратаку – и не успела. Он уже был недосягаем. Ее меч рубанул воздух.
Гвенну накрыл страх пополам с раскаянием. Все ее поражения тысячью рук взяли за горло: Чо Лу, не дотянувшийся до своего сердца на полу крепости, пустые глаза Паттика, зарубленный Быстрый Джак, погибший Король Рассвета, изорванные тела на палубе «Зари», гибнущий за баррикадами Андт-Кила Лейт, ослепленный на башне Валин – она и не знала, что он рядом, – отсев, который она отправила в зубы сларнам в Халову Дыру; наспех обученные кеттрал, брошенные ею против Балендина… В одно ужасное мгновение она увидела груду тел, все жизни, которые могла бы спасти, но не спасла, всех, кого она подвела. А почему?
По нерешительности. По слабости. По глупости. От страха.
Та сломленная девка в карцере была настоящая она – вот подлинная и мерзкая правда. Адер верно сказала. Те, кто на нее полагался, погибали, кто раньше, кто позже, и все потому, что она так долго строила из себя кого-то, кем не могла стать: разыгрывала то Анник, то Блоху, кого угодно, только не Гвенну Шарп.
А теперь играм конец.
Она медленно, обдуманно закрыла глаза. Она слышала Джонона: биение его крови, его сиплое дыхание, хруст камушков под его ногой, короткий посвист занесенного кортика. Ее сталь перехватила удар в дюймах от горла. Клинки задрожали, столкнувшись: меч против меча, напор против напора, воля против воли. Джонон налег, оттеснив ее на один неверный шаг, вновь толкая к поражению.
– Нет! – В ее сдавленном выдохе всхлип смешался с воем.
– Да, – сладко, как жених невесте, шепнул Джонон.
От его голоса яд в ней взметнулся, ударил во все возведенные ею преграды, во все стены хрупкого замка человечности. На миг она зависла – одинокая женщина, последняя защитница обреченного бастиона, – а потом, вскрикнув, как отдающий всего себя любовник, позволила стенам рухнуть.
Первыми пали законы: те неизменные воинские уставы, что держат в узде солдат всего мира.
За ними – цель задания.
Затем уроки, усвоенные у ног учителей, кривые понятия чести, гордости, справедливости.
Следом ее собственные опасения и предчувствия.
За ними – узы, которые, мнилось, связывали ее: с Анник, с Талалом, с Крысой, с отцом. Все равно они все умерли или скоро умрут. Узы верности лопались, как веревки взломанной ловушки.
Дальше – человеческие понятия добра и зла, жившие в ней так долго, что ощущались как собственные кости.
Все это она снесла для удара, чтобы то древнее, ужасающее, таившееся в глубине хлынуло в вены, подступило к горлу и, уже ничем не сдерживаемое, вырвалось в ночь воплем.
«Нет, – подумала она, теряя рассудок под этой жаркой и светлой силой. – Не воплем».
Вопли – для слабых и боязливых. То, что она ощущала сейчас, было противоположно боязни и слабости, противоположно вине, тревоге, стыду. Такими она всегда представляла настоящих кеттрал, идущих в бой, – Блоху, Давин Шалиль, Адамана Фейна. Не просто уверенными в себе – неколебимыми. Твердость, опирающаяся на широкую, глубокую и равнодушную, как море, силу.
Она наконец открыла глаза и увидела во взгляде Джонона подобие удивления.
– Вы… – заговорил он.
Закончить она не дала.
Это было так просто – легким поворотом кисти отбросить его кортик. Клинок соскользнул вниз, порезал ей бедро. Не важно. Боль – ничто, гаснущий уголек в темноте. Или боль – сама темнота и яркий, как солнце, бескрайний, как небо, огонь ее силы? Блаженство затмило мысли, не дало додумать.
Джонон открыл рот, но не нашел слов, когда она навалилась на него, сбила навзничь, повалилась вместе с ним, в падении отбросив клинки, обхватила его запястья. Он защищался кортиком, колотил ее рукоятью по плечам, по спине. Ее хохот отдавался от стен лощины. Смех чистой радости боя, радости испытания, к которому хоть раз – хоть один гребаный раз! – она была готова, более чем готова.
Джонон выронил клинок, попытался дотянуться до ее горла, оттолкнуть ее коленями. Она увернулась и навалилась ему на грудь, локтем прихватила затылок, плечо уперла в подбородок, жестоко заломив шею. Под ней вздымалась его грудь. Его дыхание обжигало ей ухо.
– Хочешь встать? – шепнула она.
Он ответил сдавленным мычанием.
– Нет?
Быстрее, чем захлопывается ловушка, она сдвинулась, забросила ногу, оседлала его грудь, всем весом придавив извивающееся тело. И взглянула вниз, ему в глаза. Зеленые, а в лунном свете – черные.
– Может, ты был прав, – сказала она. – Вместе мы вершили бы великие дела.
Он снова потянулся к ее горлу. Зря.
Гвенна поймала его за предплечье, притянула к себе, поджала колени к плечам и скатилась с него, распрямив локти, выгнув спину, упершись плечами в землю, а ногами – ему в плечо; почувствовала, как напрягся сустав, почувствовала, как Джонон силится свернуться в комок; прижала его коленями, стиснула бедра и, когда локтевой сустав порвался, не выдержав рывка, запрокинула голову, прикрыла глаза.
Она засмеялась. Отбросила его обмякшую руку.
Джонон – дурак, гребаный дурень! – пытался откатиться. Не дав ему выдохнуть, она снова насела, обхватила его ляжками, вбила пятки в промежность. Он хотел оттолкнуть их, но одной руки уже не было, а второй недостало силы. Она не спеша обхватила его локтем за шею, согнула руку, защелкивая замок.
Он выдавил одно слово – глухое, разбитое:
– Нет.
Гвенна улыбнулась, прижавшись виском к его виску.
– Да, первый адмирал, – пробормотала она, когда судорога свела его тело. – Да.
Она поднял руку, словно за луной потянулся.
– Да.
Рука упала, тело снова содрогнулось, и еще раз, и в третий, а потом замерло.
Она еще полежала, обнимая его, упиваясь вытекающей из его членов жизнью.
С вершин срывался холодный ветер. Горячил ей кожу. Она глубоко вдохнула, задержала в груди запах крови, пота, истерзанной плоти, выдохнула и вдохнула снова.
Джонон пахнул остро и сладко – потом, дубленой кожей, смертью, – но запах уже остывал.
Гвенна с ворчанием оттолкнула его тело, отбросила пинком, поднялась на ноги.
Восторг битвы, только что горевший так ярко, угасал, ускользал, оставляя после себя дыру, куда пробрался голод. Она оглядела мертвеца, подумала, не вырвать ли сердце, как он вырвал сердце Чо Лу, и отвернулась. Не то чтобы эта мысль показалась ей отвратительной – напротив, ей этого было мало. Этот человек мертв. Он ничто. Если бы она не поспешила убить Чента… Клинок в горло после всего, что он натворил? Слишком добрая смерть, слишком легкая. Вот были бы живы Чо Лу и Паттик…
Что-то в ней передернулось от этой мысли. Они были ей друзьями…
Нет. Не так. Они сражались на одной стороне, потому что, как и она, хотели выжить. Только сражались хуже ее.
Она засмеялась и встала на колени, чтобы подобрать мечи. Нога подламывалась.
Вот как! Она и не заметила, как глубоко укусил кортик Джонона. Гвенна отлепила влажную ткань штанины, пощупала края раны, потом до первого сгиба ввела палец внутрь. Боль вспыхнула маячным огнем. Она не сразу отняла палец, исследовавший очертания прокола, потом вытерла подушечку о черную рубаху и отдала кровавый салют адмиральскому трупу.
Рана ее задержит, и все равно Бхума Дхар не успеет закрыть дверь – она будет в кшештримской крепости раньше.
И снова в ней шевельнулось призрачное опасение. Прежде чем возвращаться, ей ведь полагалось что-то сделать. Что-то важное. Она повертела в голове эту мысль. Чент мертв. Вот он лежит, разинув рот звездам. Лури мертв. Джонон мертв. Все мертвы.
– Нет, – пробормотала она. – Не все.
Остался еще Бхума Дхар в крепости. Бхума Дхар, атаковавший «Зарю». Это он в ответе за бойню на корабле.
Со сломанной ногой он не боец, но он еще жив, а значит, его можно убить, чего не скажешь о бесполезных трупах под ногами. Капитан месяцами болтал ей про дави, пытался обратить в свою веру, донимал наставлениями – пора и ей кое-чему его научить. И еще Киля, если он вернулся в крепость, – этот кшештрим лгал ей с первой встречи у императора, подбирал слова так, чтобы скрыть правду, превратил их всех в стадо гребаных баранов. Сукин сын виновен в истреблении целого рода, отравил…
На этом слове она споткнулась.
Рука, повинуясь чужой воле, нырнула в карман.
Кольцо. Матцкел.
Вот что она должна сделать: надеть кольцо.
В кармане было пусто.
И тут раздался голос:
– Гвенна! Гвенна Шарп!
Слабый, но пронзительный зов разнесся по лощине.
Однажды Гвенна тонула в соленом просторе между островами. На учебном задании нырнула к затонувшему кораблю, проскользнула в трюм, а там в спешке взбаламутила ил, превратив мутноватую воду в густую непроглядную грязь. Она попыталась вернуться той же дорогой с палубы на палубу, но в темной круговерти утратила чувство направления. Дважды разбила лицо о переборки на месте, где ей запомнился свободный проход, сломала нос, заработала синяк под глазом. Но что боль в сравнении с тусклым свинцом, плавившимся у нее в легких? Она навсегда запомнила, как боролась с непослушными мускулами, стремившимися втянуть воздух из мира сплошной воды.
Увидев перед собой Крысу – взмокшую, выбеленную лунным светом, – Гвенна стала тонуть. Что-то в теле, что-то недоступное никакой мысли, силилось отозваться, снова и снова до боли напрягало душу, онемевшую, как тогда, – легкие в поисках чего-то вроде любви или милосердия, которых в ней не осталось ни капли. Она разом стала затонувшим кораблем и застрявшей в нем женщиной, пленом и пленницей, и мир, где она когда-то жила, – мир, где были свет, простор, воздух, – пропал под волной, которая должна была утопить ее, заполнить собой до отказа, но оставила одно: голод.
– Прости, – выдохнула Крыса. – Прости, что я ушла.
– Не… – едва выговорила Гвенна, потеряв остальные слова.
Не извиняйся?
Не уходи больше?
Не… Прошу тебя, глупая девчонка, не подходи ко мне близко?
Крыса несколько шагов проехала по осыпи, подняла глаза и уставилась – не на Гвенну, а к ней за спину, на распростертые тела Чента и Джонона. Девочка пошатнулась, словно ей стало дурно. На миг Гвенна увидела перед собой бездомного ребенка из пустого города на южной оконечности материка – одинокую девочку, чудом выжившую. А потом детское лицо хищно исказилось, и Крыса, зарычав, с невероятным проворством запрыгала по камням к Джонону, ударила труп ногой.
– Сдох! – визжала она, пиная мертвого. – Сдох!
Гвенна смотрела, как Крыса, упав на мертвеца, кинжалом бьет его в живот.
– Сдох! – вопила та.
Густой запах разорванных кишок наполнил воздух.
– Сдох!
Содержимое живота залило ей руки, брызнуло в лицо. Крыса не унималась.
– Сдох! Сдох! На хрен сдох!
Утомившись наконец, как рыба, затихающая на песке, она уставилась на изуродованный труп, поднялась и обернулась к Гвенне, тараща глаза, отдуваясь и скаля зубы, – уже не испуганное дитя, а такое же чудовище, как они все. Она бросилась вперед, еще сжимая в руке кинжал…
«Не нападет, – всхлипнуло что-то в груди у Гвенны. – Она не в себе, забыла, что в руке нож!»
Но слова медлительны и бессильны. Девчонка месяцами кидалась на Гвенну, пыталась достать ее клинком, и вот опять кинулась, вся в крови, как чудище из кошмара. Тут не до слов и не до мыслей. Гвенна легко, как вздохнула, перехватила руку с ножом в запястье и выкрутила.
– Хрен! – вскрикнула Крыса.
Ее дыхание пахло яростью.
Гвенна выкручивала руку все сильнее, заламывая в плече. В памяти горел вывернутый локоть Джонона. Промедли Крыса, и рука оторвется, как крылышко жареного цыпленка; разойдутся суставы и связки. Но девчонка не стала ждать. Она ушла в кувырок, перевернулась, продолжая движение Гвенны, неловко приземлилась на одно колено и выдернула еще скользкую от кишок Джонона руку.
На миг она застыла, припадая к земле, как бешеный зверь, как гребаная крыса, – глаза отражают лунный свет, смотрят…
«Хорошо, – улыбнулась Гвенна. – Значит, настоящий бой».
– Это не… Ты не… – Девочка растеряла слова, забыла чужую речь.
– Ты не знаешь, что я такое.
– Гвенна Шарп, – прошипела девочка сквозь оскал.
Имя задело что-то внутри, причинило боль. Гвенна отбросила его и двинулась вперед, загоняя Крысу в угол между двумя валунами. Она и сама приволакивала правую ногу, но боль стала далекой, ее перебил запах страха свирепой девчонки, дымный запах непокорности. Гвенна подняла руки. И поняла, что они пусты. Она забыла подобрать мечи. Все равно. Адмирала она забила голыми руками. Так даже лучше. Вернее.
– Почему ты так? – крикнула Крыса. – Гвенна! Почему?
Какой-то дальний уголок ее сознания обдумал вопрос.
Потому что ты на меня напала.
Потому что ты убийца, как мы все.
Потому что ты сделала меня слабой.
Вместо ответа она опустила руки, раскрыла объятия.
– Иди ко мне, Крыса. Все хорошо. – Она сложила губы в улыбку. – Извини. Иди сюда.
Девочка настороженно следила за ней и кинжал держала, как Гвенна ее учила.
– Нет.
Отказ отозвался в Гвенне вспышкой гнева. Она берегла эту девчонку – сколько дней берегла. Защищала от Джонона, от команды, от габбья, ото всех.
– Сюда, сучка!
– Нет. – В детских глазах блестели слезы. – Ты не…
Крыса мотнула головой, словно отгоняя страшный звон в ушах или голос, которому не могла поверить.
– Ты не Гвенна Шарп.
Эти слова ее остановили.
– Знаешь что, Крыса? – Она покачала головой, улыбаясь сквозь стиснутые зубы. – Я и не была никогда Гвенной Шарп.
– Была! – вскинулась девчонка. – Была на хрен!
– Нет. Гвенну Шарп я придумала. Сочинила, как сказку. Знаешь, что такое сказка?
Крыса таращилась на нее с боязливым недоумением.
– Это то, что рассказывают. Я рассказывала всем сказку про Гвенну Шарп. Я и себе рассказывала ту же сказку. Гвенна Шарп кадет. Гвенна Шарп кеттрал. Гвенна Шарп – непобедимая воительница. Гвенна Шарп справляется с любым делом.
– Убила большую птицу, – прошептала Крыса. – Убила адмирала.
– Вот это правда. – Гвенна погрозила ей пальцем. – Гвенна Шарп убивала. Она убивала сотнями, а знаешь почему? Я тебе скажу. Она убивала и убивала, потому что трусила, а убивая, казалась себе храброй. Она…
Надо отдать должное: девчонка за время от первых учебных схваток до этой облитой лунным светом минуты научилась держать взгляд пустым и тело неподвижным. Научилась не выдавать себя до самого начала атаки. Гвенна еще не закончила говорить, когда Крыса развернулась, оттолкнулась от камня за спиной, метнулась вперед и рубанула Гвенну по лицу под таким углом, что той, вместо перехвата запястья, пришлось отбивать локтем. Нож куснул до кости.
Гвенна стряхнула с себя боль, двумя руками притянула ребенка к себе, обхватила.
Крыса и не подумала сопротивляться. Ее тонкие ребрышки ходили ходуном, грудь вздымалась, втягивая воздух. Взрослого человека Гвенна давила бы бедрами, но Крыса не была взрослой. А в Гвенне ветром хамакша выла менкидокская мощь. Она дюйм за дюймом притягивала девочку вплотную, как на холодных ночевках в горах, прижимала, прижимала, лишая дыхания, пока в Крысе не остались одни кости, судороги да прогнувшиеся до хруста ребра.
И тогда Гвенну полоснуло по затылку кинжалами.
Так ей показалось: длинные горячие острия резанули по голове, проскребли по кости, а в ухо острой щепкой воткнулся визг.
Гвенна бросила девчонку, отскочила, вцепившись в повисшую на голове тяжесть и, нащупав мохнатые яростные лапы, оторвала их вместе с собственной кожей.
Крыса тоже визжала – на своем языке: «Что-то что-то что-то Ютака!»
Проклятая габбья!
Мир поглотила белая ярость. Гвенна взметнула тварь над головой и отшвырнула к дальней стене лощины.
С нее словно сняли скальп. По спине струилась кровь. Ничего. Ну убьет вместо одного чудовища двух. Тем лучше.
Чистая, яркая боль вспорола лодыжку. Нога подломилась при резком развороте.
Сухожилие! Крыса рассекла ей сухожилие.
Вырвавшийся из глотки вой был густым, как блевотина. Но и падая, Гвенна успела перевернуться, поймала девчонку за щиколотку и дернула к себе. Улыбка расколола ей лицо.
– Зря, – прошипела Гвенна в детское личико. – Надо было бежать. Бежать, пока могла.
По чумазым щекам Крысы текли слезы, но взгляд не дрогнул.
– Никогда не бежать.
Гвенна покачала головой, выкручивая тощую ногу в ожидании, когда хрустнет колено.
– Кто-то научил тебя полному дерьму, детка.
– Нет! – прорычала Крыса. – Меня учила Гвенна Шарп.
Девочка быстрее мысли полоснула по сжимавшей ее лодыжку руке, перерезав и связки на запястье.
– Гвенна Шарп учила меня так! – Она схватила обвисшую кисть и надела на палец Гвенны пламенно-холодное кшештримское кольцо. – Гвенна Шарп учила правильно. Гвенна Шарп учила хорошо. Гвенна Шарп учила всему, и ХРЕН Я ЕЕ ОТДАМ!

* * *

Очнувшись, Гвенна увидела луну уже в другой половине припорошенного облаками неба.
Ее била дрожь. Что-то врезалось в спину. Кожа на голове, чудилось, повисла клочьями. Плечо и бедро дергало. Кисть висела, как сломанная, и дергающая боль в лодыжке билась в такт сердцу. Но вся эта боль была песчинкой, почти затерявшейся в ледяном океане страдания.
Она зажмурилась, вздохнула, проглотила крик, задержала воздух в груди и выдохнула.
Боль самую малость отпустила.
Еще один вдох, который она выпускала по гребаному глоточку, пока наконец не решила, что дальше легкие справятся сами и не лопнут под напором. Боль, разумеется, никуда не делась: как там сказал Киль? В ней бушует война. Но теперь среди всех страданий нашлось местечко для мыслей, и Гвенна немедленно об этом пожалела.
Крыса. Она пыталась убить Крысу.
Воспоминание засело в горле, и Гвенна давилась им, как раскаленным камнем. Не замечая острых граней и жжения под ребрами, она перекатилась на бок, и ее стошнило.
Крыса – девятилетняя девочка, а Гвенна пыталась ее убить.
Открыв глаза, она увидела сидящую рядом девочку. Ее чудовище, авеша, пристроилось рядом. Девочка смотрела широко раскрытыми глазами и под луной казалась очень бледной. От нее несло страхом и вызовом, гневом и сожалением, растерянностью и гранитной решимостью нипочем не признавать, что она понятия не имеет, что теперь делать. Гвенне этот запах был отлично знаком. Она сама им всю жизнь давилась. Так пахла рыжая малявка с просвечивающими сквозь грязь веснушками, дожидаясь отца в доме у подножия Ромсдальских гор. Так пахла неуклюжая девчонка на Островах, знавшая, наверняка знавшая, что она медлительнее всех, и слабее, и глупее. Так пахла девушка, спустившаяся в Халову Дыру, чтобы потерять себя и снова найти хохочущей над трупом сларна. Так пахла неумелая командир крыла, когда у нее на глазах погибали друзья. Так пахла женщина, отказавшаяся тонуть, когда Джонон снова, снова и снова протаскивал ее под килем.
Слезы щипали глаза. Гвенна смотрела на девочку. Просто смотрела.
Крыса оскалила зубы.
– Ты вернулась? – требовательно спросила она.
Гвенна искала слова. Слов не было. Раскаяние ничего не значило. Меньше, чем ничего. Бывает вина, которой нет искупления.
– Ты вернулась? – чуть дрогнувшим голосом повторила девочка.
– Крыса… – Слезы залили Гвенне лицо. – Ох, Крыса.
– Не Крыса, – покачала головой девочка.
Она прикусила губу и придвинулась ближе, так чтобы можно было обнять. Чтобы можно было убить.
Гвенна потянулась бы к ней, но рука не слушалась. Крыса взяла бессильную кисть в свою руку и сжала.
– Как тебя зовут? – спросила Гвенна.
– Алашки.
Гвенна закрыла глаза. Красивое имя. Куда красивее того, что придумала она.
– Что это значит?
Крыса долго не отвечала. Ветер, врываясь в лощину, схватывал льдом промокшую черную форму. В мире не осталось тепла, кроме как в детской руке и, когда девочка наконец заговорила, – в ее голосе.
– Много бурь на моем берегу. В мой город. Большие бури. Молнии. Волны как горы. Они разбивают корабли, причалы, дома, улицы, всё. После бури много пропадает. Много ломается. Разбивается. Много уносит океан. Иногда океан отдает… плюет на берег. Алашки – такой человек… такая работа. Работа ходить по берегу после бури. Находить, что пропало, что разбито, возвращать обратно. Это мое имя. Алашки.
Смех хлынул из Гвенны, будто что-то порвалось в груди:
– Конечно, Алашки, как же иначе? Как же иначе, дерись оно конем?

Благодарности

Вот что забавно: это совсем не та книга, которую я закончил и готов был опубликовать (триста тысяч слов, полтора года работы), когда мой агент, Ханна Боуман, позвонила мне (в пятницу, в десять вечера), чтобы сказать, что она не годится. Такой звонок трудно принять, и, уверен, ей трудно было звонить, но Ханна была права, и я всегда буду ей благодарен за совет начать все сначала. Без нее книги, которую вы держите в руках, не существовало бы.
Джен Ганнелс взяла новый материал. Бросила его на наковальню и стала ковать. Она помогла мне найти в моем сюжете сильные стороны, о которых я не подозревал, снова и снова возвращала меня к сути того, что мне хотелось сказать.
Наконец, Сьюзен Бейкер, Гэвин Бейкер и Патрик Нойес, как всегда, готовы были читать, советовать, подстегивать и утешать. На этой книге повсюду отпечатки их пальцев, от первой до последней страницы.